Sunday, July 16, 2017

I am only passionately curious/ Albert Einstein (1879-1955); quote collection

• In living through this "great epoch," it is difficult to reconcile oneself to the fact that one belongs to that mad, degenerate species that boasts of its free will. How I wish that somewhere there existed an island for those who are wise and of good will! In such a place even I should be an ardent patriot!
— Letter to Paul Ehrenfest, early December 1914

• Our entire much-praised technological progress, and civilization generally, could be compared to an axe in the hand of a pathological criminal.
— Letter to Heinrich Zangger (1917)

• I was sitting in a chair in the patent office at Bern when all of sudden a thought occurred to me: If a person falls freely he will not feel his own weight. I was startled. This simple thought made a deep impression on me. It impelled me toward a theory of gravitation.
— Einstein in his Kyoto address (14 December 1922), talking about the events of "probably the 2nd or 3rd weeks" of October 1907

• May they not forget to keep pure the great heritage that puts them ahead of the West: the artistic configuration of life, the simplicity and modesty of personal needs, and the purity and serenity of the Japanese soul.
— Comment made after a six-week trip to Japan in November-December 1922, published in Kaizo 5, no. 1 (January 1923)

• Try and penetrate with our limited means the secrets of nature and you will find that, behind all the discernible concatenations, there remains something subtle, intangible and inexplicable. Veneration for this force beyond anything that we can comprehend is my religion. To that extent I am, in point of fact, religious.
― Response to atheist Alfred Kerr in the winter of 1927, who after deriding ideas of God and religion at a dinner party in the home of the publisher Samuel Fischer, had queried him "I hear that you are supposed to be deeply religious"

• I believe in Spinoza's God, Who reveals Himself in the lawful harmony of the world, not in a God Who concerns Himself with the fate and the doings of mankind.
― 24 April 1929 in response to the telegrammed question of New York's Rabbi Herbert S. Goldstein: "Do you believe in God? Stop. Answer paid 50 words." Einstein replied in only 27 (German) words. (The New York Times 25 April 1929)

• If I were not a physicist, I would probably be a musician. I often think in music. I live my daydreams in music. I see my life in terms of music. … I cannot tell if I would have done any creative work of importance in music, but I do know that I get most joy in life out of my violin.

Reading after a certain age diverts the mind too much from its creative pursuits. Any man who reads too much and uses his own brain too little falls into lazy habits of thinking, just as the man who spends too much time in the theater is tempted to be content with living vicariously instead of living his own life.

• I believe with Schopenhauer: We can do what we wish, but we can only wish what we must. Practically, I am, nevertheless, compelled to act as if freedom of the will existed. If I wish to live in a civilized community, I must act as if man is a responsible being. I know that philosophically a murderer is not responsible for his crime; nevertheless, I must protect myself from unpleasant contacts. I may consider him guiltless, but I prefer not to take tea with him.

• I am not prepared to accept all his [Freud's] conclusions, but I consider his work an immensely valuable contribution to the science of human behavior. I think he is even greater as a writer than as a psychologist. Freud's brilliant style is unsurpassed by anyone since Schopenhauer.

Nationalism is an infantile disease. It is the measles of mankind.

I am happy because I want nothing from anyone. I do not care for money. Decorations, titles or distinctions mean nothing to me. I do not crave praise. The only thing that gives me pleasure, apart from my work, my violin and my sailboat, is the appreciation of my fellow workers.

• I claim credit for nothing. Everything is determined, the beginning as well as the end, by forces over which we have no control. It is determined for the insect as well as for the star. Human beings, vegetables or cosmic dust, we all dance to a mysterious tune, intoned in the distance by an invisible piper.

• I am not an Atheist. I do not know if I can define myself as a Pantheist. The problem involved is too vast for our limited minds. May I not reply with a parable? The human mind, no matter how highly trained, cannot grasp the universe. We are in the position of a little child, entering a huge library whose walls are covered to the ceiling with books in many different tongues. The child knows that someone must have written those books. It does not know who or how. It does not understand the languages in which they are written. The child notes a definite plan in the arrangement of the books, a mysterious order, which it does not comprehend, but only dimly suspects. That, it seems to me, is the attitude of the human mind, even the greatest and most cultured, toward God. We see a universe marvelously arranged, obeying certain laws, but we understand the laws only dimly. Our limited minds cannot grasp the mysterious force that sways the constellations. I am fascinated by Spinoza's Pantheism. I admire even more his contributions to modern thought. Spinoza is the greatest of modern philosophers, because he is the first philosopher who deals with the soul and the body as one, not as two separate things.
— "What Life Means to Einstein: An Interview by George Sylvester Viereck". The Saturday Evening Post (26 October 1929)

Life is like riding a bicycle. To keep your balance you must keep moving.
— Letter to his youngest son Eduard (5 February 1930)

• School failed me, and I failed the school. It bored me. The teachers behaved like Feldwebel (sergeants). I wanted to learn what I wanted to know, but they wanted me to learn for the exam. What I hated most was the competitive system there, and especially sports.
— First conversation (1930) – from Einstein and the Poet (1983)

• I believe that whatever we do or live for has its causality; it is good, however, that we cannot see through to it.
• The really good music, whether of the East or of the West, cannot be analyzed.
— Interview with Rabindranath Tagore (14 April 1930), published in The Religion of Man (1930)

• A man's ethical behavior should be based effectually on sympathy, education, and social ties and needs; no religious basis is necessary. Man would indeed be in a poor way if he had to be restrained by fear of punishment and hope of reward after death.
— Albert Einstein, "Religion and Science," New York Times Magazine, November 9, 1930

• Besides agreeing with the aims of vegetarianism for aesthetic and moral reasons, it is my view that a vegetarian manner of living by its purely physical effect on the human temperament would most beneficially influence the lot of mankind.
— From a letter to Hermann Huth, Vice-President of the German Vegetarian Federation, 27 December 1930

