Бродский. "Мрамор" (1982)

Публий. Звучит элегически.
Туллий. Это от избытка глаголов прошедшего времени.

Туллий. А так, что сажают только после того, как произведешь потомство. Примерно как раз, когда жена уже надоедает... Когда вообще уже почти все смысл теряет. Когда слово "пожизненно" смысл приобретает. Не раньше...

Туллий. ...В тоге что главное? Складки. Так сказать, мир в себе. Живет своей жизнью. Никакого отношения к реальности. Включая тогоносителя. Не тога для человека, а человек для тоги.

Туллий. Отражение. Нет лебедя без отражения. Или человека без биографии. Как сказано у поэта:
И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
любуясь красой своего двойника.
Публий. Это кто сказал?
Туллий. Не помню. Скиф какой-то. Наблюдательный они народ. Особенно по части животных.
[...]
Туллий. Жалко... сказанное поэтом неповторимо, а тобой - повторимо. То есть если ты не поэт, то твоя жизнь - клише. Ибо все - клише: рождение, любовь, старость, смерть, Сенат, война в Персии, Сириус и Канопус, даже цезарь. А про лебедя и двойника - нет.

Туллий. Зарезать, Публий, и легионер сумеет. И умереть за отечество тоже. И территорию расширить, и пострадать... Но все это клише. Это, Публий, уже было. Хуже того, это будет. По новой, то есть. В этом смысле, у истории вариантов мало. Потому что человек ограничен. Из него, как молока из коровы, много не выжмешь. Крови, например, только пять литров. Он, Публий, предсказуем. Как сказка про белого бычка. Как у попа была собака. Да капо аль финем. А поэт там начинает, где предшественник кончил. Это как лестница; только начинаешь не с первой ступеньки, а с последней. И следующую сам себе сколачиваешь... Например, в Скифии этой ихней кто бы теперь за перо ни взялся, с лебедя этого начинать и должен. Из этого лебедя, так сказать, перо себе выдернуть...

Туллий. Самоубийство, Публий, не выход, а слово "выход", на стенке написанное.

Туллий. А тебе не приходило в голову, душка Публий, что снотворное - и есть свобода? И что наоборот тоже.

Публий. Мир лучше вблизи рассматривать... Чем ближе, знаешь, тем чувства сильней обостряются.
Туллий. Только обоняние... Если ты по миру так стосковался, я могу и не спускать после себя в уборной.

Туллий. Потому что выигрыш (выпад) - мелодрама и проигрыш (снова выпад) - мелодрама. (Отступая под натиском Публия.) Побег - мелодрама, самоубийство - тоже. Время, Публий, большой стилист... (Наступает.)
Публий. Что же (защищаясь) не мелодрама?
Туллий. А вот (выпад) - фехтование. (Отступает назад.) Вот это движение - взад-вперед по сцене. Наподобие маятника. Все, что тона не повышает... Это и есть искусство... Все, что не жизни подражает, а тик-так делает... Все, что монотонно... и петухом не кричит... Чем монотонней, тем больше на правду похоже.

...Но свобода есть вариация на тему смерти. На тему места, где это случится. Иными словами, на тему гроба... А то здесь гроб уже - вот он. Неизвестно только - когда. Где - это ясно. Ясность меня, Туллий, как раз и пугает. Других - неизвестность. А меня - ясность.
Туллий. Да что плохого в этом помещении... Ну, перебрали, наверно, малость со скрытыми камерами. Так это только со свободой сходство усиливает... К тому же, кто знает, может, ты и прав, может, и вправду нам все это просто показывают. И скорей всего - в записи. Вполне возможно, что все это суть условность. Будь это реальностью, не вызывало б столько эмоций.
Публий. Тут я и умру - реальность это или условность...
Туллий. Это и есть недостаток пространства, Публий, это и есть... Главный, я бы сказал... Что в нем существует место, в котором нас не станет... Потому, видать, ему столько внимания и уделяют.
Публий. Ну, у Времени тоже такие места есть. Сколько влезет...
Туллий. У Времени, Публий, есть все, кроме места. Особенно с тех пор, как числа отменили... А пространство... любая его точка может стать... Поэтому его так и живописуют. Все эти пейзажи и ландшафты. Этюды с натуры. Чистое подсознание... Со Временем этот номер не проходит... Так, разве что портрет там или натюрморт...

проза и эссе

Бродский «Об одном стихотворении» (1981) и "Скорбная муза" (1982)

Оплакивая потерю (любимого существа, национального героя, друга или властителя дум), автор зачастую оплакивает - прямым, косвенным, иногда бессознательным образом - самого себя, ибо трагедийная интонация всегда автобиографична.
Иными словами, в любом стихотворении "На смерть" есть элемент автопортрета.

При этом хотелось бы отметить, что Цветаева - поэт чрезвычайно искренний, вообще, возможно, самый искренний в истории русской поэзии. Она ни из чего не делает тайны, и менее всего - из своих эстетических и философских кредо, рассыпанных в ее стихах и прозе с частотой личного местоимения первого лица единственного числа.

Лучше других на вопрос "Для кого вы пишете?" ответил Игорь Стравинский: "Для себя и для гипотетического alter ego".

Цветаева идет еще дальше и в стихотворении "Тоска по родине" заявляет:
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично - на каком
Непонимаемой быть встречным.

Формально Цветаева значительно интересней всех своих современников, включая футуристов, и ее рифмовка изобретательней пастернаковской. Наиболее ценно, однако, что ее технические достижения продиктованы не формальными поисками, но являются побочным - то есть естественным - продуктом речи, для которой важнее всего ее предмет.

Цветаева - поэт весьма реалистический, поэт бесконечного придаточного предложения, поэт, не позволяющий ни себе, ни читателю принимать что-либо на веру.

«Об одном стихотворении» (1981)

**
Написанные по разным поводам, рожденные жизнью или воображением, стихи стилистически однородны, так как любовное содержание ограничивает возможности формального поиска. То же относится к вере. В конце концов у человечества не так много способов для выражения сильных чувств, что, кстати, объясняет возникновение ритуалов.

Тема смерти - лакмус поэтической этики. Жанром "In memoriam" часто пользуются для выражения жалости к себе, для упражнений в метафизике, доказывающих подсознательное превосходство уцелевшего перед павшим, большинства (живых) перед меньшинством (мертвых).

"Скорбная муза" (1982)

Проза и эссе

Бродский: Надежда Мандельштам (1899 - 1980). Некролог

Потому что если любовь и можно чем-то заменить, то только памятью. Запоминать - значит восстанавливать близость.

Восприятие, вот что делает действительность значимой. И есть иерархия восприятии (и, соответственно, значимостей), увенчанная восприятиями, добываемыми при помощи призм наиболее чувствительных и тонких. Есть только один мастер, способный придать призмам подобную тонкость и чувствительность - это культура, цивилизация, с ее главным инструментом - языком. Оценка действительности, производимая сквозь такую призму, приобретение которой есть общая цель для всех представителей человеческого рода, стало быть, наиболее точна, возможно даже, наиболее справедлива. (Вопли "Нечестно!" и "Элитаризм!", коими вышесказанное может быть встречено, и прежде всего в наших университетах, не следует принимать во внимание, ибо культура элитарна по определению, и применение демократических принципов к сфере познания чревато знаком равенства между мудростью и невежеством.)

Это гнусная ложь, что великому искусству необходимо страдание. Страдание ослепляет, оглушает, разрушает, зачастую оно убивает.

1981

Проза и эссе

Бродский. "О тирании" (1980)

Старик, борющийся за то, чтобы избежать позора и неудобств, которые особенно неприятны в его возрасте, по крайней мере, вполне предсказуем. Сколь бы гнусным и злым ни выглядел он в этой борьбе, она не отражается ни на внутренней структуре пирамиды, ни на ее вовне падающей тени. Да и те, с кем он борется, соперники, вполне заслуживают жестокого обращения, хотя бы за тавтологичность их амбиций при разнице в возрасте. Ибо политика есть не что иное, как чистейшая геометрия, объединенная с законом джунглей.

Ибо новые тираны всегда привносят новую смесь лицемерия и жестокости.
Одни больше нажимают на жестокость, другие на лицемерие. Вспомним Ленина, Гитлера, Сталина, Мао, Кастро, Каддафи, Хомейни, Амина и проч. Они всегда намного превосходят своих предшественников и по-новому выкручивают руки своим гражданам, как, впрочем, и мозги наблюдателям. Для антрополога, наблюдающего со стороны (и на весьма значительном расстоянии, конечно), такой тип развития представляет большой интерес, ибо расширяет наши представления о возможностях человечества как вида.

Люди становятся тиранами не потому, что испытывают к этому призвание, но и не по чистой случайности. Человек с подобным призванием обычно предпочитает короткий путь и тиранит собственную семью, тогда как настоящие тираны обычно застенчивы и вообще ужасно скучны в быту. Орудие тирании - политическая партия (или армия, чья структура не отличается от партийной), ибо для того, чтобы забраться на вершину чего-то, нужно иметь нечто, чему свойственна вертикальная топография.
В отличие от горы или, лучше сказать, небоскреба, партия по существу - фиктивная реальность, изобретенная интеллектуальными (или обыкновенными) безработными. Они приходят в этот мир и обнаруживают, что его физическая реальность, его горы и небоскребы, все уже заняты. Таким образом перед ними выбор - ждать, пока в старой системе освободится место, или создать свою новую, альтернативную. Последний способ представляется им более стремительным, хотя бы потому, что можно начинать не откладывая. Создание партии - уже самодостаточное занятие, и при этом всепоглощающее. Оно, конечно, не приносит немедленных плодов; но с другой стороны, работа
нетрудная и для психики весьма комфортабельная ввиду невнятности устремлений.
Для того, чтобы скрыть свое чисто демографическое происхождение, партия обычно создает себе идеологию и мифологию. В общем, новая реальность всегда создается по образцу старой, подражая существующим структурам. При помощи такой техники одновременно скрывается недостаток воображения и всему предприятию придается некая дымка подлинности. Вот, кстати, почему эта публика так обожает реалистическое искусство. Вообще отсутствие воображения подлиннее, чем его наличие. Жужжащая скука программы партии, серый, неприметный вид ее вождей привлекают массы как собственное отражение. В эпоху перенаселенности зло (равно как и добро) так же посредственны, как их субъекты. Хочешь быть тираном - будь скучен.

В начале века, в период расцвета политических партий, были и дополнительные удовольствия - выпустить, скажем, какую ни на есть брошюрку, удрать от полицейского, произнести зажигательную речь на подпольном съезде, отдохнуть за партийный счет в Швейцарских Альпах или на Французской Ривьере. Теперь все это в прошлом: острые проблемы, фальшивые бороды, штудирование Маркса. Все, что осталось, - это ожидание повышения, бесконечная волокита, картотеки и выискивание тех, на кого можно положиться.
Даже язык за зубами держать неинтересно, потому что все равно с него не сорвется ничего достойного внимания подслушивающих устройств, которыми начинены стены вокруг тебя.

...как ни хитри и каким бы кристально чистым ни было твое личное дело, раньше шестидесяти в политбюро не попадешь. А в этом возрасте жизнь уже абсолютно необратима, и тот, кто ухватился за бразды правления, разожмет кулаки только для панихидной свечи.

Если вдуматься, перемены внутри партии - это единственная форма воскрешения, нам доступная.

Давно прошло время орлиных профилей, бород клинышком или лопатой, усов наподобие моржовых или вроде зубной щетки, скоро и брови уйдут в прошлое.
Все же есть нечто завораживающее в этих пустых, серых, ничем не замечательных лицах: они выглядят как все, что почти придает им оттенок подпольности; они одинаковы, как трава. Визуальное однообразие дает дополнительную глубину принципу "народного правительства": здесь правят никто.

Проза и эссе

Бродский. "Власть стихий. О Достоевском" (1980)

Однако великим писателем Достоевский стал не из-за неизбежных сюжетных хитросплетений и даже не из-за уникального дара к психологическому анализу и состраданию, но благодаря инструменту или, точнее говоря, физическому составу материала, которым он пользовался, т. е. благодаря русскому языку.

Из беспорядочной русской грамматики Достоевский извлек максимум. В его фразах слышен лихорадочный, истерический, неповторимо индивидуальный ритм, и по своему содержанию и стилистике речь его - давящий на психику сплав беллетристики с разговорным языком и бюрократизмами. Конечно, он всегда торопился. Подобно своим героям, он работал, чтобы свести концы с концами, перед ним все время маячили кредиторы и издательские сроки. При этом хочется отметить, что для человека, загнанного сроками, он чрезвычайно часто отклонялся от темы: можно даже утверждать, что его отступления часто продиктованы самим языком, а не требованиями сюжета. Проще говоря: читая Достоевского, понимаешь, что источник потока сознания - вовсе не в сознании, а в слове, которое трансформирует сознание и меняет его русло.
Нет, он не был жертвой языка; однако проявленный им пристрастный интерес к человеческой душе далеко выходит за пределы русского православия, с которым он себя отождествлял: синтаксис в гораздо большей, чем вера, степени определил характер этого пристрастия.

1980

Проза и эссе

[О Достоевском - Набоков в лекциях; 1, 2]

"Поэт и проза": Бродский о Цветаевой (1979)

За малыми исключениями, все более или менее крупные писатели новейшего времени отдали дань стихосложению. Одни - как, например, Набоков - до конца своих дней стремились убедить себя и окружающих, что они все-таки - если не прежде всего - поэты.

Неизвестно, насколько проигрывает поэзия от обращения поэта к прозе; достоверно только, что проза от этого сильно выигрывает.
Может быть, лучше, чем что-либо другое, на вопрос, почему это так, отвечают прозаические произведения Марины Цветаевой. Перефразируя Клаузевица, проза была для Цветаевой всего лишь продолжением поэзии, но только другими средствами (т. е. тем, чем проза исторически и является).
Повсюду - в ее дневниковых записях, статьях о литературе, беллетризованных воспоминаниях - мы сталкиваемся именно с этим: с перенесением методологии поэтического мышления в прозаический текст, с развитием поэзии в прозу. Фраза строится у Цветаевой не столько по принципу сказуемого, следующего за подлежащим, сколько за счет собственно поэтической технологии: звуковой аллюзии, корневой рифмы, семантического enjambement, etc. То есть читатель все время имеет дело не с линейным (аналитическим) развитием, но с кристаллообразным (синтетическим) ростом мысли. Для исследователей психологии поэтического творчества не отыщется, пожалуй, лучшей лаборатории:
все стадии процесса явлены чрезвычайно крупным - доходящим до лапидарности карикатуры - планом. "Чтение, - говорит Цветаева, - есть соучастие в творчестве". Это, конечно же, заявление поэта: Лев Толстой такого бы не сказал. В этом заявлении чуткое - по крайней мере, в меру настороженное - ухо различит чрезвычайно приглушенную авторской (и женской к тому же) гордыней нотку отчаяния именно поэта, сильно уставшего от все возрастающего - с каждой последующей строчкой - разрыва с аудиторией. И в обращении поэта к прозе - к этой априорно "нормальной" форме общения с читателем - есть всегда некий мотив снижения темпа, переключения скорости, попытки объясниться, объяснить себя. Ибо без соучастия в творчестве нет постижения: что есть постижение как не соучастие? Как говорил Уитмен: "Великая поэзия возможна только при наличии великих читателей". Обращаясь к прозе, Цветаева показывает своему читателю, из чего слово – мысль - фраза состоит; она пытается - часто против своей воли - приблизить читателя к себе; сделать его равновеликим.
Есть и еще и одно объяснение методологии цветаевской прозы. Со дня возникновения повествовательного жанра любое художественное произведение - рассказ, повесть, роман - страшатся одного: упрека в недостоверности. Отсюда - либо стремление к реализму, либо композиционные изыски. В конечном счете, каждый литератор стремится к одному и тому же: настигнуть или удержать утраченное или текущее Время. У поэта для этого есть цезура, безударные стопы, дактилические окончания; у прозаика ничего такого нет.
Обращаясь к прозе, Цветаева вполне бессознательно переносит в нее динамику поэтической речи - в принципе, динамику песни, - которая сама по себе есть форма реорганизации Времени. (Уже хотя бы по одному тому, что стихотворная строка коротка, на каждое слово в ней, часто - на каждый слог, приходится двойная или тройная семантическая нагрузка. Множественность смыслов предполагает соответственное число попыток осмыслить, т. е. множество раз; а что есть раз как не единица Времени?). Цветаева, однако, не слишком заботится об убедительности своей прозаической речи: какова бы ни была тема повествования, технология его остается той же самой. К тому же, повествование ее, в строгом смысле, бессюжетно и держится, главным образом, энергией монолога. Но при этом она, в отличие как от профессиональных прозаиков, так и от других поэтов, прибегавших к прозе, не подчиняется пластической инерции жанра, навязывая ему свою технологию, навязывая себя. Происходит это не от одержимости собственной персоной, как принято думать, но от одержимости интонацией, которая ей куда важнее и стихотворения, и рассказа.
Эффект достоверности повествования может быть результатом соблюдения требований жанра, но может быть и реакцией на тембр голоса, который повествует. Во втором случае и достоверность сюжета и самый сюжет отходят в сознании слушателя на задний план как дань, отданная приличиям. За скобками остаются тембр голоса и его интонация. На сцене создание такого эффекта требует дополнительной жестикуляции; на бумаге - т. е. в прозе - он достигается приемом драматической аритмии, чаще всего осуществляемой вкраплением назывных предложений в массу сложноподчиненных. В этом одном уже видны элементы заимствования у поэзии. Цветаева же, которой ничего и ни у кого заимствовать не надо, начинает с предельной структурной спрессованности речи и ею же кончает. Степень языковой выразительности ее прозы при минимуме типографских средств замечательна. Вспомним авторскую ремарку к характеристике Казановы в ее пьесе "Конец Казановы": "Не барственен - царственен". Представим себе теперь, сколько бы ушло бы на это у Чехова.

Литература, созданная Цветаевой, есть литература "надтекста", сознание ее если и "течет", то в русле этики; единственное, что сближает ее стиль с телеграфным, это главный знак ее пунктуации - тире, служащий ей как для обозначения тождества явлений, так и для прыжков через само собой разумеющееся. У этого знака, впрочем, есть и еще одна функция: он многое зачеркивает в русской литературе XX века.
"Марина часто начинает стихотворение с верхнего "до", - говорила Анна Ахматова. То же самое, частично, можно сказать и об интонации Цветаевой в прозе. Таково было свойство ее голоса, что речь почти всегда начинается с того конца октавы, в верхнем регистре, на его пределе, после которого мыслимы только спуск или, в лучшем случае, плато. Однако настолько трагичен был тембр ее голоса, что он обеспечивал ощущение подъема, при любой длительности звучания. Трагизм этот пришел не на биографии: он был до. Биография с ним только совпала, на него - эхом - откликнулась. Он, тембр этот, явственно различим уже в "Юношеских стихах":
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я - поэт...

Это уже не рассказ про себя: это - отказ от себя. Биографии не оставалось ничего другого, кроме как следовать за голосом, постоянно от него отставая, ибо голос - перегонял события: как-никак, скорость звука. Опыт вообще всегда отстает от предвосхищения.

По существу, вся цветаевская проза, за исключением дневниковых записей, ретроспективна; ибо только оглянувшись и можно перевести дыхание.

Отбрасывание лишнего, само по себе, есть первый крик поэзии - начало преобладания звука над действительностью, сущности над существованием: источник трагедийного сознания. По этой стезе Цветаева прошла дальше всех в русской и, похоже, в мировой литературе. В русской, во всяком случае, она заняла место чрезвычайно отдельное от всех - включая самых замечательных -современников, отгородившись от них стеной, сложенной из отброшенного лишнего. Единственный, кто оказывается с ней рядом - и, прежде всего, именно как прозаик, - это Осип Мандельштам. Параллелизм Цветаевой и Мандельштама как прозаиков и в самом деле замечателен: "Шум времени" и "Египетская марка" могут быть приравнены к "Автобиографической прозе", "Статьи о поэзии" и "Разговор о Данте" - к цветаевским литературным эссе; и "Поездка в Армению" и "Четвертая проза" - к "Страницам из дневника".
Стилистическое сходство - внесюжетность, ретроспективность, языковая и метафорическая спрессованность - очевидно даже более, чем жанровое, тематическое, хотя Мандельштам и несколько более традиционен.
Было бы, однако, ошибкой объяснять эту стилистическую и жанровую близость сходством биографий двух авторов или общим климатом эпохи. Биографии никогда наперед неизвестны, также как "климат" и "эпоха" - понятия сугубо периодические. Основным элементом сходства прозаических произведений Цветаевой и Мандельштама является их чисто лингвистическая перенасыщенность, воспринимаемая как перенасыщенность эмоциональная, нередко таковую отражающая. По "густоте" письма, по образной плотности, по динамике фразы они настолько близки, что можно заподозрить если не кровные узы, то кружковщину, принадлежность к общему -изму. Но если Мандельштам и был
акмеистом, Цветаева никогда ни к какой группе не принадлежала, и даже наиболее отважные из ее критиков не сподобились нацепить на нее ярлык.

…такова основа цветаевской поэтики. Ей всегда не хватает места: ни в стихотворении, ни в прозе; даже ее наиболее академически звучащие эссе - всегда как вылезающие за порог объятья.

В обыденной жизни рассказать тот же самый анекдот дважды, трижды - не преступление. На бумаге же позволить это себе невозможно: язык заставляет вас сделать следующий шаг - по крайней мере, стилистически.

И постольку, поскольку литература является лингвистическим эквивалентом мышления, Цветаева, чрезвычайно далеко заведенная речью, оказывается наиболее интересным мыслителем своего времени.

Что же касается современников, то, если б не отсутствие тому документальных свидетельств, естественно было бы предположить близкое знакомство с трудами Льва Шестова. Увы, таковых свидетельств нет, или число их совсем ничтожно, и единственный русский мыслитель (точней: размыслитель), чье влияние на свое творчество - в ранней, впрочем, стадии - Марина Цветаева открыто признает, это Василий Розанов. Но если такое влияние действительно и имело место, то его следует признать сугубо стилистическим, ибо нет ничего более полярного розановскому восприятию, чем жестокий, временами - почти кальвинистский дух личной ответственности, которым проникнуто творчество зрелой Цветаевой.

Как в стихах, так и в прозе мы все время слышим монолог; но это не монолог героини, а монолог как результат отсутствия собеседника. Особенность подобных речей в том, что говорящий - он же и слушатель.

1979

Проза и ээсе

"Посвящается позвоночнику": Бродский - о путешествии в Бразилию (1978)

Что действительно странно при таком вождении, так это численность местного населения. Местный шофер - это помесь Пеле и камикадзе.

Двух-трехкилометровая полоса земли между океаном и скальным нагромождением вся заросла сооружениями, а ля этот идиот Корбюзье.

...все побережье Бразилии - один непрерывный пляж от экватора до Патагонии. С вершины Корковадо - скалы, доминирующей над городом и увенчанной двадцатиметровой статуей Христа (подаренной городу ни кем иным как Муссолини)...

В ясную погоду у вас впечатление, что все ваши самые восхитительные грезы суть жалкое, бездарное крохоборство недоразвитого воображения. Боюсь, что пейзажа, равного здесь увиденному, не существует.
Поскольку я пробыл там всего неделю, все, что я говорю, не выходит, по определению, за рамки первого впечатления. Отметив сие, я могу только сказать, что Рио есть наиболее абстрактное (в смысле культуры, ассоциации и проч.) место. Это город, где у вас не может быть воспоминаний, проживи вы в нем всю жизнь. Для выходца из Европы Рио есть воплощение биологической нейтральности. Ни один фасад, ни одна улочка, подворотня не вызовут у вас никаких аллюзий. Это город - город двадцатого века, ничего викторианского, ничего даже колониального. За исключением, пожалуй, здания пассажирской пристани, похожей одновременно на Исаакиевский собор и на вашингтонский Капитолий. Благодаря этому безличному (коробки, коробки и коробки), имперсональному своему характеру, благодаря пляжам, адекватным в своих масштабах и щедрости, что ли, самому океану, благодаря интенсивности, густоте, разнообразию и совершенному несовпадению, несоответствию местной растительности всему тому, к чему европеец привык, Рио порождает ощущение полного бегства от действительности - как мы ее привыкли себе представлять.
Всю эту неделю я чувствовал себя, как бывший нацист или Артюр Рембо: все позади - и все позволено.
Может быть даже, говорил я себе, вся европейская культура, с ее соборами, готикой, барокко, рококо, завитками, финтифлюшками, пилястрами, акантами и проч., есть всего лишь тоска обезьяны по утраченному навсегда лесу.

Мне интересен этот континент и эта страна в частности; но боюсь, что я видел уже на этом свете больше, чем осознал. Дело даже не в состоянии здоровья. В конце концов, это было бы даже занятно для русского автора - дать дуба в джунглях. Но невежество мое относительно южной тематики столь глубоко, что даже самый трагический опыт вряд ли просветил бы меня хоть на йоту. Есть нечто отвратительное в этом скольжении по поверхности с фотоаппаратом в руках, без особенной цели. В девятнадцатом веке еще можно было быть Жюль Верном и Гумбольдтом, в двадцатом следует оставить флору и фауну на их собственное усмотрение. Во всяком случае, я видел Южный Крест и стоял лицом к солнцу в полдень, имея запад слева и восток - справа. Что до нищеты фавел, то да простят мне все те, кто на прощение способен, она - нищета эта - находится в прямой пропорции к неповторимости местного пейзажа. На таком фоне (океана и гор) социальная драма воспринимается скорее как мелодрама не только ее зрителями, но и самими жертвами. Красота всегда немного обессмысливает действительность; здесь же она составляет ее - действительности - значительную часть.

Нервный человек не должен - да и не может - вести дневниковые записи.

Но - и, быть может, это главное - сущность всех моих путешествий (их, так сказать, побочный эффект, переходящий в их сущность) состоит в возвращении сюда, на Мортон-стрит: во все более детальной разработке этого нового смысла, вкладываемого мною в "домой". Чем чаще возвращаешься, тем конкретней становится эта конура. И тем абстрактней моря и земли, в которых ты странствуешь.

Что "Сто лет одиночества" - тот же Томас Вулф, к-рого - так уж мне не повезло - я как раз накануне "ста лет" прочел, и это ощущение "переогромленности" тотчас было узнаваемо.

(тут я вспомнил милюковское: "Почему Евразия? Почему - учитывая географич. пропорцию - не Азеопа?")

Среди делегатов было два совершенно замечательных сволочных экземпляра: пожилая стукачка из Болгарии и подонистый пожилой литературовед из ГДР. Она говорила по-английски, он по-немецки и по-французски, и ощущение от этого было (у меня, во всяком случае) фантастическое: загрязнение цивилизации.

1978

Бродский, Проза и эссе

Бродский - о поэзии Эудженио Монтале

В отличие от жизни произведение искусства никогда не принимается как нечто само собой разумеющееся: его всегда рассматривают на фоне предтеч и предшественников.

Я спустился, дав тебе руку, по крайней мере по миллиону
лестниц,
и сейчас, когда тебя здесь нет, на каждой ступеньке -
пустота.
И все-таки наше долгое странствие было слишком коротким.
Мое все еще длится, хотя мне уже не нужны
пересадки, брони, ловушки,
раскаяние тех, кто верит,
что реально лишь видимое нами.
Я спустился по миллиону лестниц,
дав тебе руку,
не потому, что четыре глаза, может, видят лучше.
Я спустился по ним с тобой, потому что знал, что из нас двоих
единственные верные зрачки, хотя и затуманенные,
были у тебя.

В конечном счете поэзия сама по себе - перевод; или, говоря иначе, поэзия - одна из сторон души, выраженная языком. Поэзия – не столько форма искусства, сколько искусство - форма, к которой часто прибегает поэзия. В сущности, поэзия - это артикуляционное выражение восприятия, перевод этого восприятия на язык во всей его полноте - язык в конечном счете есть наилучшее из доступных орудий.

Последнее из "Новых стихов" звучит так:

В заключение
Я поручаю моим потомкам
на литературном поприще - если
таковые будут, -
что маловероятно, зажечь
большой костер из всего, что относится к
моей жизни, моим действиям, моим бездействиям.
Я не Леопарди, оставлю мало огню,
жить на проценты - уже слишком много.
Я жил на пять процентов, не превышайте
дозу. А впрочем,
счастливому - счастье.

Бродский, В тени Данте (поэзия Эудженио Монтале)
1977

Бродский о Мандельштаме: Сын цивилизации (1977)

Произведение искусства всегда претендует на то, чтобы пережить своего создателя. Перефразируя философа, можно сказать, что сочинительство стихов тоже есть упражнение в умирании. Но кроме чисто языковой необходимости побуждает писать не беспокойство о тленной плоти, а потребность освободить от чего-то свой мир, свою личную цивилизацию, свой несемантический континуум. Искусство - это не лучшее, а альтернативное существование; не попытка избежать реальности, но, наоборот, попытка оживить ее. Это дух, ищущий плоть, но находящий слова.

Петербург десятых годов был Александрией. Это "окно в Европу", как прозвали Петербург добрые люди в эпоху Просвещения, этот "самый умышленный город в мире", как позднее определил его Достоевский, лежащий на широте Ванкувера, в устье реки, равной по ширине Гудзону между Манхеттеном и Нью-Джерси, был и есть прекрасен тем типом красоты, что бывает вызвана безумием - или попыткой это безумие сокрыть.

Нет хора, которому бы это понравилось, и эстетическая обособленность приобретает физические параметры. Как только человек создает собственный мир, он становится инородным телом, в которое метят все законы: тяготения, сжатия, отторжения, уничтожения.

Но каждый поэт, сколько бы он ни писал, передает в своем стихе, выражаясь физически или статистически, самое большее - одну десятую собственной жизненной реальности. Остальное обычно окутано тьмой. Если какие свидетельства современников и сохраняются, они содержат зияющие пробелы, не говоря об иных углах зрения, искажающих предмет.

Есть некая ужасающая логика в местоположении концлагеря, где погиб Осип Мандельштам в 1938 году: под Владивостоком, в тайниках подчиненного государству пространства. Из Петербурга в глубь России дальше двигаться некуда.

Если честно, я не знаю ничего в мировой поэзии, что может сравниться с откровением четырех строк из "Стихов о неизвестном солдате", написанных за год до смерти:
Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей -
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей...

Грамматика почти отсутствует, но это не модернистский прием, а результат невероятного душевного ускорения, которое в другие времена отвечало откровениям Иова и Иеремии. Этот размол скоростей является в той же мере автопортретом, как и невероятным астрофизическим прозрением.

Проза и эссе

Бродский, из эссе "На стороне Кавафиса" (1977)

Бессобытийность жизни Кавафиса была такова, что он ни разу не издал книжки своих стихов. Он жил в Александрии, писал стихи (изредка печатал их на feuilles volantes [Отдельные листки, листы из блокнота (франц.)], брошюрками или листовками, крайне ограниченным тиражом), толковал в кафе с местными или заезжими литераторами, играл в карты, играл на скачках, посещал гомосексуальные бордели и иногда наведывался в церковь.
Каждый поэт теряет в переводе, и Кавафис не исключение. Исключительно то, что он также и приобретает.

Кавафис прибегает к намеренно "бедным" средствам, к использованию слов в их первичных значениях, чтобы еще усилить эту экономию. Так, например, он называет изумруды "зелеными", а тела описывает как "молодые и красивые".
... собственное отношение Кавафиса к всевозможным избитым подходам к теме Греции: мифо- и герое-производство, националистический зуд и т. д. - свойственные столь многим художникам слова, как соотечественникам Кавафиса, так и иноземцам.
Александрия Кавафиса - это не вполне графство Йокнапатофа, не Тильбюри-таун или Спун-ривер [Йокнапатофа - название округа у Фолкнера: Тильбюри-таун – название городка в штате Мэн у американского поэта Робинсона (Edwin Arlington Robinson, 1869--1935); Спун-ривер - название городка, где жили обитатели кладбища, о которых говорит Edgar Lee Masters (1869--1950) в Spoon River Anthology (1915).]. Это прежде всего запущенный, безрадостный мир, на той стадии упадка, когда чувство горечи ослабляется привычностью разложения. В некотором отношении открытие Суэцкого канала в 1869 году сделало больше для уничтожения блеска Александрии, чем римское владычество, внедрение христианства и арабское вторжение, вместе взятые: судоходство, основа александрийской экономики, почти полностью передвинулось в Порт-Саид.

Человек есть продукт чтения; поэт - тем более. Кавафис в этом смысле - греческая, римская и византийская (в особенности Пселл) библиотека.

Что удерживает нас от утверждения, что решение Кавафиса остаться в Александрии было, так сказать, типично греческим (повиновение Року, сюда его поместившему; повиновение Паркам), это собственное Кавафиса отвращение к мифологизированию; а со стороны читателя, возможно, также понимание, что всякий выбор есть по существу бегство от свободы.

Девяносто процентов лучшей лирики написано postcoitum, как и в случае Кавафиса. Каков бы ни был сюжет его стихов, они всегда написаны ретроспективно. Гомосексуальность как таковая побуждает к самоанализу сильнее, чем гетеросексуальность. Я думаю, что "гомо" концепция греха куда более разработана, чем "нормальная" [Другая трудность для переводчика: в современном русском языке нет стилистически нейтральных разговорных синонимов громоздким "гомосексуальный", "гетеросексуальный"; имеющиеся словечки принадлежат жаргонам и имеют пежоративный характер, в отличие от общеупотребительных в современном американском "gay - straight" (ср. Неразработанность терминологии для теории метафоры) ] концепция: "нормальные" люди обеспечены, по крайней мере, возможностью мгновенного искупления посредством брака или других социально приемлемых форм постоянства. Гомосексуальная же психология, как и психология любого меньшинства, сильна своей нюансированностью и доводит личную уязвимость до такой степени, что происходит ментальный поворот на 180 градусов, в результате которого оборона может перейти в нападение. В некотором роде гомосексуальность есть норма чувственного максимализма, который впитывает и поглощает умственные и эмоциональные способности личности с такой полнотой, что "прочувствованная мысль", старый товарищ Т. С. Элиота, перестает быть абстракцией. Гомосексуальная идея жизни в конечном счете, вероятно, более многогранна, чем гетеросексуальная. Идея эта, рассуждая теоретически, дает идеальный повод для писания стихов, хотя в случае Кавафиса этот повод есть не более чем предлог.
То, что засчитывается в искусстве, это не сексуальные склонности, конечно, но то, что из них создано. Только поверхностный или пристрастный критик зачислит стихи Кавафиса в попросту "гомосексуальные" или сведет дело к его "гедонистическим пристрастиям". Любовные стихи Кавафиса написаны в том же духе, что и его исторические стихотворения. Ретроспективная природа автора такова, что зачастую возникает даже ощущение, что "удовольствия" - одно из наиболее часто употребляемых Кавафисом слов при воспоминании о сексуальных контактах - были "бедными", почти в том же смысле, как реальная Александрия, согласно Кели, была бедным остатком чего-то грандиозного.
Главный герой этих лирических стихов - чаще всего одинокий, стареющий человек, презирающий свой собственный облик, обезображенный тем же самым Временем, которое изменило и столь многое другое, что было основным в его существовании.
Единственное имеющееся в распоряжении человека средство, чтобы справляться с временем, есть память; именно его исключительная, чувственно-историческая память создает своеобразие Кавафиса. Механика любви как таковая предполагает существование своего рода моста между чувственным и духовным - предположение, доводящее порою до обожествления любви, ибо идея запредельной жизни присутствует не только в наших совокуплениях, но и в наших разлуках. Как ни парадоксально, в том, что касается этой эллинской "особой любви", стихи Кавафиса, в которых лишь en passant [Мимоходом, между прочим (франц.)] затрагиваются традиционные уныние и тоска, являются попытками (или, вернее, сознательными неудачами) воскресить тени некогда любимых. Или - их фотографиями. Критики Кавафиса пытаются одомашнить его мировоззрение, принимая безнадежность за беспристрастность, а понимание бессмысленности всего сущего - за иронию. Любовные стихи Кавафиса следует назвать не "трагичными", но ужасающими: ибо в трагедии речь идет о fait accompli ["Свершившийся факт" -- юридический термин (франц.)], в то время как ужас есть продукт воображения (безразлично, куда направленного: в будущее или в прошлое). Чувство утраты у него куда острее, чем чувство обретения, просто-напросто потому, что опыт разлуки несравненно длительнее, чем пребывания вместе.

1977
* Авторизованный перевод с английского А. Лосева

* Эссе "On Cavafy's Side" опубликовано в журнале "The New York Review of Books" (February 1977)

Бродский, "Проза и эссе"

Бродский - об Ахмадулиной

Если я не называю поэзию Ахмадулиной мужественной, то не потому, что это рассердит множество женоподобных особей - просто поэзии смешны прилагательные. Женский, мужской, черный, белый - все это чепуха; поэзия либо есть, либо ее нет. Прилагательными обычно прикрывают слабость. Вместо употребления любого из них достаточно сказать, что Ахмадулина куда более сильный поэт, нежели двое ее знаменитых соотечественников - Евтушенко и Вознесенский. Ее стихи, в отличие от первого, не банальны, и они менее претенциозны, нежели у второго.

Несомненная наследница лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии, Ахмадулина по природе поэт довольно нарциссический. Но ее нарциссизм проявляется прежде всего в подборе слов и в синтаксисе (что совершенно немыслимо в таком афлексичном языке, как английский).

Ахмадулина совершенно подлинный поэт, но она живет в государстве, которое принуждает человека овладевать искусством сокрытия собственной подлинности за такими гномическими придаточными предложениями, что в итоге личность сокращает сама себя ради конечной цели.

Белла Ахмадулина родилась в 1937 году, мрачнейшем году русской истории. Одно это является подтверждением изумительной жизнеспособности русской культуры. Раннее детство Ахмадулиной совпало со второй мировой войной, ее юность - с послевоенными лишениями, духовной кастрацией и смертоносным идиотизмом сталинского правления, русские редко обращаются к психоаналитикам - и она начала писать стихи еще в школе, в начале пятидесятых. Она быстро созревала и совершенно без вреда для себя прошла через Литинститут имени Горького, превращающий соловьев в попугаев. Ее первая книга была опубликована в 1962 году и немедленно исчезла с прилавков книжных магазинов. С тех пор Ахмадулина зарабатывала себе на жизнь преимущественно переводами из грузинской поэзии (для русских писателей заниматься кавказскими республиками приблизительно то же самое, что для американских - Мексикой или Бразилией), журналистикой и внутренними рецензиями. Однажды даже снималась в кино. У нее была нормальная жизнь, состоящая из замужеств, разводов, дружб, потерь, поездок на Юг. И она писала стихи, сочетая вполне традиционные четверостишия с абсолютно сюрреалистической диалектикой образности, позволившей ей возвысить свой озноб от простуды до уровня космического беспорядка.

Зачем российские поэты?..
<1977>

из "Меньше единицы" (1976), Бродский

Значение большинства мыслей, некогда приходивших мне в голову, ограничивается тем временем, когда они возникли. Если же нет, то их, без сомнения, гораздо удачнее выразил кто-то еще.

Надо сказать, что из этих фасадов и портиков - классических, в стиле модерн, эклектических, с их колоннами, пилястрами, лепными головами мифических животных и людей - из их орнаментов и кариатид, подпирающих балконы, из торсов в нишах подъездов я узнал об истории нашего мира больше, чем впоследствии из любой книги. Греция. Рим, Египет - все они были тут и все хранили следы артиллерийских обстрелов.

Вероятно, научившись не замечать эти картинки, я усвоил первый урок в искусстве отключаться, сделал первый шаг по пути отчуждения.

Все тиражное я сразу воспринимал как некую пропаганду.

И потому еще, что оглядываться - занятие более благодарное, чем смотреть вперед. Попросту говоря, завтра менее привлекательно, чем вчера. Почему-то прошлое не дышит такой чудовищной монотонностью, как будущее. Будущее, ввиду его обилия, - пропаганда. Также и трава.

В печатном русском языке слово "еврей" встречалось так же редко, как "пресуществление" или "агорафобия". Вообще, по своему статусу оно близко и матерному слову или названию венерической болезни.

...из десятилетки мы выходили с силой воли никак не большей, чем у водорослей. Четыре года в армии (мужчин призывали в 19 лет) завершали процесс капитуляции перед государством.
Повиновение становилось и второй натурой и первой.

Человек с головой, конечно, пытался перехитрить систему - изобретая разные обходные маневры, вступая в сомнительные сделки с начальством, громоздя ложь на ложь, дергая ниточки семейных связей. На это уходит вся жизнь целиком. Но ты поймешь, что сплетенная тобой паутина - паутина лжи, и, несмотря на любые успехи и чувство юмора, будешь презирать себя. Это - окончательное торжество системы: перехитришь ты ее или же примкнешь к ней, совесть твоя одинаково нечиста. Народная мудрость гласит, что нет худа без добра, - справедливо, видимо, и обратное.

...беззаботности у меня всегда хватало. Помню, когда я бросил школу в возрасте 15 лет, это было не столько сознательным решением, сколько инстинктивной реакцией. Я просто не мог терпеть некоторые лица в классе - и некоторых однокашников, и, главное, учителей. И вот однажды зимним утром, без всякой видимой причины, я встал среди урока и мелодраматически удалился, ясно сознавая, что больше сюда не вернусь. Из чувств, обуревавших меня в ту минуту, помню только отвращение к себе за то, что я так молод и столькие могут мной помыкать.