• A dictatorship means muzzles all round and consequently stultification. Science can flourish only in an atmosphere of free speech.
— "Science and Dictatorship," in Dictatorship on Its Trial, by Eminent Leaders of Modern Thought (1930) - later as Dictatorship on Trial (1931)

• I believe in intuition and inspiration. …At times I feel certain I am right while not knowing the reason. When the eclipse of 1919 confirmed my intuition, I was not in the least surprised. In fact I would have been astonished had it turned out otherwise. Imagination is more important than knowledge. For knowledge is limited, whereas imagination embraces the entire world, stimulating progress, giving birth to evolution. It is, strictly speaking, a real factor in scientific research.
• I see a clock, but I cannot envision the clockmaker. The human mind is unable to conceive of the four dimensions, so how can it conceive of a God, before whom a thousand years and a thousand dimensions are as one?
— Cosmic Religion: With Other Opinions and Aphorisms (1931) by Albert Einstein

• How strange is the lot of us mortals! Each of us is here for a brief sojourn; for what purpose he knows not, though he sometimes thinks he senses it. But without deeper reflection one knows from daily life that one exists for other people — first of all for those upon whose smiles and well-being our own happiness is wholly dependent, and then for the many, unknown to us, to whose destinies we are bound by the ties of sympathy. A hundred times every day I remind myself that my inner and outer life are based on the labors of other men, living and dead, and that I must exert myself in order to give in the same measure as I have received and am still receiving...

I am strongly drawn to the simple life and am often oppressed by the feeling that I am engrossing an unnecessary amount of the labour of my fellow-men. I also consider that plain living is good for everybody, physically and mentally.

• I gang my own gait and have never belonged to my country, my home, my friends, or even my immediate family, with my whole heart; in the face of all these ties I have never lost an obstinate sense of detachment, of the need for solitude — a feeling which increases with the years.

I cannot imagine a God who rewards and punishes the objects of his creation, whose purposes are modeled after our own — a God, in short, who is but a reflection of human frailty. Neither can I believe that the individual survives the death of his body, although feeble souls harbor such thoughts through fear or ridiculous egotisms.
— "Mein Weltbild" (1931) ["My World-view", or "My View of the World" or "The World as I See It"], translated as the title essay of the book The World as I See It (1949)

• I do not believe in freedom of the will. Schopenhauer's words: “Man can do what he wants, but he cannot will what he wills” accompany me in all situations throughout my life and reconcile me with the actions of others even if they are rather painful to me. This awareness of the lack of freedom of will preserves me from taking too seriously myself and my fellow men as acting and deciding individuals and from losing my temper.
— My Credo (1932) — Speech to the German League of Human Rights, Berlin (Autumn 1932)

Force always attracts men of low morality.
— The World As I See It (1934)

• I live in that solitude which is painful in youth, but delicious in the years of maturity.
— "Self-Portrait" (1936)

Body and soul are not two different things, but only two different ways of perceiving the same thing. Similarly, physics and psychology are only different attempts to link our experiences together by way of systematic thought.
— Aphorism (1937)

• The moral decline we are compelled to witness and the suffering it engenders are so oppressive that one cannot ignore them even for a moment. No matter how deeply one immerses oneself in work, a haunting feeling of inescapable tragedy persists. Still, there are moments when one feels free from one's own identification with human limitations and inadequacies. At such moments, one imagines that one stands on some spot of a small planet, gazing in amazement at the cold yet profoundly moving beauty of the eternal, the unfathomable: life and death flow into one, and there is neither evolution nor destiny; only being.
— Letter to Queen Mother Elisabeth of Belgium (9 January 1939), asking for her help in getting an elderly cousin of his out of Germany and into Belgium.

Great spirits have always encountered violent opposition from mediocre minds. The mediocre mind is incapable of understanding the man who refuses to bow blindly to conventional prejudices and chooses instead to express his opinions courageously and honestly.
— Letter to Morris Raphael Cohen, professor emeritus of philosophy at the College of the City of New York, defending the appointment of Bertrand Russell to a teaching position (19 March 1940)

• People like you and I, though mortal of course like everyone else, do not grow old no matter how long we live... [We] never cease to stand like curious children before the great mystery into which we were born.
— In a letter to Otto Juliusburger, September 29, 1942

• "What is there to celebrate? Birthdays are automatic things. Anyway, birthdays are for children."
• Why is it nobody understands me and everybody likes me?
— As quoted in New York Times article "The Einstein Theory of Living; At 65 he leads the simplest of lives — and grapples with the most complex thoughts." (12 March 1944)

• The great moral teachers of humanity were, in a way, artistic geniuses in the art of living.

• While religion prescribes brotherly love in the relations among the individuals and groups, the actual spectacle more resembles a battlefield than an orchestra.
— Religion and Science: Irreconcilable? (1948)

• A new idea comes suddenly and in a rather intuitive way. But intuition is nothing but the outcome of earlier intellectual experience.
— Letter to Dr. H. L. Gordon (May 3, 1949)

• I have repeatedly said that in my opinion the idea of a personal God is a childlike one. You may call me an agnostic, but I do not share the crusading spirit of the professional atheist whose fervor is mostly due to a painful act of liberation from the fetters of religious indoctrination received in youth. I prefer an attitude of humility corresponding to the weakness of our intellectual understanding of nature and of our own being.
— Letter to Guy H. Raner Jr. (28 September 1949)

• A human being is a part of the whole, called by us "Universe," a part limited in time and space. He experiences himself, his thoughts and feelings as something separate from the rest—a kind of optical delusion of his consciousness. The striving to free oneself from this delusion is the one issue of true religion. Not to nourish it but to try to overcome it is the way to reach the attainable measure of peace of mind.
— Letter "to a distraught father who had lost his young son and had asked Einstein for some comforting words" (February 12, 1950)

[Variant: “A human being is a part of the whole called by us universe, a part limited in time and space. He experiences himself, his thoughts and feeling as something separated from the rest, a kind of optical delusion of his consciousness. This delusion is a kind of prison for us, restricting us to our personal desires and to affection for a few persons nearest to us. Our task must be to free ourselves from this prison by widening our circle of compassion to embrace all living creatures and the whole of nature in its beauty.”]