И оштукатуренные стены классов с синей горизонтальной полоской на уровне глаз, протянувшейся неуклонно через всю страну, как черта бесконечной дроби: через залы, больницы, фабрики, тюрьмы, коридоры коммунальных квартир. Единственное место, где я не встречал ее, - крестьянская изба.
Сей орнамент встречал вас повсюду и сводил с ума; сколько раз я ловил себя на том, что тупо таращусь на узкую полосу, принимая ее порой то за черту морского горизонта, то за воплощение чистого небытия. Орнамент был слишком абстрактен, он ничего не мог означать. От пола до уровня глаз стена была покрыта мышиной или зеленоватой краской, которую завершала эта синяя полоса; выше простиралась девственная побелка. Никто никогда не спросил, почему это так. Никто бы и не ответил. Она была, и все, - пограничная линия, рубеж между серым и белым, низом и верхом. Это были даже не краски, а намеки на краску, перебивавшиеся лишь коричневыми заплатами: дверьми. Закрытыми, приотворенными. И за приотворенной дверью ты видел другую комнату с тем же
распределением серого и белого, разделенных синей чертой. А также портрет Ленина и карту мира.

...но говорил себе, что должен помогать семье. Это была почти ложь, но так оно выглядело красивее, а к тому времени я научился ценить ложь именно за это "почти", которое заостряет контуры правды: в самом деле, правда кончается там, где начинается ложь.

...если ты выбрал нечто, привлекающее других, это означает определенную вульгарность вкуса. И вовсе не важно, что ты набрел на это место первым.

...я столкнулся с настоящим пролетариатом. Маркс опознал бы их немедленно. Они - а вернее, мы - жили в коммунальных квартирах - по четыре-пять человек в комнате, нередко три поколения вместе, спали в очередь, пили по-черному, грызлись друг с другом или с соседями на общей кухне или в утренней очереди к общему сортиру, били своих баб смертным боем, рыдали не таясь, когда загнулся Сталин, или в кино, матерились так густо, что обычное слово вроде "аэроплана" резало слух, как изощренная похабщина, - и превращались в серый равнодушный океан голов или лес поднятых рук на митингах в защиту какого-нибудь Египта.

На другой день после проигрыша городской или сборной футбольной команды производительность резко падала. Никто не работал, все обсуждали игроков и эпизоды матча, ибо наряду со всеми комплексами великой державы Россия страдает сильным комплексом неполноценности, свойственным малым странам.

...акварельный розово-голубой город...

Я заметил, что входы в тюрьмы, психиатрические больницы, концентрационные лагеря строятся в одном стиле: все подражают классическим или барочным портикам. Замечательная преемственность.

То ли из-за какого-то глубокого умственного изъяна, то ли из-за текучей, аморфной природы самой жизни, я никогда не мог различить никаких вех, не говоря уже о бакенах. Если и существует в ней нечто подобное вехе, я все равно не смогу подтвердить ее достоверность: эта веха - смерть. В некотором смысле такого периода, как детство, вообще не было. Эти категории - детство, взрослость, зрелость - представляются мне весьма странными, и если я пользуюсь ими иногда в разговоре, то про себя все равно считаю заемными.
Видимо, всегда было какое-то "я" внутри той маленькой, а потом несколько большей раковины, вокруг которой "все" происходило. Внутри этой раковины сущность, называемая "я", никогда не менялась и никогда не переставала наблюдать за тем, что происходит вовне. Я не намекаю, что внутри была жемчужина. Я просто хочу сказать, что ход времени мало затрагивает эту сущность. Получать плохие отметки, работать на фрезерном станке, подвергаться побоям на допросе, читать лекцию о Каллимахе - по сути, одно и то же. Вот почему испытываешь некоторое изумление, когда вырастешь и оказываешься перед задачами, которые положено решать взрослым. Недовольство ребенка родительской властью и паника взрослого перед ответственностью - вещи одного порядка. Ты не тождествен ни одному из этих персонажей, ни одной из этих социальных единиц; может быть, ты меньше единицы.

В писательском же деле наживаешь не опыт, а неуверенность. Каковая есть лишь другое название для ремесла. В этой области, где навык губит дело, понятия отрочества и зрелости мешаются, и наиболее частое состояние души - паника. Так что я лгал бы, если бы придерживался хронологии или еще чего-либо, подразумевающего линейный процесс. Школа есть завод есть стихотворение есть тюрьма есть академия есть скука, с приступами паники.

Жизнь никогда не представлялась мне цепью четко обозначенных переходов; скорее она растет как снежный ком, и чем дальше, тем больше одно место (или время) походит на другое. Помню, например, как в 1945 году, на какой-то станции под Ленинградом, мы с матерью ждали поезда.
Станция являла собой картину первозданного хаоса. Люди осаждали теплушки, как обезумевшие насекомые; они лезли на крыши вагонов, набивались между ними и так далее. Почему-то мое внимание привлек лысый увечный старик на деревянной ноге, который пытался влезть то в один вагон, то в другой, но каждый раз его сталкивали люди, висевшие на подножках. Поезд тронулся, калека заковылял рядом. Наконец ему удалось схватиться за поручень, и тут я увидел, как женщина, стоявшая в дверях, подняла подняла чайник и стала лить кипяток ему на лысину. Старик упал... броуново движение тысячи ног поглотило его, и больше я его не увидел.

У меня был дядя, член партии и, как я теперь понимаю, прекрасный инженер. [в недавнем фильме как бы о Бродском из этого дяди сделали художника. Так поэтичнее.] В войну он строил бомбоубежища для Parteigenossen; до и после нее строил мосты. И те и другие еще целы. Отец постоянно высмеивал его, когда спорил с матерью из-за денег; мать же ставила своего брата-инженера в пример, как человека основательного и уравновешенного, и я, более или менее автоматически, стал смотреть на него свысока. Зато у него была замечательная библиотека. Читал он, по-моему, немного; но в советских средних слоях считалось - и по сей день считается - признаком хорошего тона подписка на новые издания энциклопедий, классиков и пр. Я завидовал ему безумно. Помню, как однажды, стоя у него за креслом, смотрел ему в затылок и думал, что если убить его, все книги достанутся мне - он был тогда холост и бездетен. Я таскал книги у него с полок и даже подобрал ключ к высокому шкафу, где стояли за стеклом четыре громадных тома дореволюционного издания "Мужчины и женщины".
Это была богато иллюстрированная энциклопедия, которой я до сих пор обязан начатками знания о том, каков запретный плод на вкус.

Определенное преимущество тоталитаризма заключается в том, что он предлагает индивиду некую личную вертикальную иерархию с совестью во главе. Мы надзираем за тем, что происходит у нас внутри; так сказать, доносим нашей совести на наши инстинкты. А затем себя наказываем. Когда мы осознаем, что наказание несоразмерно свинству, обнаруженному в собственной душе, мы прибегаем к алкоголю и топим в нем мозги.

Боюсь, что визуальные стороны жизни всегда значили для меня больше, чем ее содержание. Например, я влюбился в фотографию Сэмюэля Беккета задолго до того, как прочел у него первую строчку.

Проклятый дар всепонимания, а следовательно всепрощения, проклюнувшийся еще в школе, полностью расцвел в тюрьме.

Формула тюрьмы - недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Вот что тебе действительно досаждает, вот чего ты не можешь одолеть. Тюрьма - отсутствие альтернатив, и с ума тебя сводит телескопическая предсказуемость будущего. И все равно, это куда лучше смертельной серьезности, с какой армия науськивает тебя на жителей другого полушария или мест поближе.

Служба в советской армии длилась от трех до четырех лет, и я не видел человека, чья психика не была бы изуродована смирительной рубашкой послушания. За исключением разве музыкантов из военных оркестров да двух дальних знакомых, застрелившихся в 1956 году в Венгрии - оба были командирами танков. Именно армия окончательно делает из тебя гражданина; без нее у тебя еще был бы шанс, пусть ничтожный, остаться человеческим существом.

Гонка вооружений - не безумие: она есть наилучший доступный способ воздействовать на экономику оппонента, и это отлично поняли в Кремле. Всякий, кто стремится к мировому господству, вел бы себя так же. Альтернативы либо безнадежны (экономическое соперничество), либо слишком жутки (реальное использование оружия).
Кроме того, армия есть крестьянская идея порядка. Ничто так не поднимает дух среднего человека, как вид когорт, марширующих перед членами политбюро на мавзолее.

Когда я работал на заводе, в обеденный перерыв мы выходили на заводской двор; кто садился и разворачивал бутерброды, кто курил, кто играл в волейбол. Там была маленькая клумба, окруженная полуметровым зеленым забором из штакетника. Забор был покрыт пылью и копотью, так же как сморщенные, вялые цветы на квадратной клумбе. Куда бы ни занесло тебя в нашей империи, ты везде найдешь такой забор. Штакетник обычно - готовое изделие, но если даже его стругают дома, то все равно выдерживают стандарт. Однажды я поехал в Среднюю Азию, в Самарканд; я сгорал от желания увидеть бирюзовые купола и непостижимые орнаменты разных медресе и минаретов. Они были тут как тут. А потом я увидел этот забор с его идиотским ритмом, и сердце у меня упало, Восток исчез. Дробненькая, гребеночная скороговорка забора мгновенно уничтожила все пространство - а равно и время - между заводским двором и древним городом Хубилая.
Нет ничего более чуждого этим штакетникам, чем природа, чью зелень идиотически пародирует их цвет.

Скудость окружала нас, но, не ведая лучшего, мы от нее не страдали.

Романы наши были по преимуществу романы пешеходные и романы бесед...

По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории России - и слава Богу. Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то предпочел Хемингуэя Фолкнеру...

Безнадежно отрезанные от большого мира, они думали, что уж этот-то мир должен быть похож на них; теперь они знают, что и он похож на других, только нарядней.

Память, я полагаю, есть замена хвоста, навсегда утраченного нами в счастливом процессе эволюции. Она управляет нашими движениями, включая миграцию. Помимо этого, есть нечто явно атавистическое в самом процессе вспоминания - потому хотя бы, что процесс этот не бывает линейным. Кроме того, чем больше помнишь, тем ты ближе к смерти.

Губят тебя твои же концептуальные и аналитические замашки, например, когда при помощи языка анатомируешь свой опыт и тем лишаешь сознание всех благ интуиции. Ибо при всей своей красоте четкая концепция всегда означает сужение смысла, отсечение всяческой бахромы. Между тем бахрома-то как раз и важнее всего в мире феноменов, ибо она способна переплетаться.
Эти слова сами по себе свидетельство того, что я не обвиняю английский язык в бессилии; не сетую я и на дремотное состояние души населения, на нем говорящего. Я всего лишь сожалею о том, что столь развитым понятиям о зле, каковыми обладают русские, заказан вход в иноязычное сознание по причине извилистого синтаксиса.

Широкая река лежала перед ним, белая и застывшая, как язык континента, скованный немотой, и большой мост аркой возвышался в темно-синем небе, как железное нёбо. Если у мальчика были две минуты в запасе, он скатывался на лед и проходил двадцать-тридцать шагов к середине. Все это время он думал о том, что делают рыбы под таким толстым льдом. Потом он останавливался, поворачивался на 180 градусов и бежал сломя голову до самых дверей школы.

Меньше единицы (1976)

Бродский. Из "Послесловие к "Котловану" А. Платонова" (1973)

Но, в отличие от большинства своих современников - Бабеля, Пильняка, Олеши, Замятина, Булгакова, Зощенко, занимавшихся более или менее стилистическим гурманством, т. е. игравшими с языком каждый в свою игру (что есть, в конце концов, форма эскапизма), - он, Платонов, сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности, занимаясь хитросплетениями сюжета, типографскими изысками и стилистическими кружевами.
Разумеется, если заниматься генеалогией платоновского стиля, то неизбежно придется помянуть житийное "плетение словес", Лескова с его тенденцией к сказу, Достоевского с его захлебывающимися бюрократизмами. Но в случае с Платоновым речь идет не о преемственности или традициях русской литературы, но о зависимости писателя от самой синтетической (точнее: не-аналитической) сущности русского языка...

Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в "Котловане" следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю - первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм - отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика.

В отличие от Кафки, Джойса или, скажем, Беккета, повествующих о вполне естественных трагедиях своих "альтер эго", Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее - о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость.

Послесловие к "Котловану" А. Платонова (1973)

Бродский. Из прозы и эссе

Язык эволюционирует, а не революционизируется, и в этом смысле он напоминает о своей природе.

Язык следует изучать, а не сокращать. Письмо, буквы должны в максимальной степени отражать все богатство, все многообразие, всю полифонию речи. Письмо должно быть числителем, а не знаменателем языка. Ко всему, представляющемуся в языке нерациональным, следует подходить осторожно и едва ли не с благоговением, ибо это нерациональное уже само есть язык, и оно в каком-то смысле старше и органичней наших мнений. К языку нельзя принимать полицейские меры: отсечение и изоляцию. Мы должны думать о том, как освоить этот материал, а не о том, как его сократить. Мы должны искать методы, а не ножницы. Язык - это великая, большая дорога, которой незачем сужаться в наши дни.
Неотправленное письмо (1962 – 1963)

*
Кошка грациозна при любом положении своего тела. Не то с человеками. Что же тогда есть наши представления о красоте, грации и проч., если на сто процентов отвечают им только животные.

"Вы должны немножко набраться терпения", - сказал NN, зав. отделом поэзии в журнале. "Да? - сказал я. - Я, по-моему, могу его уже выделять".

Зло априорно. Тот, кто борется с носителем Зла, автоматически становится носителем Добра. But second World War was a fight of two Demons.

Дурак может быть глух, может быть слеп, но он не может быть нем.

Азиатские максимы. Из записной книжки 1970 г.

из эссе "Полторы комнаты" Бродского

В полутора комнатах (если вообще по-английски эта мера пространства имеет смысл), где мы жили втроем, был паркетный пол, и моя мать решительно возражала против того, чтобы члены ее семьи, я в частности, разгуливали в носках. Она требовала от нас, чтобы мы всегда ходили в ботинках или тапочках. Выговаривая мне по этому поводу, вспоминала старое русское суеверие. "Это дурная примета, - утверждала она, - к смерти в доме".
Теперь я могу расхаживать в носках сколько душе угодно, так как у меня нет родственников на этом континенте. Единственная смерть в доме, которую я теперь могу навлечь, это, по-видимому, моя собственная, что, однако, означало бы смешение приемного и передаточного устройств.
...Вероятно, мне хочется хранить привычки нашей семьи теперь, когда я - это все, что от нее осталось.

Вообще они не слишком прислушивались к себе, только когда состарились и болезни начали осаждать их. Но и тогда они не говорили о себе и о смерти в той манере, что вселяет ужас в слушателя или побуждает его к состраданию. Они просто ворчали, безадресно жаловались на боли или принимались обсуждать то или иное лекарство. Ближе всего мать подходила к этой теме, когда, указывая на очень хрупкий китайский сервиз, говорила: "Он перейдет к тебе, когда ты женишься или..." - и обрывала фразу.
Они все принимали как данность: систему, собственное бессилие, нищету, своего непутевого сына.

...ибо всякий ребенок так или иначе повторяет родителей в развитии. Я мог бы сказать, что в конечном счете желаешь узнать от них о своем будущем, о собственном старении; желаешь взять у родителей и последний урок: как умереть. Даже если никаких уроков брать не хочется, знаешь, что учишься у них, хотя бы и невольно. "Неужели я тоже буду так выглядеть, когда состарюсь?.. Это сердечное - или другое - недомогание наследственно?"

Если в пространстве заложено ощущение бесконечности, то - не в его протяженности, а в сжатости. Хотя бы потому, что сжатие пространства, как ни странно, всегда понятнее. Оно лучше организовано, для него больше названий: камера, чулан, могила. Для просторов остается лишь широкий жест.

Как там в "Расщепителе звезд" у Фроста? "Общительность склоняет нас к прощенью".
При всех неприглядных сторонах этой формы бытия, коммунальная квартира имеет, возможно, также и сторону, их искупающую. Она обнажает самые основы существования: разрушает любые иллюзии относительно человеческой природы. По тому, кто как пернул, ты можешь опознать засевшего в клозете, тебе известно, что у него (у нее) на ужин, а также на завтрак. Ты знаешь звуки, которые они издают в постели, и когда у женщин менструация. Нередко именно тебе сосед поверяет свои печали, и это он (или она) вызывает "скорую", случись с тобой сердечный приступ или что-нибудь похуже. Наконец, он (или она) однажды могут найти тебя мертвым на стуле - если ты живешь один - и наоборот.
Что за тихие драмы открываются взору, когда кто-то с кем-то внезапно перестал разговаривать! Какая это школа мимики! Какую бездну чувств может выражать застывший, обиженный позвоночник или ледяной профиль!

...вокруг стоваттной желтой слезы, висящей на растрепанной косице электрического шнура.

"Опять ты читаешь своего Дос Пассоса? - она скажет, накрывая на стол. - А кто будет читать Тургенева?" - "Что ты хочешь от него, - отзовется отец, складывая газету, - одно слово - бездельник".

...ибо они родились и выросли свободными, прежде чем случилось то, что безмозглая сволочь именует революцией, но что для них, как и для нескольких поколений других людей, означало рабство.

Ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с неотвратимостью России, и никому с пером в руке их не вылечить: нет, это по плечу лишь Всевышнему, именно у него на это достаточно времени.

...капитан Ф. М., высокий и стройный, в незастегнутом темно-синем кителе, наливает себе из графина рюмочку, подмигивая мне как взрослому.
Война окончена, наступил мир, я слишком мал для того, чтоб подмигнуть в ответ.
Сейчас мне в точности столько лет, cколько было в тот ноябрьский вечер отцу: мне сорок пять, и вновь я вижу эту сцену с неестественной ясностью, словно сквозь мощную линзу, хотя все ее участники, кроме меня, мертвы. Я вижу ее так ясно, что могу подмигнуть капитану Ф. М. ... Не это ли предвиделось уже тогда? Нет ли здесь, в этом перемигивании через пространство почти в сорок лет, какого-то значения, какого-то смысла, ускользающего от меня? Не вся ли жизнь - об этом? Если нет, откуда эта ясность, зачем она? Единственный ответ, приходящий в голову: чтобы то мгновение жило, чтоб оно не было забыто, когда все актеры, меня включая, сойдут со сцены. Возможно, таким образом понимаешь по-настоящему, каким драгоценным оно было - воцарение мира. В одной семье. И чтобы попутно выяснилось, что такое мгновение. Будь то возвращение чьего-то отца, вскрытие ящика. Отсюда эта месмерическая ясность. Или, возможно, оттого, что ты сын фотографа и твоя память всего лишь проявляет пленку. Отснятую твоими глазами почти сорок лет назад. Вот почему тогда ты не смог подмигнуть в ответ.

...когда я учился в седьмом классе и была введена школьная форма, мать разрезала и пришивала их к стоячему воротнику моей мышино-серой курточки. Ибо и форма тоже была полувоенной: курточка, ремень с пряжкой, соответствующие брюки, фуражка с лакированным козырьком. Чем раньше начинаешь думать о себе как о солдате, тем лучше для государства. У меня это не вызывало возражений, и все же я недолюбливал цвет, наводивший на мысль о пехоте или, того хуже, о милиции.

...он внезапно выясняет, что старое гнездо исчезло, а те, кто дал ему жизнь, умерли. В тот день он ощущает себя неожиданно лишенным причины следствием. Чудовищность утраты делает оную непостижимой. Рассудок, оголенный этой утратой, съеживается и увеличивает ее значительность еще больше.

В остальном эти десять квадратных метров принадлежали мне, и то были лучшие десять метров, которые я когда-либо знал. Если пространство обладает собственным разумом и ведает своим распределением, то имеется вероятность, что хотя бы один из тех десяти метров тоже может вспоминать обо мне с нежностью. Тем более теперь, под чужими ногами.

Я готов поверить, что в России труднее, чем где бы то ни было, смириться с разрывом уз. Для нас квартира - это пожизненно, город - пожизненно, страна - пожизненно. Следовательно, представление о постоянстве глубже, ощущение утраты тоже.

Память, я думаю, отражает качество реальности примерно так же, как утопическая мысль. Реальность, с которой я сталкиваюсь, не имеет ни соответствия, ни отношения к полутора комнатам там, за океаном, и двум их обитателям, уже не существующим.

Однако не многие вещи столь тщетны, как взвешивание разных возможностей задним числом; равным образом положительным в трагедии искусственной является то, что она побуждает обращаться к искусству. Кто беден, готов утилизировать всё. Я утилизирую чувство вины.

"Прибереги свои слезы на более серьезный случай", - говорила она мне, когда я был маленький. И боюсь, что я преуспел в этом больше, чем она того мне желала.

Летними вечерами три наших высоких окна были открыты, и ветерок с реки пытался обрести образ предмета под тюлевой занавеской.

Если мой ум тяготеет нынче к их старческому облику, это связано, по-видимому, со способностью памяти удерживать последние впечатления лучше прежних. (Добавьте к этому наше пристрастие к линейной логике, к эволюционному принципу - и изобретение фотографии неизбежно.)

...Или, ни к кому не обращаясь: "На следующей неделе наша очередь убирать квартиру". И это значило мытье и натирку полов в коридорах и на кухне, а также уборку в ванной и в сортире. Ни к кому не обращалась она потому, что знала: именно ей придется это проделать.
Это лучше, чем фотографии с их невыносимым смехом, но и они тоже разрозненны.