• I have no special talents. I am only passionately curious.
— Letter to Carl Seelig (11 March 1952)

• Somebody who reads only newspapers and at best books of contemporary authors appears to me like an extremely near-sighted person who scorns eyeglasses. He is completely dependent on the prejudices and fashions of his times, since he never gets to see or hear anything else.
— Article in Der Jungkaufmann, April 1952

• The strange thing about growing old is that the intimate identification with the here and now is slowly lost; one feels transposed into infinity, more or less alone, no longer in hope or fear, only observing.
— Letter to Queen Mother Elisabeth of Belgium (12 January 1953)

• ...the world is in greater peril from those who tolerate or encourage evil than from those who actually commit it.
— Einstein's tribute to Pablo Casals [a Spanish cellist and conductor] (30 March 1953)

• In the past it never occurred to me that every casual remark of mine would be snatched up and recorded. Otherwise I would have crept further into my shell.
— Letter to Carl Seelig (25 October 1953)

• To think with fear of the end of one's life is pretty general with human beings. It is one of the means nature uses to conserve the life of the species. Approached rationally that fear is the most unjustified of all fears, for there is no risk of any accidents to one who is dead or not yet born. In short, the fear is stupid but it cannot be helped.
— Letter to Eileen Danniheisser (1953)

The word god is for me nothing more than the expression and product of human weaknesses, the Bible a collection of honourable, but still primitive legends which are nevertheless pretty childish. No interpretation no matter how subtle can (for me) change this.
— Gutkind Letter (3 January 1954)

• I have never imputed to Nature a purpose or a goal, or anything that could be understood as anthropomorphic. What I see in Nature is a magnificent structure that we can comprehend only very imperfectly, and that must fill a thinking person with a feeling of "humility." This is a genuinely religious feeling that has nothing to do with mysticism.
— Draft of a German reply to a letter sent to him in 1954 or 1955

• Now he has departed from this strange world a little ahead of me. That means nothing. People like us, who believe in physics, know that the distinction between past, present, and future is only a stubbornly persistent illusion.
— Letter to Besso's family (March 1955) following the death of Michele Besso (aged 81), Einstein’s close friend

- source
* * *
On 17 April 1955, Einstein experienced internal bleeding caused by the rupture of an abdominal aortic aneurysm, which had previously been reinforced surgically by Rudolph Nissen in 1948.
Einstein refused surgery, saying: "I want to go when I want. It is tasteless to prolong life artificially. I have done my share, it is time to go. I will do it elegantly."
He died in Princeton Hospital early the next morning at the age of 76, having continued to work until near the end.

During the autopsy, the pathologist of Princeton Hospital, Thomas Stoltz Harvey, removed Einstein's brain for preservation without the permission of his family, in the hope that the neuroscience of the future would be able to discover what made Einstein so intelligent.
Einstein's remains were cremated and his ashes were scattered at an undisclosed location.

Harvey also removed Einstein's eyes, and gave them to Henry Abrams, Einstein's ophthalmologist. - source

“Albert Einstein was a very important part of my life – a lasting influence,” Henry Abrams, 82, said during an interview at his winter home west of Boynton Beach. “Having his eyes means the professor’s life has not ended. A part of him is still with me." - source]

Tuesday, July 11, 2017

Тот жил и умер, та жила И умерла, и эти жили И умерли/ Anton Nossik about death

Пишет Антон Носик (anton_nossik) // 2008-01-26

Факт 100: Смерть

Однажды я, вероятно, умру.

Я не принадлежу к числу оптимистов, склонных надеяться, что на их веку современная медицина изобретёт бессмертие, или хотя бы замораживание телесной оболочки для сохранения её клеток до поры, когда технологии капремонта физических тел встанут на промышленный поток. Про реинкарнацию я ничего не знаю; следовательно, даже если допустить, что она имеет место в природе, то та собака, которая в следующем рождении станет мной, будет так же мало со мной нынешним связана, как то дерево, которое было мною до 4 июля 1966 года.

Тем не менее, я нахожу невозможным поверить в собственную смерть. В том смысле, что мне трудно себе представить этот час, когда весь известный мир вокруг меня продолжит своё существование, но я перестану быть и восприниматься его частью, а останется от меня лишь накрытая белой простынёй безжизненная оболочка с чертами внешнего сходства, да память знавших меня людей.

Поверить в реальность такого события не помогает мне даже то, что я эту ситуацию постоянно и разнообразно репетирую. Во-первых, я более или менее каждую ночь засыпаю, и это та же самая смерть, потому что мир перестаёт существовать для меня, и сам я перестаю существовать в нём, перестаю участвовать. Во-вторых, я много путешествую, а отъезд из любой местности также является смертью в миниатюре (partir c'est mourir un peu, написал в 1891 году Edmond Haraucourt, пояснив в том же стихотворении, что в любом покидаемом месте и времени оставляешь часть себя; Alphonse Allais добавил, что mourir, c’est partir beaucoup; Набоков усовершенствовал последнюю фразу, записав за 8 лет до смерти, что mourir c'est partir un peu trop; в нашем масскульте наиболее распространена версия той же мысли от Жанны Агузаровой Ильи Резника: расставанье — маленькая смерть).
Ещё одну репетицию небытия воспел Бродский, написав в 1980 году: «Из забывших меня можно составить город». Количество моих жизней, которые необратимо закончились на одном моём веку, едва ли хватит пальцев пересчитать, но всякий раз невозможно поверить, что так же бесследно пройдёт и нынешняя, что все вещи, которые меня сегодня живо волнуют, трудно будет вспомнить, или понять, почему мне было до них дело.

При этом я совершенно понимаю, что от моей способности поверить в будущее событие ничего решительно не зависит. Тысячелетиями покидали этот мир люди, у которых наверняка были те же когнитивные ограничения, что и у меня (смерть — это то, что бывает с другими). Поэтому всё, что я могу сделать, чтобы избавиться от неудобств, связанных с мыслью о непостижимости собственной смерти — это отказаться от привычного естествоиспытательского взгляда на это событие, не анализировать его возможных обстоятельств, не рассматривать каждый прожитый день и каждую выкуренную сигарету как лишний шаг к последней черте. Смерть — всего лишь частный случай будущего, в котором не останется черт настоящего, и, покуда живём, можно находить в ней безусловную пользу, так как она даёт неисчерпаемую пищу для философских раздумий и поэтических опытов. Одним из которых я и завершу сегодня свой рассказ:

Тот жил и умер, та жила
И умерла, и эти жили
И умерли; к одной могиле
Другая плотно прилегла.

Земля прозрачнее стекла,
И видно в ней, кого убили
И кто убил: на мёртвой пыли
Горит печать добра и зла.

Поверх земли метутся тени
Сошедших в землю поколений;
Им не уйти бы никуда

Из наших рук от самосуда,
Когда б такого же суда
Не ждали мы невесть откуда.

[Арсений Тарковский, 1975]

Wednesday, July 05, 2017

уже заметна как бы легкая усталость в природе, задумчивость/ Prishvin about summer rain

Михаил Пришвин (1873—1954) о дожде, дневники

20 июня 1915 года. Солнце перемежается с теплым дождем. В лесу как в оранжерее. Застанет дождь, станешь под ель, постоишь немного — и опять солнце и такое: эти умытые деревья тогда под радугой встречают как новые, необыкновенные, вырисованные, как минареты, дворцы, — такими после болезни или после тюрьмы видишь деревья, такими жаждешь увидеть их в городе в ожидании весны. Теперь высшая точка расцвета северной природы (время наливания ржи), потом все пойдет на убыль.

11 июня 1917 года. Светлый дождь летний большими каплями падал на пруд весь день, но вода пруда не посветлела, напротив, стала еще много мутнее...

11 июля 1917 года. Две недели почти уже непрерывный дождь. Клевер попрел. Рожь переспелая наклонилась и не дается косить, пар мажется и зарастает. Жить в такое время без работы и без газет, значит, не жить.

9 августа 1917 года. После сева пошел мелкий дождик, дня три я никуда из дома не показывался и вышел сегодня на поле после дождя по солнышку и ахнул, удивленный и радостный: все свое посеянное взошло, и так чудесно, дружно и уже зелено, снизу розовое, сверху уже зеленое и такое прекрасное, такое милое и согласное, и я, хозяин всему этому, я дал эту жизнь, я знаю все свои грехи и где я обсеялся и опахался. И вот в этот миг от моего труда, создавшего рожь — свое законное дитя, рождается блудное дитя — Мечта. Так родились и две блудные дочери — Земля и Воля.

3 июля 1921 года. Первое утро после периода дождей и холода — совершенно ясное, тихое, но уже заметна как бы легкая усталость в природе, задумчивость. Ай, дни-то уменьшаются!

14 июля 1921 года. Почти каждый день набираются облака, налетают тучи, обкладывают небо и дождь льет. Последняя ночь была очень холодная. Березы все сереют и желтых листьев все прибавляется. Чаще и чаще, слышу, называют меня просто «старик».

3 августа 1921 года. Итак, целый месяц странствования из-за того, что дома нечего есть. Целый месяц — все дожди и холод, теперь, кажется, установилась погода, но холодные ночи, сильные росы.

16 июня 1926 года. После обеда, наконец, собрался дождь. Любопытно, что на торфе при забастовке беспартийные студенты, инженеры сочувствуют рабочим, а партийные против рабочих. Причины забастовки («лопаты воткнули») объективны...

17 июня 1926 года. Весь день дождь. Пишу о торфе.

24 июня 1926 года. Набежала теплая туча, загремел гром, закапал большими каплями дождь. Наши разбежались, а я не поверил в дождь и решил доесть тарелку с творогом и молоком. Дождь полил, я все ел, творог уменьшался, а молоко в тарелке все прибывало...

23 июня 1927 года. Весь день дождь. Каждый день дождь, и не совсем тепло даже. Плохая жизнь в это лето слепням, комарам и дачникам.

7 июля 1927 года. Эти дни сижу, готовлю III и IV т.т. сочинений. Завтра надеюсь выбраться. Погода: день простоит без дождя, и за счастье считаешь.

17 июня 1928 года. Дожди каждый день. Бывает, выглянет солнце, станет истомно жарко и через несколько часов дождь. Серо, неприютно, мозгло.

26 июня 1928 года. Продолжаются, несмотря на предсказания обсерватории, холода и дожди. Трава плохо растет.

29 июня 1928 года. Наконец-то два дня, среда и четверг, вышло благополучно в природе и обошлось без дождя. Сегодня с утра все небо закрыто, неужели опять будет дождь.

7 августа 1928 года. И всю-то ночь дождь! Третьи сутки льет с небольшими перерывами. Вспоминаю хороших и дурных людей, восхищаюсь хорошим, удивляюсь дурным, но тех и других, в особенности дурных, нахожу чрезвычайно мало.

3 августа 1929 года. Ночью был дождь и гроза, вот почему вчера вечером (в 6 час. уже) казалось, что наступает затмение солнца: так оно тускло светило даже при безоблачном небе.

12 августа 1929 года. В природе творится что-то непостижимое, сильнейшая буря вдруг сменяется полной тишиной и наоборот. Так вчера вечером необыкновенная была тишина, жарко, душно немного. И вдруг ураган до восхода солнца. Я почти уверен по вчерашнему дню, что к обеду ветер стихнет. Так было зимой и летом, продолжается все полосами: весенняя сушь, потом летние сплошные дожди, теперь ветры...