...не являются ли эти перебои памяти просто подспудным голосом твоего подозрения, что все мы друг другу чужие. Что наше чувство автономности намного сильнее чувства общности, не говоря уж о чувстве связей. Что ребенок не помнит родителей, поскольку он всегда обращен вовне, устремлен в будущее. Он тоже, наверное, бережет нервные клетки для будущих надобностей. Чем короче память, тем длиннее жизнь, говорит пословица. Иначе - чем длиннее будущее, тем короче память. Это один
из способов определения ваших видов на долгожительство, выявления будущего патриарха. Жаль только, что, патриархи или нет, автономные или зависимые, мы тоже повторяемся, и Высший Разум экономит нервные клетки на нас.

Главное - это хлеб на столе, опрятная одежда и хорошее здоровье. То были их синонимы любви, и они были лучше моих.

…система сверху донизу не позволяла себе ни одного сбоя. Как система она может гордиться собой. И потом, бесчеловечность всегда проще организовать, чем что-либо другое.

Иосиф Бродский. Полторы комнаты

Esquire: опишите свои похороны / funerals

Сканирование - автор блога

Похороны Виктора Шендеровича
Esquire, №38 ноябрь 2008

ПОДРОБНОСТИ ЦЕРЕМОНИИ, ЗАПИСАННЫЕ СО СЛОВ УСОПШЕГО

КАКИЕ У ВАС ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ?

После смерти наша жизнь остается в коре головного мозга наших близких в виде электрических разрядов. Так же как в моем сером веществе постоянно живет некоторое количество умерших. Еще жизнь остается в книгах, музыке или научных открытиях. Как авторы живут в их литературных героях. Анна Каренина же - реальная? Мы думаем о ней, как о живой, жалеем ее, как живого человека, следовательно, Толстой живет в ней. Гомер и Моцарт живы. Пьянство и сифилис похоронили вместе с ними, а их музыка, эпос будут жить, пока живет человечество. Я верю только в такое бессмертие.

А ПЕРЕРОЖДЕНИЯ И ВСЕ ТАКОЕ?

Перерождение души происходит при жизни.

С КАКИМИ ЭМОЦИЯМИ ВЫ ДУМАЕТЕ О СМЕРТИ?

Естественно, предметно об этом вспоминаешь, когда уходит кто-то близкий. Самое правильное - жить как будто смерти не существует потому что, как говорил кто-то из великих, смерть не имеет отношения к человеку, потому что там, где он есть - нет смерти, а где есть смерть, уже нет человека. Люди же часто боятся не того, что перестанут существовать, а страданий с этим связанных и с несвоевременностью. А поскольку справедливости на этом фронте нет, часто смерть приходит рано, но так же часто и опаздывает.

ЕСЛИ БЫ ВЫ УМЕРЛИ ЗАВТРА, О ЧЕМ НЕСДЕЛАННОМ ВЫ БЫ СОЖАЛЕЛИ?

Вот в процессе нашей беседы я успел перейти улицу на красный свет. Это было бы очень красиво в смысле журналистики, если бы я попал под машину, был бы ваш звездный час. Но поскольку я успел перейти, мы продолжаем разговор в теоретической плоскости... Во-первых, если это случится завтра, желательно, чтобы я об этом не знал, хотя, возможно, это эгоизм по отношению к близким, которые не успевают свыкнуться с мыслью, для которых это удар. Много о чем было бы жалко, но я об этом же не знаю - сейчас-то мне кажется, что у меня еще есть что-то впереди. А если подходить к вопросу не практически, то если бы у меня была запасная жизнь, я бы ее, конечно, потратил на некоторое количество удовольствий, которых, может, маловато было. Хотя в этом есть какая-то пошлость.

КАК БЫ ВЫ ГОТОВИЛИСЬ К СМЕРТИ, ЕСЛИ БЫ ЗНАЛИ О ЕЕ НАСТУПЛЕНИИ?

Ну мне, например, 50 лет. А если ты к пятидесяти годам не успел себя реализовать, то перед смертью и пытаться не стоит. Попробовать все-таки оставить хорошее впечатление? Это какая-то подгонка вопроса под ответ, попытка задним числом что-то сделать. А примирение, если не иметь в виду религиозный аспект, то я думаю, мои близкие так же смогут отделить зерна от плевел во мне, как и я бы отделил в тех, кого люблю.

КАКОЙ РЕАКЦИИ НА ИЗВЕСТИЕ О СОБСТВЕННОЙ КОНЧИНЕ ВЫ ОЖИДАЕТЕ?

У Жуковского хорошо сформулировано:
«О милых спутниках, которые
наш свет своим сопутствием для нас животворили,
не говори с тоской: их нет;
но с благодарностию: были».
Ничего лучшего я и представить не могу.

КАКИЕ ПОХОРОНЫ ВАМ ОСОБЕННО ЗАПОМНИЛИСЬ?

Похороны - важная часть культуры.
Как антропологу важно для понимая верований, обрядов, уровня культуры, как в том или ином обществе прощаются с умершими, так и я поневоле наблюдаю людей на похоронах. Я описывал в одной из книг воспоминание из детства, когда вдова, биясь в горе над гробом умершего мужа все повторяла: «самый человечный человек», совершенно не осознавая, что использует чудовищное клише, которым описывали Ленина. Очень показательно, что в минуты психического расслабления вылезает из подкорки мозга наружу. Обычно же похороны не остаются у меня в памяти.

НА ЧТО МОГУТ БЫТЬ ПОХОЖИ ВАШИ ПОХОРОНЫ?

Я из необрядовой семьи. В этом смысле мне близок черный воландовский юмор из «Мастера и Маргариты» про родственников, которые, понимая, что толку от лежащего в деревянном ящике неподвижно нет более никакого, сжигают его в печи... Вдова Зиновия Ефимовича Гердта как-то сказала, что ухаживает за могилой мужа просто потому, что он принадлежит не только ей, и для людей, которые туда приходят, все должно быть в порядке. На самом же деле, его там нет.

О живом человеке может напоминать какой-то его предмет, фотографии. Похороны, венки, камни – всё это уступка условности. Это уже буду не я, и мне будет все равно. Единственное, что бы я попросил, это чтобы надо мной по недоразумению не начали бы творить каких-нибудь ритуалов. А то я наблюдал пару раз на похоронах, когда ушедших задним числом обращали то в христианство, то в иудаизм, пользуясь беспомощностью и полуобмороком родных. Это оскорбительно для близких.

И ВСЕ-ТАКИ, ИНТЕРЕСНО БЫ ПОСМОТЕТЬ НА СОБСТВЕННЫЕ ПОХОРОНЫ?

Как говорил Костя Райкин, «страшный сон артиста, это когда тебя - надо, а ты есть». Вот и я не хотел быть там, где меня не надо.

ЧТО-НИБУДЬ ОСОБЕННОЕ ЖЕЛАЕТЕ ИЗОБРАЗИТЬ НА ПАМЯТНИКЕ?

Я журналист и поэтому уважаю фактическую точность. Желательно, чтобы не перепутали имя, фамилию и цифры. И чтобы без грамматических и стилистических ошибок. А что касается надписей, то есть замечательная эпитафия у Игоря Губермана, с такой римской прямотой: «лежал бы ты, читал бы я».

**
Похороны Александра Филиппенко
Esquire, № 39 декабрь 2008

ЕСЛИ БЫ, НЕ ДАЙ БОГ, ВЫ УМЕРЛИ ПРЯМО ЗАВТРА, ТО О ЧЕМ НЕСДЕЛАННОМ БЫ СОЖАЛЕЛИ?

Что мы не смогли поехать этой осенью в Тбилиси на юбилей Роберта Стуруа в театре Руставели.

КАКОЙ РЕАКЦИИ НА ИЗВЕСТИЕ О СОБСТВЕННОЙ СМЕРТИ ВЫ ЖДЕТЕ?

«Не может быть! Он же сам играл Смерть. Мы думали, что они договорятся!»

КАК, ПО-ВАШЕМУ, НУЖНО БЫ К НЕЙ ГОТОВИТЬСЯ?

Нужно просто иметь некоторое количество денег. Моя нянька называла их грубо и точно - гробовые. Еще хорошо бы иметь место на кладбище, чтобы оставшиеся не мучались с твоим бренным телом, а просто похоронили по-человечески.

ПОМНИТЕ ПЕРВЫЕ ПОХОРОНЫ, КОТОРЫЕ ВЫ ПОСЕТИЛИ?

Мне было лет пять или шесть, я ждал маму около подъезда. И вдруг картинно раскрылись двери и люди в черном, с цветами, со строгими печальными лицами столпились вокруг. Хоронили старушку-соседку. Я ничего не понимал и ужасно веселился. Все вокруг рыдали, а я пытался их рассмешить и таким образом утешить. Когда вынесли гроб со старушкой в кружевах, я был в восторге. Это было как в театре!

ПОЧЕМУ ТЕМА СМЕРТИ ТАБУИРОВАНА В ОБЩЕСТВАХ, КОТОРЫЕ МЫ НАЗЫВАЕМ ЦИВИЛИЗОВАННЫМИ? А В БОЛЕЕ ПРОСТЫХ И ЕСТЕСТВЕННЫХ, НАПРОТИВ, К НЕЙ ОТНОСЯТСЯ ПРОЩЕ?

Это вопрос религии. Есть теория, что цивилизация, благополучно похоронившая своих мертвецов, идет дальше. А те, кто продолжает с ними спорить и никак не может похоронить, - остаются на месте.

ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В ПЕРЕРОЖДЕНИЕ?

Верю. Наш пес точно переродился из профессора Преображенского - так же умен и несколько высокомерен с Шариковыми новой власти.

ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О СПОСОБАХ ПРОДЛЕНИЯ ЖИЗНИ И ХОТЕЛИ БЫ САМИ ОЧНУТЬСЯ В БУДУЩЕМ?

Это вопрос не ко мне. Человек не может это решить сам. Я не уверен, что как-то и где-то очнувшийся сам этому обрадуется... При этом почему-то вспоминаю цитату из Чуковского, что в России надо жить долго.

А ВЕРНУТЬ КОГО-ТО К ЖИЗНИ ХОТЕЛИ БЫ?

Михаила Александровича Ульянова. Мне так нужен его совет!

НА ЧТО БЫ ВЫ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ БЫЛИ ПОХОЖИ ВАШИ ПОХОРОНЫ?

«Лебединое озеро» по телевидению и портреты на каждом углу? Нет, просто и скромно. Без пиара страданий. Без красиво рыдающей над гробом вдовы в очках от Dior на крупном плане. Простого отпевания в церкви вполне достаточно.

У ВАС ЕСТЬ СЕМЕЙНОЕ МЕСТО ДЛЯ ПОГРЕБЕНИЯ?

Моя жена Мариша занимается всеми проблемами по уходу за могилами на кладбище, где похоронены и моя, и Маришина мамы, дедушки и бабушки. Кстати, дедушка Мариши, Сергей Петрович Алексеев, был народным артистом и занимал большой пост на «Мосфильме». Когда в 1969 году он умер, его должны были похоронить на Новодевичьем кладбище, но в последний момент выяснилось, что он не член партии! Вот так появилась могила на Ваганьковском.

ОДНА ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ДРУЗЬЯ МОГЛИ БЫ РАССКАЗАТЬ О ВАС НА ПОМИНКАХ?

Друзья любят рассказывать, как меня задерживали милиционеры, думая, что видели меня на стенде «Их разыскивает милиция». Это было в конце 1970-х. Тогда я только побрился наголо, был пионером этого движения.

ЕСТЬ У ВАС «ЛЮБИМЫЕ» ПОХОРОНЫ ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ИЛИ КИНО?

Да, из кинематографа - мощный музыкальный финал фильма «Весь этот джаз» Боба Фосса и сцена похорон бабушки из «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Элема Климова. А из литературы помню замечательный монолог партийного функционера начала 1930-х из фельетона Михаила Кольцова «Иван Вадимович хоронит товарища». Он там все время охает, что ему жмут ботинки, и в конце произносит: «Нет, ботинки меня сегодня доконают... Знаете что, давайте пойдем немного потише, отстанем. У меня там сзади машина, мы отдохнем, а перед самым крематорием опять бодро зашагаем...» Еще чудесный пример - монолог Жванецкого «Золотое время - молодость», который я с удовольствием читаю со сцены. Там есть такие строки: «Ну, спроси меня, спроси, задай любимый вопрос журналиста - что было самого веселого в вашей жизни?» И вы услышите ответ: «Похороны членов политбюро. Это было красиво, весело и целый год... Ничто так не сплачивает народ, как похороны руководства. И вот тогда мы научились смеяться сквозь слезы, а плакать надо было обязательно, мальчик, за этим очень следили».

ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ НАПИСАНО НА ВАШЕЙ НАДГРОБНОЙ ПЛИТЕ?

Мне бы хотелось, «Филиппенко Александр 1944-2044».

ЧТО ЗНАЧИТ ДЛЯ ВАС КЛАДБИЩЕ, И КАК ЧАСТО ВЫ НАВЕЩАЕТЕ УШЕДШИХ РОДСТВЕННИКОВ, ДРУЗЕЙ ИМЕННО В МЕСТЕ ИХ ПОГРЕБЕНИЯ?

Бываю не часто и только по необходимости. Но, побывавши, всегда остается ощущение правильности момента. Однако иногда Ваганьковское кладбище чем-то напоминает Парк культуры. Бегают толпы экскурсантов с гидами во главе: «Экскурсия к могиле Миронова - направо! Экскурсия к могиле Есенина - налево! К Далю - прямо, а по пути у вас еще будут Абдулов и Филатов!»

ЕСТЬ ЛИ У ВАС ЗАВЕЩАНИЕ?

Нет никакого завещания. Знаете, как сказано у Жванецкого: «...Дети! Нам нечего передать вам, кроме торговых связей. Кроме приписок, подлогов, краткого содержания частного определения, анализов, рентгенов, зависти, плохих воспоминаний, незнания предметов, обычаев, наций...» Мне бы хотелось, чтобы после меня остались воспоминания о спектаклях и фильмах, и даже не сами фильмы и спектакли. Воспоминания - всегда красочней и таинственней, чем сами объекты.

**
Похороны Псоя Короленко
Эсквайр, № 40 январь 2009
Павел Эдуардович Лион / Псой Короленко (род. в Москве 26 апреля 1967) — автор и исполнитель песен, перформансист, филолог (кандидат филологических наук), журналист.

ВЫ ЧАСТО ДУМАЕТЕ О СМЕРТИ?

В последнее время чаще, чем раньше. И думаю так: хорошо, что сроки отмерены, это утешение для нас. Знаете, я люблю жизнь, очень. Но то, что отмерены сроки, радует. Я не хотел бы умереть скорее. Но я хотел бы умереть в свой срок, в свое время. И я радуюсь, что у меня есть эта возможность.

КАК ДУМАЕТЕ, КАКОЙ БУДЕТ РЕАКЦИЯ НА ИЗВЕСТИЕ О ВАШЕЙ КОНЧИНЕ?

Друзья и близкие будут по мне скучать. Если речь идет о читателях, зрителях - будет волна интереса к наследию, его дополнительная мейнстримизация. Так всегда бывает с культовым «нишевым» продуктом после смерти автора по закону культуры и рынка.

А МОЖНО ГОТОВИТЬСЯ К СМЕРТИ?

Думаю, нужно периодически напоминать себе о конечности земного пути. Желательно также понимать, что многое в нашем повседневном опыте имеет что-то общее со смертью. Не только болезнь, слабость ли старость, но всё, что хоть как-либо напоминает об ограниченности нашего тела и сознания. Это привыкание к смерти в повседневной жизни. Это предохраняет от ужаса.

ВЫ ХОТЕЛИ БЫ ОЧНУТЬСЯ В БУДУЩЕМ?

Мы с Вадимом Певзнером как-то начали писать книгу «Московский sci-fi», как мужик из брежневской эпохи проснулся в постсоветской Москве и не может понять, что происходит. Но про что эта история? Про границу сознания, про трудности перевода, про бездну какую-то. Значит, обратно [:(] про смерть. Фантазия о прыжке в будущее не помогает. Она только усиливает чувство апории, непреодолимого разрыва реальностей разных людей, неумолимости времени и смерти.

ВЫ БЫ ХОТЕЛ И КОГО-ТО ВЕРНУТЬ К ЖИЗНИ?

Тоска и скорбь по умершему - это одно, желание вернуть его к жизни - совсем другое. Первое у меня есть по отношению к любимым, близким, или, отчасти, к личностям, которых я знаю через культуру и по-своему тоже люблю. Что касается фантазии «вернуть к жизни», то на сознательном уровне такого не припомню. Мне иногда снится «возвращение» моего деда, которого я знал в детстве и люблю до сих пор. Но я не уверен, что за этим скрывается желание вернуть его к жизни и что это вообще именно он. Скорее, в образе моего деда мне снится что-то еще. Например, архетип. Я слышал, что обычно именно так бывает.

ЧТО ЗНАЧИТ ДЛЯ ВАС КЛАДБИЩЕ?

Кладбище можно описать как город-сад для тел умерших. Это ритуальное пространство, в котором символически утверждается связь миров посредством определенной архитектурно-топографической формы. Там нет живого человека, которого мы знали. Но мы же знаем, что человек отчасти есть в памятных вещах, пространствах, с ним связанных. Тело, прах, могила и кладбище - тоже в числе этих вещей, или даже впереди других, в рамках нашей культуры.

ЕСТЬ ЛИ У ВАС СЕМЕЙНОЕ МЕСТО ДЛЯ ПОГРЕБЕНИЯ, ЕСТЬ ЛИ ИСТОРИЯ У ЭТОГО МЕСТА?

Прах моего деда, о котором я упоминал, похоронен внутри храма преподобного Серафима Саровского на территории кладбища Донского монастыря. На этом кладбище соседствуют большевики и дворяне, здесь смерть отрицает рознь и примиряет людей в вечной памяти поверх барьеров и границ. Когда хоронили деда, храм был недействующим, а сам дед был неверующим. Но парадоксальным образом именно в силу этих обстоятельств он похоронен теперь в этом храме. И все мои ближайшие предки похоронены на кладбище Донского монастыря.

ПО КАКОМУ ОБРЯДУ ДОЛЖНЫ ВАС ХОРОНИТЬ?

Желательно, чтобы отпели по восточно-христианскому обряду. Я надеюсь обойтись без речей и тому подобного. Из цветов очень хотелось бы увидеть розу и фиалку.

ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ НАПИСАНО НА НАДГРОБНОЙ ПЛИТЕ?

Меня бы устроили имя, фамилия и годы жизни. Можно в скобках написать «Псой Короленко, поэт-шансонье», но это не обязательно.

ОДНА ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ДРУЗЬЯ МОГЛИ БЫ РАССКАЗАТЬ О ВАС НА ПОХОРОНАХ?

Вот что говорит мой друг Сергей Козин: «Я сказал бы: у Паши была художественная видеозапись, как он спит. И вообще мы часто общались с ним в полусне. Но он всегда просыпался - и пел!
Ел-пел... Пил... Был мил... Никого не бил... Даже если кто дебил...
Я сказал бы, что ты никогда не спал. Или был все время где-то между сном и явью. А теперь вот уснул... Что-нибудь такое... Но проснешься - как и все мы».

ЕСТЬ ЛИ У ВАС ЛЮБИМЫЕ ПРИМЕРЫ ПОХОРОН ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА?
Народная картина «Как мыши кота хоронили». Раннее стихотворение Маяковского «Чудовищные похороны», где описываются похороны Смеха. Поучителен роман Стивена Кинга «Кладбище домашних животных». Почему герой постоянно имел дело с зомби? Потому что был чересчур оптимистичен в отношении последствий своих магических действий, зато слишком скептически воспринимал предостережения опытных людей. В метафизических делах типа смерти надо аккуратнее распределять оптимизм и скепсис.

ПОЧЕМУ ТЕМА СМЕРТИ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ ДО СИХ ПОР ТАБУИРОВАНА?

В европейской культуре тема смерти не табуируется, а цензурируется. Она живет в искусстве, начиная с поэтизации смерти в высокой литературе, продолжая детализированными убийствами в фильмах и компьютерных играх и кончая инсталляциями трупов современными художниками. Тем не менее есть массовая танатофобия, синдром «зажмуривания глаз» на смерть. Это связано с тем, что в постгуманистическом обществе жизнь обладает такой же сверхценностью, какой она обладала в гуманистическом. Даже если есть вера в жизнь после смерти, она уже не имеет такого грубого фольклорного выражения, которое позволяло средневековым людям бросаться на пики и оттуда сразу же отправляться прямехонько в рай. Мысль о том, что не будет меня или моих близких, вызывает такой ужас, что сознание предпочитает это блокировать.

У ВАС ЕСТЬ ЗАВЕЩАНИЕ?