18 июля 1930 года. Приехали во Владивосток в 11 дня. Дождь, пахнет рыбой. На дождь никто не обращает внимания. Зампред, зверовод комбината Анатолий Дмитриевич Батурин сказал: — Фирсова нет, совсем нет. Мы решили, что он расстрелян, и не стали спрашивать.

28 июля 1930 года. Мы долго слушали. Моросил бус — нечто среднее между дождем и туманом. Бус был очень теплый, не мочил, и мы были как в оранжерее, всюду сверкали ночные летающие насекомые, занятно было мысленно проводить линию от одной вспышки к другой и так следить в полной темноте за полетом светляка.

30 июля 1930 года. Пауки. Распад. Ежи. Ветер с юга — дождь, но сегодня слегка дует N, однако, слишком слабо дует, и перемены погоды нет: туманный дождь. Вся гора покрыта сетями пауков. Значит ночные летающие огни должны постепенно обрываться в своем полете. Несмотря на туман и дождь, фотографировал пауков.

20 августа 1930 года. После вчерашнего дождика роскошное светлое утро и нет даже никаких следов лесного пожара. С высоких елей в лучах солнца золотом падали сверху капли вчерашнего, сохраненного тихой лунной ночью в ветвях дождя. И от этого мне было радостно до того, что я, в который не помню уже раз, собрался думать о способе всегда искать эту радость и жить надеждой найти ее. Моя литература и есть след моего усилия искать и задерживать эту радость. Мне сейчас приходит мысль перечитать себя критически с этой точки зрения.


Wednesday, June 28, 2017

приводящая меня в растерянность слепота людей перед тем, что есть/ Merab Mamardashvili, from lectures and articles

Мераб Константинович Мамардашвили (15.09.1930 – 25.11.1990) – философ, доктор философских наук.

Цитаты из лекций и статей Мераба Мамардашвили (1930-1990):

• Одним из моих переживаний (из-за которых я, может быть, и стал заниматься философией) было… переживание совершенно непонятной, приводящей меня в растерянность слепоты людей перед тем, что есть.

• Достаточно присмотреться к некоторым эпизодам российской истории, чтобы увидеть, что это ситуация, когда мы не извлекаем опыта. Когда с нами что-то происходит, а опыта мы не извлекаем, и это повторяется бесконечно.
<…> Мы употребляем слово «ад» как обыденное или из религии заимствованное слово, но забываем его первоначальный символизм. Ад — это слово, которое символизирует нечто, что мы в жизни знаем и что является самым страшным, — вечную смерть. Смерть, которая все время происходит. Представьте себе, что мы бесконечно прожевываем кусок и прожевывание его не кончается. А это — не имеющая конца смерть.

Один из законов русской жизни — это вздыхание или поползновение добра, но — завтра. И всем скопом, вместе. Сегодня — какой смысл мне одному быть добрым, когда кругом все злые?


* * *
Бытие — это то, чего никогда не было и никогда не будет, а есть сейчас!

• Мир не есть. Мир происходит.

• То, что необъяснимо (т.е без причины) болит, и есть «душа», по определению. И человек испытующий [испытывающий?] есть человек в поисках своей души.

Философия — это размышления о смерти.

• Человек не может выскочить из мира, но на край мира он может себя поставить.

Вежливость — это то в нас, без чего вынужденное общение превратилось бы в ад.

Экзистенциализм – это не академическая философия, которую излагают с кафедр и уточняют с помощью профессорских словопрений (хотя и словопрений здесь много). Это скорее способ фиксации определенных настроений, достаточно широко распространенных в обществе. Категории экзистенциализма суть категории самовыражения, имеющие в виду определенный душевный склад, эмоциональный комплекс личности. Они существенно отличаются от категорий, с которыми обычно приходится иметь дело при анализе готовых форм идеологии. Поэтому, кстати, для экзистенциализма оказался вполне подходящим универсальный язык искусства, которым он воспользовался для массового распространения своих идей и какого не знала, пожалуй, ни одна разновидность философии.


* * *
О философии Мераба Мамардашвили размышляет ректор Тбилисского педагогического университета Гиги Тевзадзе:

– Мамардашвили был философским шутником, несмотря на его серьезность. Очень много было людей, которые знали его, но не понимали. Он это чувствовал, но не воспринимал болезненно, очень философски шутил над этим. Однажды он опоздал на лекцию. Когда пришел, почитатели его окружили и спросили, что случилось, и он очень серьезно рассказал, что он спал, ему приснился Декарт, и когда он проснулся, у него из горла пошла кровь. Те, кто знают историю философии, поймут эту шутку, потому что это довольно известная в кругу философов и историков философии история – история Сведенборга. Сведенборг – известный мыслитель XVII века. Он спал, ему приснился Декарт, у него горлом пошла кровь. Мамардашвили пошутил над собой, над теми, кто его слушал и вообще над образом философа в Советском Союзе. Такие шутки были очень характерны для него. Я думаю, что его пример – это больше пример философствования, чем пример философии, и пример того, как можно жить даже в Советском Союзе и быть философом. К сожалению, исходя из того, о чем я сейчас рассказал, Мамардашвили не воспринимается адекватно ни в Грузии, ни в России, ни за рубежом...

Радио Свобода, 2010, источник

* * *
Из интервью Мераба Мамардашвили журналу «Юность» (1988 год), источник:

Во все времена и везде философия — это язык, на котором расшифровываются свидетельства сознания.