У меня нет ощущения, что моя воля здесь требуется. Как будет, так будет. Мои вещи успеют найти нового хозяина до моей смерти или сразу после нее. Это совершится само, по обстоятельствам.

**
Похороны Ивана Дыховичного
Esquire, № 41, февраль 2009

ВЫ ЧАСТО ДУМАЕТЕ О СМЕРТИ?

Я начал о ней думать рано, когда умер мой отец. С тех пор я ее совершенно не боюсь. Испуг, конечно, бывает, когда в аварию попадаешь. От неизвестности. Но это не страх самой смерти. У меня есть какое-то смертельное заболевание, но я к нему отношусь совершенно нормально: я не плачу, не иронизирую по этому поводу. Я сейчас живой человек, и сколько мне отпущено, столько отпущено.

ЕСЛИ БЫ ВЫ УМЕРЛИ ПРЯМО ЗАВТРА, О ЧЕМ НЕСДЕЛАННОМ СОЖАЛЕЛИ БЫ?

Я думаю снять еще как минимум одну картину. «Володя». Это картина про Маяковского - очень сильного, одаренного человека, но совершенно заблудшего. Он принял за главное что-то совершенно ложное и запутался так, что не смог себе помочь. И никто не смог. И фильм, в общем-то, о том, что единственный, кто испытал к нему после смерти жалость, настоящую разделенность, - это простой следователь, который расследовал самоубийство. Это удивительно, когда человека нет, а его помнят... Я бы жалел, если бы не снял эту картину. А потом, может, еще одну и еще.

Человек не может влиять на судьбу. Вернее, влияет, но не так, как он думает. Ее просто нужно любить и принимать. Когда у меня так происходило, всегда получалось все, что я хотел.

КАК НУЖНО БЫ ГОТОВИТЬСЯ К СМЕРТИ?

Не надо жить каждый день как последний, потому что все мы умрем, неизвестно когда. Одному кирпич на голову свалится, а другой, может, еще поживет. Я когда ловлю на себе взгляды, думаю: «А что вы-то про себя знаете?» Это мне смешно.

КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К ПРОДЛЕНИЮ ЖИЗНИ?

Я не хочу продления жизни. Более того, я иногда больше живу с людьми, которых уже нет. Разговариваю с ними, спорю, извиняюсь. Они служат для меня каким-то удивительным воздухом, меня это очень вдохновляет.

КОГО БЫ ВЫ ХОТЕЛИ ВОСКРЕСИТЬ?

Отца. Потому что мне было только 15, и я чувствовал, что не договорил с ним, был в чем-то еще несостоятельным, маленьким, часто несправедлив — по отношению к нему. Он был молодой человек, моложе, чем я сейчас, - 53 года. Боль по нему и сделала меня человеком. Мой фильм «Испытатель» - про это.

У ВАС ЕСТЬ КАКИЕ-ТО РЕЛИГИОЗНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ?

Безусловно, продолжение какое-то следует. Но не такое, как мне рассказывают. Я очень люблю нашего христианского героя, это великий пример. Я убежден, что его путь был правильным. Но верить в то, что мне говорят фарисеи, не могу. Я точно не иудей, хотя меня склоняли к иудаизму всячески. Просто мне кажется, что жизнь доверительная лучше, чем жизнь с подозрением. Счастливее, что ли.

ВЫ ЧАСТО БЫВАЕТЕ НА КЛАДБИЩЕ?

К сожалению, да. Я маленьким очень любил близких отца, а они все сидели в лагерях в молодости и потому быстро уходили. Я рано начал хоронить. Отец никогда не изолировал меня от страданий, сочувствий: чтобы чувства развивались, необходимо испытывать сердечную боль, и надо прощаться со всеми.

ЕСТЬ ЛИ ИСТОРИИ ПОХОРОН, КОТОРЫЕ ВАМ НРАВЯТСЯ ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ИЛИ КИНО?

Прочтите Достоевского, и вы поймете, как я отношусь к ним. У меня лично об этом картина «Черный монах»: о смерти, о том, как нельзя переделывать человека, какая чудовищная субстанция получается, если переделывать.

КАКИМИ БЫ ВЫ ХОТЕЛИ ВИДЕТЬ СВОИ ПОХОРОНЫ?

В России два самых страшных ритуала - это рождение и похороны. По ним очень хорошо видно, что мы такое. Если бы это было в моих силах, я бы их как-то поменял.
Что касается собственных похорон, то что бы я сейчас ни пожелал, точно знаю, что это будет белиберда и комедия: меня положат в общественном месте, будут что-то говорить, откуда-то вылезут люди, которых я не хочу видеть, станут делать карьеру на этом... Но пусть так и будет, пусть будет настоящий карнавал, на котором все проявится. А я посмотрю на это как-то. На самом деле, я бы хотел, чтобы люди веселились на моих похоронах: выпили, попрощались, может даже поплакали немного, но только недолго. Я же веселый человек.

ПОЧЕМУ, КАК ДУМАЕТЕ, ТАК ПРИНЯТО СТРАДАТЬ НА ПОХОРОНАХ?

Это все наша непоследовательность, наверное. Когда человека нет больше рядом, люди начинают испытывать чувство вины, вспоминать, что в жизни бывали в чем-то неласковы, не навестили, не сделали маленькой детали. Все-таки мы, люди, - совестливые, это наше общее место.

ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ НАПИСАНО НА ВАШЕЙ НАДГРОБНОЙ ПЛИТЕ?

Я бы написал, как на кольце у Соломона было: «Все пройдет. И это тоже пройдет». Или другое: «Если больно, значит жив».

ЧТО ДРУЗЬЯ МОГЛИ БЫ РАССКАЗАТЬ О ВАС НА ПОХОРОНАХ?

Ну, могут рассказать, как я куролесил. Хотя про меня мало кто что знает, я никогда не делился особенно. Женщины вспомнят, потому что я к ним с большим чувством относился... Знаете, у меня был один вечер, день рождения, и были гости, немного, но не очень близкие между собой. И я предложил что-то сказать друг про друга, и люди стали открывать вдруг такие вещи в себе приятные! Вечер закончился в два часа следующего дня, и я никогда не видел выше хорошего настроения в жизни - так все были счастливы. Вот такими, кажется, должны быть похороны.

ЧТО БЫ ВАМ ХОТЕЛОСЬ БОЛЬШЕ ВСЕГО ОСТАВИТЬ ПОСЛЕ СЕБЯ?

Следует оставлять детям понятия про жизнь и точную уверенность в том, что ты их любил. Свой пример, свое достоинство. Это больше, чем любое наследство.

**
Похороны Константина Звездочетова
Esquire, №42, март 2009

ВЫ ГОТОВИТЕСЬ К СМЕРТИ?

Факт рождения индивидуальности - это вещь ненормальная, это всегда чудо, стечение массы самых разных обстоятельств. А вот умирание, напротив, вещь абсолютно предсказуемая. Как сказал один мой друг, это, к сожалению, абсолютно плановое мероприятие. Я думаю, что надо стараться узнать про смерть все. По большому счету, все к ней готовятся, потому что любая человеческая деятельность, так называемая самореализация, и есть приготовление к смерти.

ЖДЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕКА ЧТО-ТО ПОСЛЕ СМЕРТИ?

У меня абсолютно христианское представление, ничего оригинального. А для христианина важно такое понятие, как «смертная память». Недаром монахи всегда держали перед собой череп. Нужно знать, что действительность конечна, что мы тем и прекрасны, что смертны. Веря в это, я, однако, сам трепещу, ведь не все на том свете устроятся хорошо. Большую часть населения ждет не очень приятное место, именуемое адом. Вероятно, им и станет то, к чему мы привержены в этой жизни: кого-то ожидает миллион лет оргазма, или вот мы с вами, например, можем просидеть, как сейчас, только миллиард лет, при тусклом свете и разговаривать об одном и том же, по кругу. Никакой сковороды не нужно! Это называется богооставленность.

КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К КЛАДБИЩАМ?

Из всего, что я видел, наибольший культурный шок на меня произвели две вещи: калифорнийский Диснейленд и кладбище Стальено во Флоренции, которые очень похожи.

Стальено - это огромная территория, заполненная склепами, как будто домами для лилипутов, во всех архитектурных стилях, со скульптурой и барельефами фотографически воспроизведенных живших и скорбящих.
Это китч, но их так много, что завораживает. Это ярмарка тщеславия, как наши надгробия бандитов. Каждая семья хотела похоронить своего не хуже других, чтобы все «по-людски».
У нас в Москве с кладбищами, к сожалению, плохо. Меня, например, очень беспокоит судьба Введенского. Мало кто знает, что там похоронены национальный композитор Ирландии Джон Фильд, главные шотландцы Петровских времен - Патрик Гордон, Брюс, да много кто. Могилы же еще и политическая вещь: одно дело Деникин, похороненный в Париже, другое дело - его перевезли в Москву. Это примирение.
Кладбище - аттракцион, с одной стороны, и инстинкт самосохранения - с другой: человек же боится потерять свою индивидуальность. Кладбище полезно во всех отношениях.

А КАКИМИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПОХОРОНЫ?

Ритуал похорон, поминок - это все правильно придумано. Конечно, ничего этого не хочется в момент потери делать, но зато хорошо отвлекает от ненужного копания. Ты занят конкретным делом, это человеческое. Для многих это еще и компенсация. Потратить уйму денег на пышные похороны - это же энергетический эквивалент: я отдам деньги, только меня не трогайте.

КАКИМИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ВАШИ СОБСТВЕННЫЕ ПОХОРОНЫ?

Мне, опять же как христианину, начальство как сказало, я в то и верю. Соборование, отпевание, молитвы, чтение псалтыря. И должен быть гроб, а не кремация. Потому что тело - это как место прописки - должно быть, для учета на Страшном суде. По большому счету, все равно, как это будет, даже если под забором. У нас, правда, есть место фамильное, там бабушка, папа и мама. Хотелось бы музычку какую-то, даже думал над репертуаром: Дебюсси «Лунный свет» очень нравится. Лучше без дикости, без разрывания одежд, но и без саксофонов, потому что издеваться над смертью не хотелось бы. То есть я, конечно, могу, но вдруг потом за это накажут? Вообще, думать о собственных похоронах нет времени и лень. Тут, знаете, к врачу лишний раз не сходишь...

О ЧЕМ НЕСДЕЛАННОМ ВЫ БЫ СОЖАЛЕЛИ, ЕСЛИ БЫ СМЕРТЬ СЛУЧИЛАСЬ ЗАВТРА?

Поскольку я принял общехристианскую драматургию, я пытаюсь, как положено, каяться, быть хорошим, делать добро - ничего нового. Хотя вызывает ропот, когда умирают молодые, что-то, как кажется, еще не сделавшие. С другой стороны, считается, что Бог знает все возможные пути нашего развития и, все прикинув, забирает человека, когда видит, что лучше тому уже не стать. Чтоб больше шансов было на суде. Так что если хочешь продлить жизнь - становись лучше.

Есть хороший анекдот на эту тему: полюбил ортодоксальный еврей гойку. И хотя евреям не положено, стал к ней подкатывать. А она ему говорит: «Что ты, Зяма, какой-то неопрятный - лапсердак, пейсы - ты помойся, побрейся, а потом приходи, как нормальные люди, с цветами свататься». Ну он сделал, как она сказала: надел гражданское, купил цветы, идет к ней, и тут машина его сбивает на дороге. Он попадает на небо и говорит: «Бог! Что такое? Я все время чтил закон, молился, все делал как надо! Первый раз полюбил, но гойку. Но за что же так наказывать?» А Бог говорит ему: «Ой, Зяма, это ты что ли? А я ж тебя не узнал!»

ЧТО ХОТЕЛОСЬ БЫ ОСТАВИТЬ ПОСЛЕ СЕБЯ ИЗ МАТЕРИАЛЬНОГО И НЕМАТЕРИАЛЬНОГО?

В Древнем Египте, где люди со смертью были на «ты», по сути, всю жизнь копили деньги себе на похороны, чтобы из них сделали мумию после смерти. А кончилось тем, что в XIX веке расцвел бизнес по добыче мумий, которые тоннами вывозили в США на удобрения. Через какие-то ничтожные пять тысяч лет все может кардинально поменяться. И будет большая сортировка, кто попадет в будущее, а кто - нет. Вся наша интеллектуальная деятельность может превратиться в те мумии. По всем версиям, и христианской, и научной, мир заканчивается, и кому нужны будут все эти библиотеки, набитые замечательными мыслями, - не понятно. Мне, конечно, не хочется в это верить, тоже хочется славу оставить, но лучшее, наверное, что следует припасать, это чистую совесть. Вообще, если верить в Бога, во всем больше смысла, конечно.

ЧТО БЫ ВЫ НАПИСАЛИ НА СВОЕМ НАДГРОБИИ?

Я думаю об этом периодически, но всякий раз разное. А могила-то все равно может быть только одна. Ну, две-три, в крайнем случае.

Эндрю Соломон рассказывает об аутизме/Andrew Solomon about autism

Esquire, № 36, сентябрь 2008 / Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина

Бывший спичрайтер Билла Клинтона Эндрю Соломон рассказывает об аутизме как ином способе существования, который люди ошибочно принимают за болезнь.

«ВАШ СЫН У МЕНЯ. Я сделаю так, что он всю жизнь будет не в состоянии заботиться о себе и контактировать с людьми. И это только начало». С таким объявлением, составленным в форме требования о выкупе, 1 декабря 2007 года обратился к широкой публике Центр изучения детей при Нью-Йоркском университете. Под объявлением стояла подпись: «Аутизм». Еще одно объявление гласило: «Ваш сын у меня. Я уничтожу его способность к межличностному общению и обреку его на полное одиночество. Все теперь зависит от вас». Подпись: «Синдром Аспергера». Директор Центра Гарольд Коплевич рассчитывал, что объявления подтолкнут родителей к тому, чтобы направлять не получивших диагноза детей к специалистам. Но акция возмутила часть той самой группы людей, которой она, по идее, должна была помочь, людей с расстройствами аутистского спектра.

Активисты аутистского движения выступили с энергичными протестами. Их главным организатором стал 20-летний Ари Нееман, у которого диагностирован синдром Аспергера (аутизм без задержки речевого развития). В меморандуме, распространенном в «Аутистской сети самозащиты», он осудил кампанию, назвав ее запугиванием родителей, основанным на «замшелых и предельно оскорбительных стереотипных представлениях об инвалидности», которые являются «самосбывающимися пророчествами». Как он сказал мне позже, многим взрослым аутистам приходится «заживо гнить в психушках из-за ложного представления, будто они не могут жить в обществе».

Кампания Неемана стремительно набирала обороты, о ней писали The New York Times, Wall-Street Journal и Washington Post. Все это было удивительно, прежде всего, потому, что аутистам вроде бы трудно дается установление социальных связей, а такой протест требует организационных усилий. Поборники прав аутистов - люди новой формации, и они требовали не эффективного лечения и не выявления причин «эпидемии аутизма». Они говорили, что измениться должны не аутисты, а окружающее их общество. Через три недели объявления были изъяты. Это была важная победа движения «невроотличных», как называют себя активисты-аутисты.

Первым, кто громко заговорил о правах аутистов, был Джим Синклер. В 1993 году он выступил с программным заявлением «Не печальтесь о нас», где было сказано: «Отделить аутизм от личности невозможно. Когда вы печалитесь о нашей судьбе, когда вы молитесь о нашем излечении, мы осознаем: ваше самое большое желание, чтобы в один прекрасный день нас не стало и вместо нас возникли другие люди с теми же лицами, которых вы могли бы любить».

Слово «невроотличные» ввела в обиход австралийка Джуди Сингер. У ее матери и дочери - синдром Аспергера, у нее самой - расстройство аутистского спектра. «Я хочу сделать для людей, неврологически отличных от других, то же, что сделали феминистки и поборники прав геев для своих групп», - сказала Сингер в интервью в конце 1990-х. С тех пор появилось множество сайтов, надписи на футболках, сленговые словечки типа «аути», «аспи», «энти» (то есть «невротипичный»). Активисты первой волны - большей частью родители детей-аутистов, но с недавних пор в игру вступили и взрослые аутисты. Интернет создал для них благоприятную среду: он позволяет активистам находить друг друга и контактировать в удобном для них режиме. Сеть, по словам Сингер, - это «протез для тех, кому трудно общаться напрямую». Эти активисты утверждают, что аутизм не болезнь, а иной способ существования.

Кэтлин Зайдель владеет сайтом neurodiversity.com. У ее ребенка синдром Аспергера, такую же особенность имел ее отец, она и сама находится внутри «аутистского спектра». Ее страсть - распутывать судебные конфликты по поводу вакцин, ставших, по мнению некоторых родителей, причиной аутизма у их ребенка. (С точки зрения «неврологического многообразия», заявления о связи между вакцинацией и аутизмом не только противоречат фактам, но и оскорбительны, поскольку объясняют состояние людей отравляющим побочным действием медикаментов.) Привлекательная, смахивающая на компьютерщицу, питающая слабость к широкополым шляпам и темным очкам, она производит обычное для представителей «спектра» впечатление человека, для которого светское общение - пустая тягота. Но говоря на волнующую ее тему, она вспыхивает ярким неоновым огнем. Она рассказывала про один судебный процесс за другим с неутомимостью Диккенса, повествующего о тяжбе «Джарндисы против Джарндисов».

- У меня к вам вот какой вопрос... - сказал я осторожно.
- Валяйте. Вмажьте хорошенько, - отозвалась она.
- Когда вы узнали, что у вашего ребенка синдром Аспергера, вы захотели что-нибудь с этим сделать? Или обрадовались?
Нелегко было, призналась она, смириться с тем, что ребенок избегает твоих прикосновений, не смотрит тебе в глаза. Но к тому времени как она услышала диагноз, она уже миновала этот этап.
- Мне хотелось узнать, - сказала Зайдель, - в чем мой ребенок нуждается, чтобы сполна раскрыться.

Благодаря Зайдель я начал понимать две важные вещи. Первое: слова «аутистский спектр» охватывают богатейшее разнообразие типов поведения, не просто нарастание симптомов от малозаметных к ярко выраженным, а трехмерный мир, отдельные «точки» которого с таким же трудом поддаются определению, как сама человеческая личность. Второе: человек, лишенный того, что, по общему мнению, необходимо для счастья, может быть счастлив.

В споре об аутизме есть три стороны: те, кто думают, что он вызывается отравляющими веществами, вносимыми извне (особенно компонентами вакцин), и что его надо лечить, воздействуя на эти вещества; те, кто полагают, что он имеет генетическую природу и с ним надо бороться, воздействуя на геном; и, наконец, поборники «неврологического многообразия», согласные, что он коренится в генах, но считающие, что надо оставить все как есть. Еще больше запутывает дело то, что аутизм, возможно, вообще нельзя назвать одной болезнью. По словам Стивена Хьюмана, бывшего главы Национального института психического здоровья, а ныне проректора Гарварда, болезнь, скорее всего, является «совокупностью связанных между собой мозговых проблем, каждая из которых требует своего подхода». В 1970-е годы, как считалось, аутизмом страдал один человек из 10 000; сейчас - один из 150. Но что эти цифры значат? Если нас захлестнула эпидемия аутизма, на борьбу с ним следует бросить огромные силы, но если мы теперь называем аутизмом то, что раньше ошибочно диагностировали как умственную отсталость, и то, с чем мирились как с чудачеством, тогда кризиса нет.

С Ари Нееманом я обедал в нью-йоркском ресторане «Блю Хилл». Он вполне общителен, хотя это стоит ему труда: чувствуется, что он и правда был «единственным третьеклассником, приносившим утром в школу газету». В старших классах из-за необычайных интеллектуальных способностей и поразительной отчужденности его считали одаренным и в то же время отстающим. «Некоторые думают, что это противоположные вещи, но это не так. В плане пиара выгодно бывает указывать на таких людей с синдромом Аспергера, как нобелевский лауреат по экономике Вернон Смит. Но всякий человек чего-то стоит, и его особенности надо уважать независимо от его талантов». Я спросил Неемана, согласен ли он с желанием некоторых участников движения добиться того, чтобы синдром Аспергера, как гомосексуализм, исключили из списка психических заболеваний. «Аутистский спектр очень широк, - осторожно сказал он. - Если вы знаете человека из спектра, вы знаете одного человека из спектра».

Стереотипное представление об аутистах - их «эмоциональная холодность». Но из разговоров с Зайдель и Нееманом я вынес прямо противоположное ощущение. В откровенности, с которой активисты высказывались о том, что их волнует, было нечто освежающее, даже успокаивающее. Я почувствовал, что мое умение соблюдать светские условности - пустая, бессмысленная фальшь.

«Прошу, не пишите о них, - сказал мне Ленни Шафер, приемный отец ребенка с тяжелой формой аутизма и активист «вакцинной теории», выпустивший известный «Отчет Шафера об аутизме». - Эта горстка крикунов привлекла к себе внимание, но они не представляют широких слоев аутистов. Они изображают аутизм как милое свойство людей, подобных Эйнштейну и Гейтсу. Сказать, что это не болезнь, - все равно, что украсть милостыню из кружки у слепого». Джон Бест, отец ребенка-аутиста и автор блога «Ненависть к аутизму», был еще резче: «Пора прекратить это прославление мозговых заболеваний».