Я хочу подчеркнуть, что философом является каждый человек — в каком-то затаенном уголке своей сущности. Но профессиональный философ выражает и эксплицирует особого рода состояния, которые поддаются пересказу лишь на философском языке. Иначе они остаются той самой ласточкой Мандельштама, которая вернулась в «чертог теней», не найдя слова.
Я хочу определить философию как сознание вслух, как явленное сознание. То есть существует феномен сознания — не вообще всякого сознания, а того, которое я бы назвал обостренным чувством сознания, для человека судьбоносным, поскольку от этого сознания человек, как живое существо, не может отказаться. Ведь, например, если глаз видит, то он всегда будет стремиться видеть. Или если вы хоть раз вкусили свободу, узнали ее, то вы не можете забыть ее, она — вы сами. Иными словами, философия не преследует никаких целей, помимо высказывания вслух того, от чего отказаться нельзя. Это просто умение отдать себе отчет в очевидности — в свидетельстве собственного сознания. То есть философ никому не хочет досадить, никого не хочет опровергнуть, никому не хочет угодить, поэтому и говорят о задаче философии: «Не плакать, не смеяться, но понимать».

[...] человек не создан природой и эволюцией. Человек создаётся. Непрерывно, снова и снова создается. Создается в истории, с участием его самого, его индивидуальных усилий. И вот эта его непрерывная создаваемость и задана для него в зеркальном отражении самого себя символом «образ и подобие Божье». То есть Человек есть такое существо, возникновение которого непрерывно возобновляется. С каждым индивидуумом и в каждом индивидууме.

...Для чего вообще все это? Для чего мироздание? Для чего «я» и мои переживания? А эти вопросы задаются именно потому, что в этом мироздании живет существо, которое не создано, а создается. Непрерывно, снова и снова. Да и мир не завершен, не готов.

Таково утверждение философии: бытие — это то, чего не было и не будет, но что есть сейчас или всегда, что то же самое. Здесь временные наклонения, слова, их обозначающие, путают, потому что они принадлежат обыденному языку. А других слов у нас нет. Какие бы слова мы ни изобретали, все равно мы находим их в обыденной речи. И они тянут за собой шлейф мании человека представлять все наглядно и предметно.
Философский акт состоит в том, чтобы блокировать в себе нашу манию мыслить картинками. И когда мы убираем картинки и предметные референции из нашего сознания, мы начинаем мыслить.

...мы говорим: покажите нам вполне справедливый конкретный закон, и тогда мы будем жить по закону. Но был ли когда-нибудь и где-нибудь такой конкретный закон, при применении которого всегда торжествовала бы справедливость? Покажите пример идеального или совершенного общества. И когда мы не можем это показать (а показать нельзя — этого нет), то торжествует нигилизм. Из непонимания того, как устроены мы сами, как устроена наша нравственность. Нигилизм сначала есть требование того, чтобы было «высокое». Второй шаг — обнаружение, что истинно высокого никогда не было: ну покажите мне истинно честного человека! У каждого можно найти какой-то недостаток, какую-то корысть. Третий шаг — утверждение, что все высокое — это сплошное притворство, лицемерие, возвышенное покрытие весьма низменных вещей. И потом знаменитое: «Все дозволено, раз Бога нет».

...Мы оказались инфантильными. Инфантильность — это те же ласточки Мандельштама, вернувшиеся в «чертог теней». Инфантильность — это переростковое состояние, с упущенным моментом взросления. Упустив его сами, мы теперь озабочены проблемой молодежи, хотя в действительности «это о нас говорит сказка». Мы ждем от молодежи зеркального отображения самих себя. Мы желаем, чтобы молодежь, например, занимаясь принудительным, назначенным трудом или добродетельно сидя за поучительными книжками (хотя из этого ничего нельзя узнать о себе и повзрослеть), подтверждала бы нам то представление, которое мы имеем о самих себе, о своих возможностях. Но сами-то мы ходим на помочax, ждем инструкций, указок, ничего не знаем о себе, потому что о себе мы можем узнать только на ответственном поле деятельности, где к человеку возвращаются последствия его действий и поступков.
Человеку очень важно, чтобы счастье, как и несчастье, было результатом его собственных действий, а не выпадало ему из таинственной, мистической дали послушания. Важно сознание зависимости происходящего в мире — и в удаче, и в неудаче — от того, что сам человек мог бы сделать, а не от потусторонне «высшей» (анонимной или олицетворенной) игры, непостижимыми путями выбрасывающей ему дары и иждивение или, наоборот, злые наказания и немилости.

[...] Или, например, свобода. Для чего нужна свобода и что она? Свобода ничего не производит, да и определить ее как предмет нельзя. Свобода производит только свободу, бóльшую свободу. А понимание того, что свобода производит только свободу, неотъемлемо от свободного человека, свободного труда. То есть свободен только тот человек, который готов и имеет реальную силу на труд свободы, не создающей никаких видимых продуктов или результатов, а лишь воспроизводящей саму себя. А уже затем она — условие других вещей, которые может сделать свободный человек. Но нет такого предмета в мире, называемого «свобода», который внешне доказуемым образом можно кому бы то ни было показать и передать. Свобода недоказуема, совесть недоказуема, смысл недоказуем и так далее.

Friday, June 09, 2017

Most of us die in silence and leave silence behind us.

Helen Dunmore: facing mortality and what we leave behind - source; extracts

The novelist, recently diagnosed with cancer, considers the question of legacy and how a wander through a graveyard inspired her latest novel Birdcage Walk
by Helen Dunmore

What is left behind by a life? Avoiding this question can be as much of an art as answering it. Philip Larkin wrote of ambulances, inexorable as plague carts, extracting those who are about to die from the commerce of the living. In his poem “Aubade” he describes the blank horror of extinction, the mind caught in the glare of it, the poet half-drunk and paralysed by dread of death. In this poem the living leave no legacy, unless it is self-delusion.

I have been thinking about this question of legacy over the past few months, for one reason because my new novel deals with memory, historical record, what remains, what is saved and what is lost. The question has become more acute because a few months ago I was diagnosed with a cancer that has a very poor prognosis. The ground beneath my feet has never been more uncertain, but what is sure is that the ambulance has already called and there is no vagueness about my mortality.