Когда я поговорил с родителями детей, страдающих тяжелыми формами аутизма, идеи сторонников «многообразия» показались мне несостоятельными. Дженнифер Нэш припеваючи жила в Нью-Йорке, когда у ее дочери Анны-Ливии диагностировали аутизм. Сейчас Дженни занимается с ней по программе «прикладного анализа поведения» (ABA). Он применяется не только в ходе индивидуальных занятий в школе, но и дома, так что каждый день Дженни работает с Анной-Ливией с семи утра и до прихода школьного автобуса, а потом с четырех дня, когда та возвращается из школы, до девяти вечера, подкрепляя адекватные речевые и поведенческие реакции, поощряя дочь за все сделанное правильно и наказывая за все сделанное неверно. Магистр Колумбийского университета, одаренный поэт, она слышит все упреки со стороны поборников «многообразия». Но АВА дала серьезный положительный эффект: Анна-Ливия больше не наносит себе телесный вред, припадки у нее теперь случаются редко. «Я была бы счастлива, если бы у нее развилось сознание, позволяющее ей примкнуть к движению «невроотличных», - говорит Нэш. - Я мечтаю, что когда-нибудь моя дочь пойдет к врачу и скажет: «Какая ужасная у меня мать, как она смела мучить меня этой АВА!» Когда это случится, я буду знать, что добилась успеха».

Родители, подобные Нэш, пробуют все, что выглядит обнадеживающе, - от диеты до люпрона (по сути, химической кастрации) и хелирования (рискованной и малоизученной процедуры вывода из организма тяжелых металлов, попавших в него в результате прививок). Сообщество «невроотличных» рассматривает это как опасные медицинские эксперименты на детях, многие возражают и против АВА. Камилла Кларк, называющая себя в блоге Примадонной аутизма, сказала мне, что не согласна с целью лечения - сделать ребенка-аутиста «неотличимым от других». «АВА может превратить ребенка в чрезвычайно невротическое подобие нормальных детей, - говорит она. - Но любящие родители не станут мучить до полусмерти ребенка, не имеющего пальцев, чтобы научить его играть на пианино. Родители детей-аутистов не должны ожидать, что их ребенок когда-нибудь станет «нормальным». Точка».

Темпл Грандин, инженер по скотоводческому оборудованию и автор классической книги об аутизме «Мышление картинками», долго была «голосом» аутистов. «В нас вколачивали хорошие манеры, но чудила навсегда останется чудилой, даже если сделать его вежливым чудилой, - говорит она. - Аутизм - это непрерывная шкала состояний от гения до полного инвалида. Если бы мы избавились от всей аутистской генетики, не стало бы ученых, музыкантов, художников, писателей... Первый каменный наконечник копья изобрел кто-то с синдромом Аспергера, общительным было не до того - они сидели вокруг костра и трепали языками. Но проблема есть: достаточно поговорить с родителями, у которых сын-подросток до сих пор мочится в штаны и все время себя кусает. Хорошо бы мы научились бороться с тяжелыми формами аутизма».

Если есть что-то, с чем в аутистском мире согласны все, то это факт полной неразберихи в вопросе о том, кто болен, а кто просто «со странностями». Некоторые, как говорит Грандин, чудилы - действительно аутисты, другие - чудилы, и только. Возможно, то, о чем говорят как об эмоциональном дефиците, на самом деле - сенсорная перегрузка. По словам Примадонны аутизма Кларк, для многих аутистов «просто находиться в присутствии других - такая же серьезная нагрузка, как для нормального в социальном смысле человека быть хозяином на вечеринке». Родители, говорит Кларк, не должны превратно истолковывать то, что ребенок не выказывает привязанности к ним обычными способами. Если глухонемой ребенок не говорит: «Я тебя люблю», - это совершенно не значит, что он не любит. Зайдель с этим согласна: ее ребенок не лишен способности любить, и когда способность начала расцветать, это выразилось в том, что он стал готовить ей чай.

В какой-то момент я понял, что все участники этого спора тратят массу энергии на борьбу с вымышленными противниками. Тот, кто хочет найти лечение от аутизма, не стремится, как утверждают борцы за «неврологическое многообразие», уничтожить субкультуру атипичных мыслителей; эти борцы, в свой черед, не возражают в принципе против медицинской помощи детям-аутистам. Я выслушал множество людей из обоих лагерей, старавшихся, казалось, перещеголять друг друга в доктринерстве. Ни разу с тех пор, как я в ранней молодости работал репортером в Советском Союзе, на меня так не давили по поводу того, что мне следует писать, а чего - не следует.

Некая ирония заключается в том, что эмпатия (способность к сопереживанию), играющая центральную роль в определении самого феномена аутизма, зачастую не просматривается у членов противоборствующих лагерей. В фильме «Ежедневный аутизм» исполнительный вице-президент общества Autism Speaks Алисон Сингер рассказывает, как она посещала школы для детей-аутистов, и ее поразила унылая безнадежность в классах. На обратном пути, когда она ехала с дочерью по мосту, у нее вдруг мелькнула мысль протаранить перила и разом все кончить. Борцы за «многообразие» ухватились за этот эпизод. Нееман связал эти ее слова с убийствами детей-аутистов и заявил, что общество Autism Speaks «морально ответственно за эти убийства». Предполагать у Сингер, Нэш и других самоотверженных матерей какие-либо чувства к детям, кроме горячей любви, несправедливо и оскорбительно. Очень часто дети-аутисты именно из-за огромной заботы, которой они постоянно требуют, порождают у родителей отчаянный, колоссальный всплеск обожания.

Я взялся за эту статью, кое-что зная о «невроотличии» по себе. В детстве я страдал тяжелой дислексией, взрослым - острой депрессией. Я до сих пор с большим трудом пишу рукой и не думаю, что смог бы стать журналистом до эпохи клавиатур; я принимаю семь лекарств, чтобы держать депрессию в узде. И все же я невольно думаю: не объясняется ли моя страсть к письму бесконечными похвалами, что раздавались в мой адрес, стоило мне вымолвить слово? Борьба с депрессией дала мне силу и глубину характера; спектр настроений, включающий предельную печаль, необходим для нашей способности любить. Я начинал со скепсисом к движению «невроотличных», но выяснил, что аутизм для познавательных способностей - то же, что депрессия для человеческого настроения. Тяжелый аутизм - ужасная болезнь, которую следует лечить; аутизм в более мягкой форме может быть ценностью, которую не хотелось бы подвергать риску. Как в случае депрессии возможна тирания со стороны людей, сосредоточенных на лечении и нечувствительных к смыслу, который порой имеет для человека его борьба; возможна, с другой стороны, бесчувственность тех, кто нашел этот смысл, к страданиям других. Существенная разница в том, что депрессия сейчас во многом излечима, тогда как аутизм в целом лечению не поддается. Воевать с тем, что неизлечимо, бессмысленно; если ты способен полюбить свое состояние, это твой наилучший шанс обрести счастье. Для некоторых эта любовь самоочевидна, другим она досталась в тяжелой борьбе, третьи могут лишь имитировать ее. Хотя поборники «многообразия» подчас становятся, на пути науки и окутывают себя облаком напыщенных, поверхностных доводов, они по-своему тоже прокладывают путь к этой любви - к приятию человека обществом и самим собой, которое может спасать жизни.

Социолог и историк культуры Райнхольд Кнолль о роскоши/Esquire

Esquire, № 36, сентябрь 2008 / Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина

Социолог и историк культуры Райнхольд Кнолль объясняет, как барочная мебель, дамские сумочки, крошечные собачки и кольца бриллиантами внутрь приближают гибель Европы.

СЧИТАЕТСЯ, ЧТО ПОНЯТИЕ РОСКОШИ ЗА ПОСЛЕДНЕЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛОСЬ. ВЫ С ЭТИМ СОГЛАСНЫ?
«Роскошь» - одно из слов, которые подверглись глобальной инфляции, употребляется оно чрезвычайно расплывчато, для одного - это пятизвездочный отель, для другого - обувь ручной выделки, для третьего - возможность как следует выспаться.

НО МОЖНО ЛИ ЭТО ПОНЯТИЕ ХОТЬ КАК-ТО СУЗИТЬ, ОПРЕДЕЛИТЬ?
Роскошь - это расточительство, очень просто.

И ГДЕ ЖЕ НАЧИНАЕТСЯ РАСТОЧИТЕЛЬСТВО?
В 196o-e годы в Москве работал австрийский посол по фамилии Водак, который во время дипломатических ужинов велел подавать исключительно легкую, здоровую пищу, без всяких излишеств, зато возле каждого прибора, как рассказывают, было поставлено по маленькому бокалу с уксусом, в котором растворялась жемчужина, - чтобы никому не пришло в голову заподозрить его в скупости. Это и есть расточительство, роскошь в самом чистом смысле этого слова. Роскошь - это всегда нарушение границ.

БОЛЬШЕ ПОХОЖЕ НА ИСТОРИЮ ИЗ АНТИЧНОСТИ.
Да, потому что люди постепенно стали понимать, что эту спираль нельзя раскручивать бесконечно, что страсти и желания порождают новые страсти и желания. Что собственность и обладание могут стать бременем, грузом. Еще Иеремия в Ветхом Завете призывал одуматься, и сейчас многие чувствуют такую же потребность.

КАЖЕТСЯ, ЧТО НОВАЯ РОСКОШЬ - В ДОБРОВОЛЬНОЙ АСКЕЗЕ.
Что интересно, так считают, прежде всего, те, у кого всего в избытке. Такая позиция становится все более популярной, можно сказать, модной частью того, что называется lifestyle. Те, кто обеспечен под завязку, тоскуют теперь по пустоте. Но вряд ли вы услышите гимны самоограничению от безработного.

РАЗВЕ НЕБОГАТЫЕ ЛЮДИ - ЭТО НЕ ТА ПУБЛИКА, КОТОРАЯ ЖАДНО СЛЕДИТ ЗА ТЕМ, КАК ТРАТИТ ДЕНЬГИ ПЭРИС ХИЛТОН?
Да, но только до тех пор, пока у них самих дела идут, с их точки зрения, неплохо. Пока сами они - зрители, смотрящие из-за забора на чужой праздник с намерением перетащить какие-то представления о роскоши в свой мир, мир более или менее обеспеченного среднего класса. Но если ты потерял работу, если ты катишься вниз по социальной лестнице и боишься за свое существование, тогда твои восторги по поводу Пэрис Хилтон быстро сменяются яростью.

О РУССКИХ ОЛИГАРХАХ И АРАБСКИХ НЕФТЯНЫХ ШЕЙХАХ ТОЖЕ НЕ СКАЖЕШЬ, ЧТО НА НИХ ОТРАЗИЛИСЬ НОВЫЕ НАСТРОЕНИЯ. ОНИ, КАЖЕТСЯ, ПРОДОЛЖАЮТ СТРЕМИТЬСЯ К ЯХТАМ И ШАМПАНСКОМУ.
Им несомненно не хватает чего-то вроде нового просвещения - какой-то корректирующей установки, свободы мысли, публичных дискуссий. В этих государствах у граждан нет демократических прав, поэтому декадентская роскошь там отлично укореняется. Она герметично изолирована и так же оторвана от народа, как это было в придворной Европе.

О КАКОМ ВРЕМЕНИ ВЫ ГОВОРИТЕ?
О конце XVIII века. Тогда благодаря Французской революции значение роскоши, как и сейчас, пережило радикальные перемены. Чем демократичней общество, тем важней становится, что тебя видят другие. В сословных обществах никто понятия не имел, чем занимался королевский двор в Версале или в Нимфенбурге. Заслуга Французской революции в том, что массы стали наблюдать за тем, как живут богатые. Сегодня Венский оперный бал могут обсуждать в каждой квартире.

Между тем у древних роскошь почти всегда ассоциировалась с чем-то отталкивающим. У римлян слово luxuria (великолепие, излишество, тучность) упоминалось обычно в критическом контексте, как противоположность virtus - добродетели, доблести. Luxuria следовало избегать с помощью самодисциплины, потому что жизнь, полная излишеств, ведет к изнеженности и слабости. Диоген постоянно задавался вопросом: «Что мне на самом деле нужно?»

И КАКОВ БЫЛ ОТВЕТ?
Разумная, скромная, осмысленная жизнь.

А ЧТО ДУМАЕТЕ ВЫ? ЗАЧЕМ СЕГОДНЯ ЛЮДИ ПЛАТЯТ ПО 5 ООО ЕВРО ЗА НОМЕР В ОТЕЛЕ, КУДА ИМ КАЖДОЕ УТРО ПРИНОСЯТ ВЫГЛАЖЕННЫЕ ГАЗЕТЫ?
Чтобы обладать значимостью, часто мифической. Многие из тех, кто начинают жить на широкую ногу, не имеют ни малейшего представления о том, как это делается. Они покупают барочный шкаф, но не могут открыть потайной ящик или даже не догадываются, что он там есть. Предметы оцениваются ими только по цене, за неимением других критериев только она гарантирует им качество.

Нувориши, то есть люди без стиля, никогда не понимают истинного характера вещи. В XVIII веке жил один венгерский аристократ, который хотел участвовать в карнавальном шествии в Вене, одетый как нищий бродяга, но это обязательно должен был быть самый дорогой костюм нищего за всю историю человечества. Знаете, что он сделал? Он взял картину Караваджо, вынул ее из рамы, проделал в ней дыры и в этом льняном полотнище разгуливал по улицам Вены.

Конечно, можно разбрасывать деньги, сохраняя при этом чувство стиля, но лишь тогда, когда вещи по-настоящему нравятся, когда их понимаешь, когда чувствуешь механику дорогих часов. А когда победители автогонок разбрызгивают шампанское - это расточение в чистом виде. Шампанское существует для того, чтобы его пили, а не обливали им предметы.

ИЗВЕСТНО, ЧТО БОЛЬШИНСТВО ТОВАРОВ ЛЮКС ПРИОБРЕТАЮТСЯ СЕГОДНЯ ЖЕНЩИНАМИ. ЗНАЧИТ ЛИ ЭТО, ЧТО РОСКОШЬ СТАЛА ПРЕРОГАТИВОЙ СЛАБОГО ПОЛА?
Это тоже связано с политическими и социальными изменениями. Вплоть до конца эпохи Возрождения людям, облеченным политическим могуществом, а это были, в основном, мужчины, надлежало недвусмысленно демонстрировать свое положение с помощью одежды и украшений. Теперь в демократических государствах политикам не нужны больше символы власти. Раньше королевский скипетр символизировал особое высокое положение, сегодня ту же роль играют дамские сумочки - именно они указывают на социальный статус. Так это происходило у аристократии, но в буржуазной среде развитие шло аналогичным образом.

В конце XVIII века мужчинам пришлось привести свой внешний вид к некоторому единообразию: все больше мужчин работали в государственных учреждениях, в банках и конторах, и репрезентативные функции взяли на себя их женщины. Они с этим справились, к тому же положив начало модельному бизнесу. Правда, еще до 1970-х годов считалось, что ширина полосы на мужском костюме указывает на пост, который его обладатель занимает. Чем шире полоска, тем выше должность.

СЕГОДНЯ НА ВАС КАК РАЗ ПОЛОСАТЫЙ КОСТЮМ. КАКОЙ ПОСТ ЗАНИМАЛИ БЫ ВЫ?
Полоски на моем костюме отстоят довольно далеко друг от друга - но, конечно, не так, как у Черчилля, которого в этом вопросе не сумел обогнать никто.

ИТАК, ЕСЛИ РОСКОШЬ, ПО-ВАШЕМУ, ЭТО БЕССМЫСЛЕННОЕ РАСТОЧЕНИЕ ЦЕННОСТЕЙ, ЧТО ТОГДА ОНА ТАКОЕ ДЛЯ БЕДНЫХ?
Ровно то же самое. Роскошь не связана с богатством напрямую. В XIX веке в Канаде было немало индейских племен, сжигавших свои каноэ всякий раз, когда к ним жаловали гости, только для того, чтобы показать, как они богаты. Проблема была в том, что племена эти жили рыбной ловлей, и значит, напрямую зависели от своих каноэ, и потом по нескольку дней страдали от голода, правда, гости об этом ничего уже, конечно, не знали. Канадскому правительству пришлось в 1884 году специально запретить этот обычай.

НУ А СЕЙЧАС?
Вы помните, что роскошь - это борьба за собственную значимость? Так вот, вы наверняка часто слышали, как гостя, приглашенного к обеду, упрашивают: «Ну съешьте еще кусочек!» или «Разве вам не понравилось?» Как правило, такие реплики произносятся в домах людей небогатых. В сущности, как ни забавно, здесь действует тот же психологический механизм. Еда должна обеспечить чужое признание, она замещает недостающий социальный статус, которого эти люди не имеют. Иногда это происходит буквально. Семьи покупают дорогое французское вино или банку икры, а в конце месяца не могут заплатить за квартиру.

КСТАТИ, НАСЧЕТ ИКРЫ. В ОДНОЙ ИЗ ВАШИХ КНИГ ВЫ ПИСАЛИ: НИКОГДА НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ, ЧТО СЕГОДНЯШНИЙ ПРЕДМЕТ РОСКОШИ ЗАВТРА НЕ СТАНЕТ ШИРПОТРЕБОМ.
Несомненно. Вот вам пример: Библия. До эпохи книгопечатания это был предмет роскоши, каждый экземпляр был переписан и иллюстрирован от руки. Или сахар. Во времена Наполеона сахар был дорог настолько, что продавался в серебряных шкатулках, которые, как маленькие сейфы, запирались ключиками, чтобы не вводить в искушение слуг. Сегодня за шкатулку вы заплатите целое состояние, а за сахар - несколько центов. Или вот еще, известно ли вам, почему в Голландии XVII века делали так много декоративных цветочных композиций, выполненных из полудрагоценных камней?

И ПОЧЕМУ?
Просто настоящие цветы были тогда слишком дороги. Луковица тюльпана стоила столько, сколько сегодня стоит малолитражка. Во времена голландского увлечения тюльпанами Рембрандт спекулировал луковицами и потерял все свое состояние.

НО ВЕРНЕМСЯ К СЕГОДНЯШНЕМУ ДНЮ. НЕДАВНО ОДНА НЕМЕЦКАЯ ТЕЛЕЗВЕЗДА ПРОИЗНЕСЛА ФРАЗУ, КОТОРАЯ ЕЩЕ НЕДАВНО ЗВУЧАЛА БЫ СТРАННО. ЧТО-ТО ВРОДЕ «РОСКОШЬ ДЛЯ МЕНЯ - ЭТО ДИКОЕ МЕСТО, ДО КОТОРОГО ПРАКТИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО ДОБРАТЬСЯ, МЕСТО, В КОТОРОМ ЧЕЛОВЕКУ НЕ ВЫЖИТЬ».
Ну, желание убежать от сложившихся обстоятельств понятно. Жители развитых западных стран все больше напоминают царя Мидаса. Как вы помните, согласно греческим мифам, тот едва не умер от голода, потому что все, до чего он дотрагивался, превращалось в золото, в том числе и пища.

А ВООБЩЕ КТО-ТО МОЖЕТ И ДОЛЖЕН УСТАНАВЛИВАТЬ ГРАНИЦЫ РОСКОШИ?
В Древнем Риме существовали такие законы, скажем, закон Оппия (Lex Oppia), проведенный трибуном Гаем Оппием в 195 году до н.э. Он запрещал женщинам носить пурпурные одежды и украшения, регулировал ход и размах званых обедов. В наши дни едва ли можно представить себе законодательные ограничения. Но есть другие инстанции - религия и, прежде всего, гражданская мораль. Историк Макс Вебер называл это протестантской этикой и понимая под этим добровольное самоограничение, границы, установленные традицией.

В ЕВРОПЕ СЕЙЧАС МНОГИЕ ПРИЗЫВАЮТ К ОГРАНИЧЕНИЮ ЗАРПЛАТ ДЛЯ ТОП-МЕНЕДЖЕРОВ.
Для этого уже слишком поздно. Если топ-менеджеров вынудят пойти на публичное ограничение зарплат, фирмы будут выдавать им не только автомобили, как это происходит сейчас, но еще и дома, и прислугу. Фактическое вознаграждение станет еще более теневым, а значит, будет еще хуже поддаваться контролю.

А ВОТ ФИЛОСОФ МОНТЕСКЬЕ СЧИТАЛ, ЧТО БЕЗ РОСКОШИ НЕВОЗМОЖНО, И ЕСЛИ БОГАТЫЕ НЕ СОРЯТ ДЕНЬГАМИ, БЕДНЫЕ ГОЛОДАЮТ.
Экономисты исходят из того, что роскошь желательна, но лишь до тех пор, пока сохраняется социальная стабильность, рынок рабочих мест не напряжен. Если же безработица нарастает, как это сейчас происходит в Европе, то формируется извращенная ситуация, которая приводит к расколу общества.