There never was, although I might have fooled myself about it. A couple of generations ago I’d have done very well to live in reasonable health to the age I now am: 64. Go back another generation or so and childbirth, monstrous figure of attrition, cut short the lives of innumerable women, as it would have ended mine. Men’s lives were scrubbed out by the first world war, children were killed by diphtheria, whooping cough and minor infections that bloomed into sepsis in the days before antibiotics. Death and the living walked hand in hand and could not easily pretend that they had nothing to do with each other. Inscriptions on gravestones acknowledge how soon the living will join those who are already under the earth, not lost but gone before. The grief of death is admitted but there’s no incredulity, no sense of thwarted entitlement.

But in western Europe in 2017 there is a narrative of lengthening lifespans, of extraordinary treatments that fend off death for decades and may, in the end, outwit it entirely. It isn’t realistic and in our hearts we know this, but there is a tendency to think and talk as if it is not the mark we leave upon time that we need to think about but the endless years that will be ours if we eat well enough and exercise effectively enough to dodge the grave.

In much of the rest of the world this magical thinking won’t work. Infant mortality is appalling, water kills and so do far too many curable diseases. Dictators herd their opponents into cellars before hanging them in batches. I may be ill but I’m also warm and sheltered, surrounded by family and friends and with medical help a phone call away. I think of a young man or woman in the Middle East who has lived less than a third of the years that I’ve enjoyed and is now alone in a cell, tortured, condemned to death, silenced and very likely denied even a funeral. More than ever it seems a heartrending abomination that human beings, who can’t avoid natural suffering and death, should inflict further pain upon one another.

Most of us die in silence and leave silence behind us. There is no visible mark, no written record and very often no grave to visit. Ancestors have shifted about in search of work, or been unable to write, or have never had the cash to pay a stonemason. They leave behind a story, perhaps, or an anecdote that is handed down from child to grandchildren, and then is heard no more. Existence subsides into a humus that at first sight looks entirely anonymous. But I want to probe more deeply, because I believe that there is more to it than that. Anonymity is also an inheritance and perhaps a precious one, just as the poems grouped under Anonymous in an anthology are often the most moving of all, honed as they are by generations of memory.

In my new novel, Birdcage Walk, I write about a small group of radicals in Bristol at the end of the 18th century. It is the time of the French Revolution, when “bliss was it in that dawn to be alive”, when idealism and curiosity blazed through a thousand speeches, pamphlets and poems, when speakers toured mills and factories and women wrote about that impossible but almost imaginable future when human rights might be for human beings rather than for men only, and when those doubly silenced might be allowed a voice.
I write fiction, not history. If I’m lucky, someone will stop to read it and then walk on, imagining other times and other lives, so far away and yet as near as the brush of leaves over that stone, there, where the snuffling jack russell has uncovered an inscription.

[upd Helen Dunmore (12 December 1952 – 5 June 2017) was a British poet, novelist and children's writer.]

Sunday, April 30, 2017

rightly attributed statements

(thanks to the article about Wrongly Attributed Statements - ошибочно приписываемые цитаты)

Resolve to be tender with the young,
compassionate with the aged,
sympathetic with the striving,
and tolerant of the weak and the wrong.
Sometime in life you will have been all of these.

* * *
When you perform a significant act in life you will often experience both praise and criticism. Elbert Hubbard founded a successful community of artisans in East Aurora, New York. He wrote popular books and coined aphorisms. A 1909 collection titled "The Motto Book" included the following clever piece of reverse-wisdom from his pen:

To escape criticism: Do nothing, say nothing, be nothing.

Hubbard also presented several variants of the saying including this from an 1898 essay:

If you would escape moral and physical assassination, do nothing, say nothing, be nothing—court obscurity, for only in oblivion does safety lie.

* * *
The words above are usually attributed to Mark Twain, but he probably never said them. The joke really originated with the journalist, clergyman, and humorist Robert Jones Burdette who spoke the following during a lecture in 1883.

* * *
The famous comedian Groucho Marx wrote the words above in his memoir "Groucho and Me" in 1959. He constructed a comical tale about resigning from a fictitious group called the Delaney Club.
His son stated that the humorous message was really sent to a private club, but there are many different versions of this story. Here are the names of several candidate organizations: The Friars Club of Beverly Hills, The Lambs Club, The Beverly Hills Tennis Club, and The Hillcrest Country Club.

* * *
The words above are attributed to the ancient Greek philosopher and sage Plato. QI believes that the statement was derived from a passage in "The Republic" that yields an imperfect match.

* * *
see more

* * *
This statement is often attributed to Winston Churchill or Abraham Lincoln, but there is no substantive evidence linking the words to either luminary. Who did craft this statement? The earliest instances were anonymous. Follow the link for more information.

* * *
The above-mentioned quotation is often incorrectly attributed to Albert Einstein.
Evidence collected by QI indicates that the saying should be credited to Francis Phillip Wernig who printed it on a poster that was circulating in 1973. Wernig used the pseudonym Alan Ashley-Pitt.

* * *
Were these words spoken by Marilyn Monroe, Eleanor Roosevelt, or Anne Boleyn? Several famous names have been attached to this quotation by social media participants.

The phrase was actually coined by Laurel Thatcher Ulrich when she was a graduate student at the University of New Hampshire. She earned her doctorate in History there in 1980, and now she is an eminent Pulitzer-Prize-winning Professor of early American history at Harvard University.

* * *

* * *
If a man could pass through Paradise in a dream, and have a flower presented to him as a pledge that his soul had really been there, and if he found that flower in his hand when he awoke — Ay! and what then?
The famous Romantic poet Samuel Taylor Coleridge who crafted “The Rime of the Ancient Mariner” and “Kubla Khan” wrote the text above in a notebook circa 1818. Many years later his grandson, Ernest Hartley Coleridge, edited and published selections from the notebook under the title “Anima Poetae”.
A scrambled version of the text was in circulation by the 1960's, and it is often shared online in modern times:
What if you slept
And what if in your sleep you dreamed
And what if in your dream you went to heaven
And there plucked a strange and beautiful flower
And what if when you awoke you had that flower in your hand
Ah, what then?