И МЫ УЖЕ ПОЧТИ В ЭТОЙ ТОЧКЕ, ТАК?
Главный вопрос: сохранит ли эта группа людей свою вовлеченность в общий социальный контекст. Если нет, если она отделится от остальных, мы получим классовое общество, такое, как двести лет назад. Элита ходит в особые рестораны, их дети посещают особые детские сады, особые школы. Демократии угрожает опасность, когда возникает группа сверхбогатых, которые устанавливают собственные правила.

ВЫ СЛЫШАЛИ ПРО АКТУАЛЬНУЮ СЕЙЧАС ТЕНДЕНЦИЮ, ТАК НАЗЫВАЕМОЕ STEALTH WEALTH, «ЗАКАМУФЛИРОВАННОЕ БОГАТСТВО»? К ПРИМЕРУ, ПРО УКРАШЕНИЯ С ДРАГОЦЕННЫМИ КАМНЯМИ, ВСТАВЛЕННЫМИ С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ.
Ну, это несомненные формы проявления нечистой социальной совести. Люди богатые, конечно, помнят о том, что массы сегодня очень хорошо осведомлены об их образе жизни. Многие становятся осторожнее и перестают демонстрировать все, чем обладают.

ТО ЕСТЬ РЕЧЬ ИДЕТ ОБ ЕЩЕ БОЛЬШЕЙ СПЛОЧЕННОСТИ, ВЕРНО?
Безусловно. Люди, которые прячут богатство, образуют внутри высшего класса новую подсистему. Обыватели даже и не догадываются, а вот немногие члены группы знают совершенно точно, какой ювелир сделал кольцо, и где именно в нем спрятаны бриллианты. С тех пор как средние слои тоже получили возможность покупать дизайнерские вещи - чаще всего, всякие пустяки вроде помады или кошелька, - люди по-настоящему состоятельные стали обороняться, создавая новые способы выделиться. Например, заказывая себе вещи в единственном экземпляре. Это, конечно, чистой воды декаданс. Надо отдавать себе отчет, что мы его сейчас переживаем.

СУЩЕСТВУЮТ СОВЕРШЕННО АБСУРДНЫЕ ПОРОЖДЕНИЯ ИНДУСТРИИ РОСКОШИ.
Верно, но наша эпоха в этом смысле не оригинальна. Безумные идеи были всегда. Например, те же комнатные собачки, выведенные специально для привилегированного класса.

НЕ ИХ ЛИ УТОНЧЕННЫЕ ДАМЫ ПРЯТАЛИ К СЕБЕ ПОД ЮБКИ?
И это тоже. Но собачки были нужны для другого. Они первыми пробовали пищу хозяев, которые боялись, что их отравят. Поскольку животные обладали крошечной массой, они быстро реагировали на яды, и если с едой было что-то не так, через несколько секунд они падали замертво.

А ВОТ ГУБЕРНАТОРУ КАЛИФОРНИИ ШВАРЦЕНЕГГЕРУ НУЖЕН СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ЧТОБЫ ЗА СТО ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ В ГОД МЫТЬ ЕГО МАШИНЫ.
Право распоряжаться людьми - это, конечно, самая большая роскошь. Напоминание о рабстве. Такие богатые имеют собственные службы безопасности, а иногда и небольшие частные армии. Или возьмем футбольную Лигу чемпионов - это же чистейший рынок рабов под эгидой нескольких миллиардеров.

ВСЕ БОЛЬШЕ МИЛЛИАРДЕРОВ ПОКУПАЮТ ЗЕМЛЮ, ЧТОБЫ ОСТАВИТЬ ЕЕ В НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ. ПОЯВИЛОСЬ СПЕЦИАЛЬНОЕ ПОНЯТИЕ - «ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ФИЛАНТРОПИЯ». ВЫ НЕ СЧИТАЕТЕ, ЧТО КАК РАЗ ОНИ-ТО ВКЛАДЫВАЮТ ДЕНЬГИ СО СМЫСЛОМ?
Экологическая филантропия - красивое название, но оно маскирует иные побуждения. Из-за роста населенности борьба за жизненное пространство становится острее. Когда миллиардеры покупают землю, речь на самом деле идет о будущей обеспеченности жизненным пространством и ресурсами. Интерес представляет даже земля не обжитая и мало пригодная для этого. Скоро эти угодья будут вновь обращены в деньги, я вам гарантирую. Зачем, как вы думаете, пищевые концерны покупают землю в чудесных альпийских лесах? Из-за родников. Вода - предмет роскоши будущего.

Внимание, черный ящик: «человеческий фактор», как причина авиакатастроф/Esquire, № 32

Esquire, № 32 апрель 2008 / Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина

По просьбе Esquire корреспондент отдела преступности газеты «Коммерсант» Сергей Дюпин выяснил, что скрывается за понятием «человеческий фактор», которым принято объяснять каждую авиакатастрофу.

Эксперты Межгосударственного авиационного комитета (МАК), расследовавшего все авиакатастрофы на территории бывшего СНГ, причиной почти 90 % этих ЧП признали «человеческий фактор». Каждая трагедия в воздухе не похожа на остальные, но их общая схема, оказывается, типична: попав в сложную ситуацию (обычно из-за ухудшения погоды или неисправностей самолета), экипаж совершает нелогичные и странные действия. Из отчетов МАК следует, что пилоты путаются в показаниях приборов, теряют ориентацию в пространстве, не замечают налипшего на крыльях льда или, наклонив машину приводят ее в такое положение, в котором не удержится даже истребитель. Ошибки разбившихся летчиков сотрудники МАК объясняют чаще всего низкой квалификацией, но как раз этот их вывод и вызывает сомнения.

Почему, например, опытный пилот игнорирует ключевой параметр полета - скорость? Ее допустимые значения для разных режимов полета подробно расписаны в «Руководстве по летной эксплуатации самолета» (РЛЭ) - книге, которую летчики знают буквально наизусть. «Лучше потерять жену, чем скорость» - эту заповедь всякому авиатору начинают вдалбливать в голову еще в училище. Поэтому, когда в потере скорости обвиняют пилота с 30-летним стажем, командира, инструктора, отличника и передовика, это кажется более чем странным. Между тем странность эта легко объяснима с точки зрения других экспертов - врачей.

«Атеросклероз аорты, атеросклеротический кардиосклероз, атеросклероз сосудов головного мозга, узловой эутериидный зоб щитовидной железы, хроническая тугоухость на оба уха...» - читая этот перечень в медицинской карте, представляешь себе инвалида, доживающего последние дни в отделении кардиореанимации. На самом деле речь идет о втором пилоте пассажирского самолета Ту-154 №612 авиакомпании «Пулково» (нынешняя ГТК «Россия»), 60-летнем Владимире Онищенко. Чуть лучше, с точки зрения медицины, чувствует себя его командир - 49-летний Иван Карагодин. КВС (командир воздушного судна. - Esquire) беспокоят только атеросклероз аорты, зоб щитовидки и избыточная масса тела. Самый здоровый в экипаже 612-го - 23-летний пилот-стажер Андрей Ходневич; в его медкарте говорится лишь об ожирении. Перечислив недуги пилотов, специалисты врачебной летной экспертной комиссии (ВЛЭК) компании «Пулково» сделают вывод об их годности «к работе в качестве линейных пилотов». Через несколько месяцев эти летчики погибнут на своих рабочих местах, в пилотской кабине. Вместе с ними разобьются остальные семеро членов экипажа и 160 пассажиров, среди них 39 категории «РБ» и 6 категории «РМ». Так в гражданской авиации для удобства расчетов веса обозначаются, соответственно, Ребенок Большой и Ребенок Маленький.

Пулковский борт 612 вылетел из Анапы в Санкт-Петербург днем 22 августа 2006 года. Еще на земле летчиков предупредили о сложных метеоусловиях на маршруте - над Донецкой областью образовался холодный атмосферный фронт с грозами, ливнями, вихрями и градом. Облака, по данным синоптиков, поднимались до 12 км (для Ту-154 это предельная высота), а местами и выше. Экипаж рассчитывал обойти их сверху или сбоку с помощью украинских диспетчеров, которые должны были сопровождать борт над своей территорией. Однако уже в полете выяснилось, что у диспетчеров из Харькова сломался метеолокатор, а их система управления самолетами «Юлия» вообще не может следить за погодой; в итоге питерский самолет угодил в самый центр грозового фронта.

Пытаясь подняться над облаками, управлявший машиной Иван Карагодин стал набирать высоту. Одновременно он старался погасить болтанку движениями штурвала вперед-назад. Из-за энергичных манипуляций пилота самолет, как говорят летчики, «подхватило», и машина, задрав нос, устремилась вертикально вверх. На отметке 12800 м два из трех ее двигателей заглохли, самолет на мгновение замер в положении «свечка» и тут же стал быстро снижаться в спиральном, уже неуправляемом полете.

За всю историю авиации из плоского штопора, в котором оказался Ту-154, не вышел ни один пассажирский самолет. Не сумели спастись и пилоты 612-го. Его падение продолжалось 2,5 минуты. Как установят позже специалисты МАК, все это время командир Карагодин упрямо тянул штурвал на себя. Его напарники - сидевший в кресле второго пилота Андрей Ходневич и уступивший ему место Владимир Онищенко - не вмешивались в происходящее. Непосредственно перед столкновением с землей стажер Ходневич, проработавший в компании «Пулково» три месяца, крикнул: «Не убивайте, дяденьки!».

Фраза была зафиксирована речевым самописцем.

«Управлявший машиной командир не понимал физической сущности полета», - комментирует обстоятельства донецкой катастрофы летчик-испытатель Летно-испытательного института им. Громова Владимир Бирюков. На больших высотах в разреженном воздухе снижается подъемная сила и тяга двигателей самолета. Из-за этого возможны колебания носа, которые только усиливаются, если пилот совершает резкие движения штурвалом. В подобной ситуации летчик должен в первую очередь набрать скорость. Командир Карагодин не сделал этого; его действия, говорит Владимир Бирюков, были «абсолютно неправильными».

«Пилот должен был отклонить штурвал от себя, добавить режим работы двигателей вплоть до взлетного и идти сквозь облака, - продолжает испытатель. - Да, полеты через грозовой фронт запрещены, но экстренное снижение давало ему реальный шанс набрать скорость и удержать машину в воздухе, в то время как снижение скорости на подъеме означало неминуемую гибель. Потеря нескольких сотен метров высоты показалась летчику более опасной, чем сваливание самолета в штопор. Поэтому я считаю, что подготовлен он был на двойку».

Вряд ли кто-то в отечественной авиации решится спорить с авторитетнейшим испытателем Бирюковым. Однако всего за год с небольшим до гибели технику пилотирования Карагодина проверяли его летные руководители, и он получил не двойку, а оценку 5 (отлично). Пилот-инструктор 1-го класса, он впервые поднялся в воздух в 1976 году, налетав за 30 лет без малого 13 тысяч часов. Иначе говоря, провел за штурвалом около полутора лет своей жизни, причем половину этого времени - на Ту-154. Трудно поверить, что командир мог не читать РЛЭ к Ту-154, в котором четко перечислены действия пилота при попадании в зону турбулентности: отключить автопилот, выставить режим работы двигателей выше номинального, приборную скорость - 500 км/ч и управлять самолетом, держа штурвал в «полузажатом состоянии», то есть не совершая им резких движений.

Почему опытнейший КВС 612-го нарушил едва ли не все пункты этой инструкции, пыталась выяснить Надежда Якимович, известный авиапсихолог, принимавшая участие в большинстве расследований МАК. Она изучила результаты теста СМИЛ (стандартизованная методика исследования личности. - Esquire), который Иван Карагодин - тогда еще претендент на должность командира экипажа - проходил в 2001 году. В этом тесте испытуемому предлагается ответить на несколько сотен вопросов: «Боитесь ли вы тараканов?», «Рассматриваете ли по утрам свой стул?» и т.д. Обработав ответы, врач составляет так называемый профиль личности, состоящий из 10 колонок-столбиков. Высота каждого из столбиков колеблется от 0 до 100 баллов и наглядно показывает, насколько выражена та или иная особенность психики; гармонично развитый и психически устойчивый человек по СМИЛ - это линия, стремящаяся к горизонтальной прямой на уровне 50 баллов.

«Я отметила заостренные пики порядка 60 баллов по 4-й, 6-й и 2-й шкале, - объясняет Надежда Якимович. - К пику №4, который говорит о стремлении человека к лидерству, самоутверждении, демонстрации своего превосходства, о склонности к браваде и неоправданному риску, я бы отнеслась спокойно. У командиров шкала лидерства часто превосходит средние значения. Однако сочетание четвертого пика с №6 и №2 меня насторожили. Один из них свидетельствует о фиксациях на пережитых когда-то негативных эмоциях, злопамятности, подозрительности и недоверии к людям; второй - о пессимизме, мрачных мыслях, утрате жизненной активности и интересов. Личность в целом получилась дисгармоничной. Именно такие люди склонны к быстрым переходам в дефектные режимы работы психики. В экстремальных условиях иногда обостряются черты личности, которые достаточно выражены, и в обычных условиях выглядят как пики на графике СМИЛ».

Добавим сюда результаты последнего психологического тестирования, которое командир проходил в 2005 году уже по собственной инициативе. В тесте «Лабиринт» (на координацию и способность к упреждающим действиям) летчик тогда показал низкий результат; в тесте РДО (реакция на движущийся объект) - упустил 18 объектов из 30. Надежда Якимович считает, что низкие результаты даже по одному из этих тестов должны были насторожить врачебную комиссию - они свидетельствуют о замедлении сенсомоторных реакций.

Впрочем, не все ее коллеги соглашались с этим выводом. Врачи «Пулково» настаивали, что результаты тестов укладываются в общепринятую норму 30-70 баллов, а следовательно, повода для дополнительной проверки не было. Центральная российская БЛЭК направила в МАК письмо о том, что на должность КВС Карагодина рекомендовали справедливо («выдвинув на первый план деловые качества и стремление к лидерству»). Тогда, учитывая разногласия среди авиапсихологов, комитет заказал независимую экспертизу медицинских документов гражданским врачам из Московской психиатрической больницы №13. Ее результаты оказались и вовсе удручающими: саму методику, принятую в авиапсихологии, психиатры признали не вполне достоверной. «Высокий уровень интеллекта» позволил летчику «успешно манипулировать результатами исследования», чтобы «улучшить представление о себе» - читаем мы в заключении, поступившем из 13-й больницы. Гражданские психиатры проанализировали не абсолютные значения показателей в тестах, а то, как они изменялись год от года. Их вывод: «динамика свидетельствует о снижении активности, нарастании депрессивных тенденций, социальной отгороженности и физиологической регрессии». Процесс, принявший «патологический характер» и имеющий «признаки нарастающей энцефалопатии», довел пилота до «усталости, опустошенности и разочарования». Подобные изменения психики «могли быть связаны с сердечно-сосудистой патологией или хронической алкогольной интоксикацией», причем «данные особенности пилота могли оказать серьезное влияние на его поведение в стрессовой ситуации».

На самом деле, нарисованный выше психологический портрет Карагодина вполне соответствует его поведению в последнем полете. Получив сообщение о сложных метеоусловиях, он разыгрывает перед подчиненными роль аса («пик №4»): демонстративно расстегивает ремень безопасности, сажает рядом с собой стажера и начинает рассказывать байки о том, как грамотно «посылать на хер» врачей из разных медкомиссий. Настроение командира меняется после того, как диспетчер просит его подвинуться, чтобы уступить трассу идущему встречным курсом турецкому самолету: он долго брюзжит по поводу турка, «мандражирующего» перед грозой, и украинца, которому надо было обязательно «подвинуть» русского, а не иностранца («пик №6»). Возникший прямо по курсу грозовой фронт, очевидно, застает Карагодина врасплох, и командир резко переходит на крик и мат. «Ни хуя ебошит, блядь», «мама не горюй, блядь», «опа, еще и град, блядь!» Слово «блядь» он добавляет ко всем без исключения фразам; всего за две последние минуты контролируемого полета Карагодин употребил его 47 раз. Действия управляющего летчика становятся хаотичными и непродуманными (паника). Забыв про скорость, тангаж, крен и другие параметры полета, командир думает лишь об одном: как подняться над грозой. «Куда снижаемся, ебаные дураки, блядь? Держим, блядь, держим!» - кричит Карагодин непонятно кому; ведь управляет машиной он один.

Последняя фраза - «на себя... на себя...» - прозвучала, когда самолет был уже в штопоре. За год до этого, в 2005-м, ВЛЭК компании «Пулково» дала заключение о «среднем уровне сохранности психических функций» пилота - возможно, потому, что его последний визит к врачам был внеплановым и как бы частным.

Май 2002 года, кабинет врача. В кресле велоэргонометра - прибора для выявления сердечно-сосудистых патологий под нагрузкой - сидит облепленный датчиками мужчина средних лет. Он начинает крутить педали, делает несколько движений, и врач тут же останавливает его, заставляя лечь на кушетку, а сама бежит в процедурную за шприцем. Ее пугает верхнее давление испытуемого, поднявшееся до отметки 230. Через трое суток тот же пациент еще на подходе к аппарату демонстрирует результат 180, и ему назначается недельная реабилитация с применением седативных препаратов. Замер давления после лечения показал, что оно не снизилось, а, напротив, повысилось до 200 единиц. Очередное обследование у кардиолога откладывается до лета 2004 года, но и оно заканчивается ничем - увидев на мониторе частоту пульса (164 удара в минуту), врачи отказываются от попыток посмотреть работу сердца под нагрузкой, посчитав саму процедуру опасной для здоровья. Все это время больной - его имя Сергей Шибанов - продолжает управлять пассажирскими самолетами авиакомпании «Сибирь». 45-летний КВС, как и его коллега Иван Карагодин из «Пулково», погибнет за штурвалом, только не в полете, а на земле. 9 июля 2006 года после посадки в Иркутске он вдребезги разобьет аэробус А-310 о бетонное ограждение аэропорта. Вместе с командиром погибнет весь его экипаж и большая часть пассажиров - всего 125 человек.

Порученный Сергею Шибанову перелет Иркутск – Москва - Иркутск не задался с самого начала. Сразу после взлета у аэробуса отказал автопилот, и командиру пришлось пять часов управлять машиной вручную. При посадке в Домодедово к этой неисправности добавились проблемы с реверсами - устройствами, переключающими направление тяги двигателей для экстренного торможения на земле. Сразу после прилета в столицу командир доложил о поломках в техническую службу аэропорта. Автопилот ему починили, а реверсы попали в категорию «отложенных» неисправностей - домодедовские техники собрали из двух устройств одно, переставив годные запчасти с левого двигателя на правый. В нормальных условиях А-310 может сесть вообще без реверсов - правда, тормозной путь самолета в этом случае окажется несколько длиннее обычного, но и только. Поэтому реверсы решили отремонтировать на базовом аэродроме в Иркутске.

Естественно, что неоконченный ремонт расстроил КВС: после взлета речевые самописцы фиксируют, как он несколько раз поминает «долбаный реверс», который его «достал». Обратный путь не был простым: пилоты провели в воздухе практически всю ночь, пересекли несколько часовых поясов и Уральские горы. Перелет через них считается у авиаторов почему-то особо утомительным; по мнению некоторых, Уральский хребет и вправду оказывает на человека негативное геомагнитное влияние. Посадка проходила в знакомом, но одновременно и одном из самых сложных аэропортов России - садиться в Иркутске надо с ювелирной точностью, поскольку взлетно-посадочная полоса здесь короткая. Вплотную к ней подходят высокие горы и жилые дома. Город встречал рейс ливнем и густым туманом, поднявшимся с соседней Ангары. Тем не менее приземление, по словам местных диспетчеров, прошло идеально - пилотам оставалось лишь затормозить катящийся по бетонке лайнер.

Учитывая, что затяжное торможение на мокрой и скользкой полосе было рискованным, пилот Шибанов воспользовался единственным работающим реверсом. Он перевел правую турбину в режим обратной тяги, а когда лайнер сбросил скорость до автомобильной, отключил реверс, чтобы плавно «дотормозить» уже педалями. Позже эксперты МАК установят, что, выключая правый реверс, летчик случайно задел рукой расположенный рядом рычаг управления левого двигателя (РУД), поставив турбину на прямую тягу. Центральный компьютер А-310 понял это действие как команду «взлет», автоматически подобрал выпущенные для противодействия воздушному потоку спойлеры, и тяжелая машина стала вновь набирать скорость. Сирена и мигающее табло «невзлетной конфигурации» сигнализировали, что пилот забыл выпустить закрылки перед взлетом. Но командир в этот момент уже ничего не слышал и не видел. Сотрудники МАК терпеть не могут шоферские сравнения. И тем не менее действия пилота в этой ситуации напоминали поведение оказавшегося на скользкой дороге чайника. Он смотрел только вперед, на полосу, и что есть силы давил ногами на тормозные педали, стараясь удержать разгонявшуюся машину в пределах бетонки. Пытаясь преодолеть растущую турбинную тягу, на тормоза командир жал с усилием в 16 кг - и только через 16 секунд как будто проснулся.
- Что такое? - спрашивает он напарника.
- Да обороты растут.
Последовавшая за этим команда Шибанова - «Еще раз реверс!» - лишила летчиков последнего шанса на спасение. Поскольку после перехода на взлетный режим реверсы А-310 принудительно отключаются, правая турбина вместо того чтобы начать тормозить, добавила лайнеру ускорение. «Выключаем двигатели!» - это были последние слова KBC, но выполнить его команду было некому. Через мгновение тяжелый аэробус на форсаже воткнулся сначала в бетонное ограждение аэропорта, а затем - в расположенные за периметром кирпичные гаражи.

Ошибки пилота Шибанова в данном случае очевидны. Первую он допустил, когда случайно задел РУД левого двигателя. Вторая - и самая главная - заключалась в том, что за отведенные ему полминуты командир так и не понял, что произошло. О том, что автоматика приготовилась работать на взлет, свидетельствовали возросшие обороты левого двигателя, ускорение машины, наконец звуковая и световая сигнализация, напоминающая пилоту о том, что для успешного отрыва от полосы ему еще нужно совершить некоторые действия. Сотрудники МАК говорят, что убрать РУД командир не догадался даже после того, как о проблеме с оборотами ему сообщил напарник. Впрочем, у Шибанова был и другой вариант спасения - просто выключить оба двигателя так называемым стоп-краном. Перед гибелью он даже отдал такую команду. «Вместо того чтобы сделать это самому», - добавляют эксперты, расследовавшие крушение А-310. Как и в первом случае, причиной случившегося МАК назвал низкую квалификацию пилота.

Не подвергая сомнению выводы профессионалов, попробуем понять, кем был этот низкоквалифицированный пилот. Как следует из официального сообщения авиакомпании «Сибирь», пилот 1-го класса Шибанов проработал в авиации 24 года. За это время он налетал 10230 часов, освоив, помимо А-310, еще 4 типа самолетов, в том числе Boeing 737. За свою жизнь Шибанов не допустил ни одной аварии и был награжден нагрудным знаком «За безаварийный налет часов». Он «постоянно работал над повышением своих теоретических знаний» и «приобрел за время работы отличную технику пилотирования». А затем, как известно, перепутал тормоз с газом и еще полминуты не замечал своей ошибки. Это кажется невероятным - если не знать, что, по мнению авиапсихологов, в последние секунды своей жизни Сергей Шибанов находился в состоянии «деструктивного стресса по тормозному типу», проще говоря - был недалек от ступора. «Уже на посадку КВС заходил, будучи в состоянии тревоги из-за возможных отказов недоремонтированной техники, - уверена Надежда Якимович, разбиравшаяся с психологическим аспектом иркутской катастрофы. - Непонятное для пилота поведение самолета на полосе (отсутствие торможения и съезд в сторону) усилило это состояние, которое аналогично состоянию страха. А состояние сильного страха, как известно, приводит к усилению тормозных процессов в нервной системе. Это обычно проявляется в «параличе» мышления и ограничении двигательной активности, что и наблюдалось в последние секунды перед катастрофой».

Все признаки измененного состояния психики у командира, считает психолог, были налицо. Отсюда и фрагментарное мышление, выразившееся в навязчивой идее любой ценой выровнять самолет на полосе - сход машины с бетонки на поле казался летчику более опасным, чем столкновение с забором.

«Стрессовая ситуация выбивает человека из обычного рабочего состояния, при котором процессы возбуждения и торможения находятся в равновесии. В нервной системе начинают преобладать либо первые, либо вторые, что одинаково плохо», - объясняет Надежда Якимович.

Как и в случае с Иваном Карагодиным, психолог обратила внимание на результаты теста СМИ Л - показатель №1 у летчика оказался повышен до 60.

«Выраженная первая шкала говорит о соматизации тревоги. Иначе говоря, у людей этого типа психическое напряжение проявляется не в агрессии или обидах, а во внутренних реакциях организма - спазмах сосудов, нарушениях ритма сердца, треморе конечностей. Обычно эта особенность психики очень быстро разрушает телесное здоровье человека», - говорит эксперт.

Этот ее вывод, как оказалось, подтверждали и кардиологи, регулярно обследовавшие Шибанова, причем задолго до катастрофы. Еще в 1983 году 22-летнему выпускнику летного училища был поставлен диагноз «нейроциркуляторная дистония по кардиальному типу». В 2002 году в его медкарте появляются уже «гипертония» и «атипичный синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта» (сердечная аномалия, выражающаяся в наджелудочковой тахикардии, мерцании ритма и трепетании предсердий. - Esquire). В это же время врачи, рассчитывая выяснить, как далеко зашла болезнь, несколько раз пытались усадить пилота на велоэргонометр - увы, безуспешно.

Хотя, по большому счету, специалисты ВЛЭК должны были задуматься еще летом 2000 года, когда у Шибанова угнали автомобиль. Потрясение оказалось настолько сильным, что пилот по собственной инициативе обратился к психологу, который, отметив «признаки нервно-психической неустойчивости пациента», с ходу перенаправил его к психиатру. Но очередная встреча с психологами из ВЛЭК состоялась у летчика только в начале 2005 года, когда он решил переучиваться на А-310 - машину, принципиально отличную от известных ему самолетов. Тогда на основании восьмицветного теста Люшера психолог сделал вывод о «беспокойности обследуемого», его «повышенной восприимчивости к внешним факторам» и «вероятности импульсивных необдуманных действий».

Тест Сонди, в котором испытуемому предлагается выбор из 48 портретов, выявил его «эмоционально яркую реакцию на стресс со склонностью к страхам». Тем не менее пилот был рекомендован к переподготовке на А-310. Последний, внеплановый визит к психологу состоялся в декабре того же 2005 года. На дополнительном обследовании КВС настоял засомневавшийся в его здоровье невропатолог, однако на этот раз тесты вообще не проводились - врач просто переписал в медкарту результаты годичной давности.

«Психологи авиакомпании и ВЛЭК дали формальную отписку о психической норме летчика и выпустили его в полеты, - считает Надежда Якимович, - хотя медицинские и психологические данные указывали на его плохую стрессоустойчивость и невысокую надежность как КВС».

Вообще-то фактор стрессоустойчивости пилота присутствует едва ли не в каждом воздушном ЧП. Показательна катастрофа вертолета Ка-32 Краснодарского авиапредприятия ПАНХ, зафрахтованного гуманитарной миссией ООН для полетов в Пакистан и разбившегося в октябре 2005 года в Азербайджане. Тогда погибли пятеро членов экипажа. Причиной аварии стала техническая неисправность, но поведение командира экипажа, наверное, войдет в учебники по авиапсихологи. Едва обнаружив поломку, он сказал подчиненным: «Ну все, ребята», - и бросил штурвал. После этого второй пилот и бортинженер пытались удерживать машину в воздухе еще целую минуту.

Со слов летчиков мне известен случай, от которого становится и вовсе не по себе: у пассажирского Ту-154, совершавшего летом 1995-го ночной рейс Москва-Хабаровск, одновременно остановились все три двигателя. «Формально это был «почтовик», военный борт, перевозящий пару мешков секретной фельдъегерской почты, - рассказывал один из участников полета, офицер, связанный определенными обязательствами перед своим ведомством и потому попросивший не называть его имя. - Реально же самолет выполнял так называемый спланированный рейс и был под завязку набит людьми. На почтовой «тушке» возвращались из отпусков и с каникул жены и дети офицеров дальневосточных гарнизонов. Подобное перепрофилирование рейсов в армии практикуется: оплатить перелет семьи на Большую землю и обратно военнослужащие могут не всегда».

«Представь себе ситуацию, - вспоминал очевидец. - Рев турбин, к которому за пять часов полета все уже привыкли, вдруг обрывается; на высоте 11 км в самолете наступает абсолютная тишина. И тут же - хорошо знакомое всем пилотам ощущение невесомости. Это может означать только одно: машина падает».

Двери пилотской кабины на военных бортах обычно не закрываются - в салоне-то все свои. Это обстоятельство и спасло жизни полутора сотен пассажиров. Опытный офицер ВВС, летевший на «почтовике» пассажиром условно первого класса, тут же бросился в кабину и застал там нешуточную борьбу. КВС с «праваком» - вторым пилотом, сидящим справа от него - мутузили бортинженера, который крепко держал все три РУДа в положении «стоп». Оторвать его от рычагов летчики не могли: бортинженер, по инструкции управляющий РУДами, занимает в Ту-154 кресло, расположенное посередине и позади пилотских, и между ними приличное расстояние. Поэтому оказавшемуся у него за спиной пассажиру действовать было сподручнее. Обхватив бортинженера за шею сзади, военный летчик выдернул его из кресла и отшвырнул в салон, а там в дело вмешались вооруженные охранники спецпочты. Однако после нейтрализации бортинженера экипажу еще предстояло каким-то образом включить турбины. Стартер самолета - это электромотор, запускающий основные двигатели и потребляющий много, очень много энергии. На аэродромах его запитывают от передвижной электростанции; в полете же подходящих источников питания попросту нет и быть не может. Рискованный, но единственно правильный в этой ситуации маневр - пикировать вниз - пилотам подсказал все тот же авторитетный пассажир. Можно догадываться, что пережили за время затяжного пике отпускники, но цель была достигнута - падающий самолет набрал скорость, встречный поток воздуха раскрутил остановившиеся турбины и позволил запустить их, что называется «с толкача».

Ту-154 благополучно приземлился в Хабаровске. В багаже поверженного бортинженера летчики нашли потом целую подборку эзотерической литературы, сам же мистик признался, что давно планировал «реинкарнироваться», а момент выбрал по команде Внутреннего Хранителя, который советовал провести акцию над «местом последнего перевоплощения» - городом Кемерово, в котором и родился несостоявшийся самоубийца. Бортинженера тихо списали по состоянию здоровья. Всем остальным участникам событий командование объявило устную благодарность, приказав не распространяться об инциденте.

«Ни в одном из официальных отчетов об аварийности в военной авиации, которые мне приходилось просматривать по долгу службы, кемеровское пике нашей «тушки» не описывалось», - рассказывал уцелевший благодаря случаю пассажир почтового рейса.

Конечно, последний случай не показателен - летчиков-самоубийц в гражданской авиации еще не бывало. Но врачи знают: проходя очередную медкомиссию, расхожие фразы типа «сам с работы не уйду, если только вперед ногами» пилоты бросают не реже, чем люди других профессий. А возможно, и чаще, - как признаются сами авиаторы, ощущение полета становится для них чем-то вроде наркотика. Специалисты авиационно-космической медицины считают, что организм пилота со стажем обычно на 7-10 лет старше его календарного возраста. Но сгорать на работе летчик попросту не имеет права. Ведь в отличие от большинства из нас, он сгорает не в одиночку.

Esquire, № 31 - интервью Умберто Эко, автора «Истории красоты» и «Истории уродства»

Esquire, №31 март 2008 / Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина

Итальянский писатель Умберто Эко, автор «Истории красоты» и «Истории уродства», рассуждает о привлекательности женских усиков и об обольстительности тошнотворного.

Господин Эко, неужели красота скучнее, чем уродство?

Намного скучнее. Вы бы даже не ошиблись, сказав: уродство красивее, чем красота.

Почему писать книгу об уродстве - большее удовольствие, чем создавать книгу о красоте?

Это гораздо сильнее захватило меня, ведь на тему уродства почти нет литературы, и тут гораздо меньше стереотипов мышления: тому, кто рассуждает о красоте, трудно избежать отсылок на Рафаэля и Леонардо. Но об этих двоих мы уже знаем достаточно. Занимаясь же уродством, можно сделать гораздо больше интересных, поразительных открытий. Уродливое почти всегда мыслилось как противоположность красивому, оно не рассматривалось само по себе.

Но разве любому писателю не труднее описать красоту, чем уродство?

Если вы имеете в виду сонеты Петрарки или то, как Данте описывает глаза Беатриче, тогда да. Однако в романах XIX века портреты красавиц всегда рисуются одинаково: маленький рот, красивые глаза, бледное лицо, все это не очень-то возбуждает. Описывая уродство, в любом случае приходится проявлять больше фантазии.

Приведите пример, пожалуйста.

Нужно быть таким изобретательным, как Роберт Бертон, писавший в XVII веке: «Нет влюбленного, который не обожествлял бы свою возлюбленную, какой бы кривой и косой она ни была; будь у нее восковое лицо висельника или круглая плоская физиономия, смахивающая на стрелковую мишень; будь она скудоумной сухой сквалыгой, дылдой в обносках, похожей на огородное пугало, будь у нее ввалившиеся или куриные глаза, вылупленные, как у наседки в солнечный день, или поблескивающие, как у кошки перед очагом; имей она титьки величиной с плоды айвы или не имей их вовсе. Короче, даже если она выглядит как коровий блин на сковородке». И ведь я процитировал только короткий отрывок. Бертон в этом смысле был просто гением.

Можно ли любить человека, которого ты находишь уродливым?

Вы говорите сейчас о сексе или о любви? Даже в любви эстетический аспект - лишь один среди многих других. И кроме того, бывают мужчины, которые прежде всего смотрят на ноги женщины, другие же смотрят ей в глаза или на ее задницу. Один мой друг, психоаналитик, как-то заметил, что, слава богу, мы, мужики, чаще всего влюбляемся в подобия наших матерей, а иначе как бы женщины с волосами над верхней губой находили себе мужчин?

Вы лично знаете мужчин, которые любят усатых дам?

У жены Рембрандта были настоящие усы, он ее рисовал довольно часто.
Понятия об уродливом и красивом меняются от культуры к культуре. Вы, конечно, знаете, что в Китае искалеченная, перевязанная женская стопа очень долгое время считалась идеалом красоты.

Может, людям легче прийти к единому мнению о том, что считать уродливым, нежели договориться, что может считаться красивым?

Не думаю, ведь мы в определенном смысле имеем стандартные представления о красоте. Например, красота подразумевает классические пропорции, хотя им никогда не приписывалась абсолютная значимость. Готические же пропорции уже в эпоху Ренессанса считались уродливыми. Но, в принципе, пропорции всегда играли какую-то роль в истории красоты.

Вы хотите сказать, что для уродства не существует никакой меры, ничего подобного золотому сечению?

Да, феноменология уродливого гораздо обширнее, этот материал труднее поддается обобщению. И правил тут никаких нет. Поэтому мне и было сложнее проводить изыскания, необходимые для книги об уродстве.

Вы написали эту книгу именно здесь, в Эмилии-Романье, в Вашем сельском доме?

Да, и это еще одна причина, почему мне лично работать над книгой об уродстве было приятнее, чем писать книгу о красоте. Почти всю исследовательскую работу я осуществил прямо здесь, с помощью моего компьютера. И каждый день, около полудня, я мог поплавать в бассейне. Его соорудила моя дочь этой весной.

Если исходить из Вашей теории, где-то должен найтись человек, которому Ваш дом не покажется красивым.

Таких на самом деле нашлось очень много - лет тридцать назад. В противном случае я не приобрел бы свой дом столь дешево. Эстетические суждения никогда не бывают абсолютными.

Но, может, признать какой-то дом или картину уродливыми легче, чем прийти к выводу, что они красивы?

Видите ли, вы опять совершаете распространенную ошибку - говорите об уродстве и красоте как художественных категориях. Я лично не захотел бы спать с женщиной, похожей на жену Рубенса. Но во времена Рубенса женщины с целлюлитом считались красивыми. Тем не менее картины Рубенса я, конечно, и сегодня нахожу красивыми, хотя и такие суждения со временем могут измениться.
Прежде всего я хотел бы подчеркнуть, что суждения об уродстве и красоте не имеют ничего общего с искусством. Уродливое означает отвратительное. И потом, согласно Чарльзу Дарвину, в разных культурах уродливыми считаются совершенно разные вещи. Но Дарвин также отмечает, что реакции на уродство, как правило, бывают одинаковыми: отвращение и чувство тошноты.

Значит, нет ничего, чему суждено на веки вечные остаться уродливым?

Именно так, об этом я и написал свою «Историю уродства»: о том, как на протяжении столетий восприятие уродливого менялось.

Простите, а разве отвращение к фекалиям не испытывали и не испытывают представители всех культур?

Нет, даже кал отнюдь не всегда воспринимается как нечто уродливое и мерзкое. Дети, например, не испытывают к нему отвращения. Их надо специально учить, чтобы они не хватались за него руками. Что же касается меня, то мне хоть и противен ваш кал, но мой собственный - уже не в такой мере. Даже к испорченной пище и в Средние века и еще долго потом - у моряков - относились куда терпимее, чем теперь.

Вы пишете, что мы считали уродливыми безруких или безногих людей.

Да, мы хоть и жалеем калек, но находим их непропорциональными, то есть, по сути, уродливыми, а значит, они внушают нам чувство отвращения. По той же причине мы испытываем отвращение, когда видим раны или сталкиваемся с падалью. В Средние века существовал критерий неповрежденности, цельности. Одноглазый человек считался уродливым. Этот критерий, за некоторыми исключениями, сохраняет свою действенность и сегодня. Но и он не универсален: скажем, в обществах, где плохие зубы - правило, дырка в зубах мало кого отпугнет.

Самое отвратительное место, которое Вы знаете?

Возможно, отель Madonna Inn в Калифорнии.

Это про него Вы написали, что выглядит он так, словно его проектировал Альберт Шпеер, предварительно приняв большую дозу ЛСД и воображая, будто он строит свадебный грот для Лайзы Минелли?

Да, что-то в этом роде. Умывальники там – гигантские перламутровые раковины, а писсуары - имитации горных водопадов. Такое безумие вряд ли можно превзойти.

Но Вы не думаете, что, по крайней мере, отель Madonna Inn все люди единодушно признают уродливым?

Нет, конечно, нет. Тысячи людей по сей день совершают туда паломничество, чтобы отпраздновать свою свадьбу. Значит, им это место кажется очень красивым. Впрочем, китч - особый случай в истории уродства.

Почему? Некоторые люди находят китч красивым, другие - уродливым, но, согласно Вашей теории, точно так же обстоит дело со всеми вкусовыми суждениями.

На суждения о китче влияет не столько эстетическое восприятие, сколько - в гораздо большей мере - классовая принадлежность. Уродливое - это ведь и социальный феномен. Представителям верхних общественных слоев предпочтения низших слоев кажутся смехотворными. Разграничение здесь не обязательно экономического порядка: богатый человек может иметь вкусы, характерные для низов общества. И все же у дочери промышленника вы вряд ли обнаружите пирсинг в пупке, это скорее отличительный знак принадлежности к низшему или среднему общественному слою.

Пирсинг прежде всего означал принадлежность к панк-культуре.

Конечно. Панк - это мода, нацеленная на провокацию. Но и такая мода не нова.

Кто же тогда были панки Средневековья?

Я обнаружил их на одной картине Иеронима Босха, которая меня просто осчастливила: представьте себе, я увидел на ней пирата со множеством колец в носу и в ушах, да еще и с наколками. Тогда таких людей единодушно считали уродливыми. Кольца в носу и татуировки были отличительными признаками преступников. Если бы в то время к вам домой явился человек с внешностью панка, вы бы испугались. Сегодня - уже нет. Теперь даже люди, работающие в сфере экономики, украшают себя татуировками и носят кольца в ушах. Сегодня, если можно так выразиться, красота политеистична. Я бы сказал даже, что история уродства составляет последнюю главу истории красоты. Потому что сегодня, похоже, дозволено все.

Вы как-то написали, что самые насущные потребности человека — это сон, пища, секс. Потребность в красоте Вы не упомянули.

Речь тогда шла о другом: я хотел показать, что достаточно рассмотреть телесные потребности человека, чтобы сделать вывод о необходимости универсальной этики. Потребность в красоте, как и вопрос о Боге, относится к духовной, а не к телесной сфере.

Значит, существует и потребность избегать уродливого?

Конечно. Я еще раз процитирую Дарвина: в каждой цивилизации известна по крайней мере одна гримаса, выражающая реакцию на уродливое, хотя само представление об уродстве изменчиво, и эта гримаса никогда не бывает улыбкой. В XVII веке стал постепенно усиливаться интерес к уродливым людям, но даже в эту эпоху Монтеню не то чтобы нравилось уродливое - скорее он искал красоту даже в том, что до сей поры считалось уродливым. Монтень не признает уродливое красивым, а лишь считает его не столь уж уродливым. Бальзаку в XIX веке тридцатилетняя женщина представлялась старой. Сегодня тридцатилетние воспринимаются как люди, переживающие лучшую пору своей молодости. Какая перемена - и всего за одно столетие!

Вам сейчас семьдесят шесть. Вы все еще преподаете в университете?

Нет, с этой осени я на пенсии и только иногда выступаю с докладами.

Но Вы продолжаете писать. Какая книга будет следующей?

Я как раз закончил еще одну очень скучную книгу по семиотике, толстую, в 500 страниц. Уродство развлекало меня куда больше.