More information is available at the Quote Investigator website

* * *
A dramatic quotation about the dangers of environmental upheaval is attributed to the brilliant physicist Albert Einstein. Here are two versions:

If the bee disappeared off the surface of the globe then man would only have four years of life left. No more bees, no more pollination, no more plants, no more animals, no more man.

If the bee disappears from the surface of the earth, man would have no more than four years to live.

QI has located no supporting evidence that Einstein made the remark above. Instead, QI has determined that a statement of this type was made by the major literary figure Maurice Maeterlinck in his work “The Life of the Bee” in 1901.

read more

source; source

Thursday, April 13, 2017

Книга – это стена. Я скрываюсь за ней.../ Susan Sontag, Reborn, quotes

Предисловие составителя Дэвида Риффа [David Rieff, род. в 1952 году, сын Зонтаг]

С юности ее не покидала убежденность в своем даре и предназначении. Яростное, неутихающее желание расширить границы своей образованности – занятие, которому она уделяет столько места в дневниках и которое я соответствующим образом представил в книге, – было, в известном смысле, материализацией самой себя.
Ей хотелось быть достойной писателей, художников и музыкантов, перед которыми она благоговела. В этом смысле к Сьюзен Сонтаг можно применить motd’ordre [призыв (фр).] Исаака Бабеля: «Я должен знать всё».

Ее художественное чутье, ее захватывающая дух уверенность в правоте собственных суждений, ее необычайная, жадная страсть к искусству – чувство, что она должна прослушать каждое музыкальное произведение, увидеть каждую картину или скульптуру, вчитаться в каждую великую книгу, – присутствовали в ней с самого начала, уже тогда, когда она составляла списки книг, которые хотела прочитать, и помечала галочкой прочитанные. Но столь же сильным было у нее ощущение провала, непригодности для любви и даже для эроса. Ей было так же неуютно со своим телом, как спокойно со своим разумом.

Сьюзен Зонтаг (1933-2004) // «Заново рожденная» (записи 1947-1963 гг.)

Я верю в то, что:
(г) Единственный критерий поступка в том, насколько счастливее или несчастнее он, в конечном счете, сделал человека.

…И ведь что это означает – быть юной по годам и вдруг проснуться к муке, к срочности жизни?

Это унижение с каждой обмолвкой, бессонные ночи, проведенные за подготовкой к завтрашнему разговору, и самобичевание за разговор вчерашний… склоненная голова, сжатая между ладоней… это «боже мой, боже мой»… (конечно, со строчной буквы, потому что бога нет). Это охлаждение чувств, испытываемых к своей семье и ко всем кумирам детства… Это ложь… И возмущение, а затем ненависть… Это рождение цинизма, испытание каждой мысли, и слова, и поступка. («Ах, быть совершенно, предельно откровенной!») Это горькое, безжалостное исследование мотивов…

Как просто было бы убедить себя в благовидности жизни моих родителей! Если бы на протяжении целого года я наблюдала только своих родителей и их друзей, сдалась ли бы я – капитулировала? Требует ли мой «интеллект» частого омоложения у источников неудовлетворенности другого и чахнет ли он без этого?

Вновь погружаюсь в Жида – какая ясность и точность! Поистине, несравненна тут сама личность автора – вся его проза кажется незначительной, тогда как «Волшебная гора» [Манна] – это книга на всю жизнь.

Позвольте мне вносить сюда и тошнотворный будничный мусор, так чтобы не быть к себе снисходительной и не компрометировать собственное завтра.

[Написано, с указанием даты, на внутренней обложке принадлежавшего СЗ второго тома «Дневников» Андре Жида - прим. составителя] Дочитала в 2:30 утра того же дня, как купила книгу. Мне следовало читать эту вещь гораздо медленнее; следует по многу раз перечитывать его «Дневники» – Жид и я достигли такого полного интеллектуального единения, что я испытываю родовые схватки при каждой мысли, которую он порождает! Поэтому не следует говорить: «Ах, как восхитительно и прозрачно!» Но: «Стоп! Я не могу думать так быстро! Или, вернее, я не могу взрослеть с такой скоростью!»

Мне не следует думать о Солнечной системе, о бесчисленных галактиках, разделенных миллионами световых лет, о беспредельности пространства, мне не стоит глядеть на небо дольше минуты, думать о смерти, о вечности – мне не стоит всего этого делать, чтобы не оказываться наедине с ужасными мгновениями, когда мой разум представляется мне осязаемой вещью, и не только разум, а весь мой дух, все, что одушевляет меня, оригинальные, отзывчивые желания, составляющие мою личность, все это принимает некую форму и размер, существенно большие, чем способно вместить мое тело. Тяни-толкай, годы и потуги (я ощущаю их теперь), пока не придется сжать кулаки, я поднимаюсь, кто сумеет выстоять, каждая мышца на дыбе, силясь вытянуться в бесконечность, мне хочется кричать, желудок сжат, ноги до самых щиколоток, до пальцев вытягиваются до боли. Все ближе минута, когда лопнет бедная оболочка, теперь я знаю… созерцание бесконечности – натяжение разума поможет мне растворить ужас через нечто противоположное простой чувственности абстракций. И пусть он знает, что мне неизвестно решение, некий демон терзает меня всему вопреки – наполняя меня до краев болью и яростью, страхом и дрожью (я перекошена, вздернута на дыбу, несчастна), и разум мой находится во власти судорог неукротимого желания —

Вчера купила «Контрапункт» и читала шесть часов подряд, пока не закончила книгу. Проза [Олдоса] Хаксли обладает качеством изысканной самоуверенности – его наблюдения великолепно отточены, если только читатель склонен наслаждаться пустотой нашей цивилизации. Я сочла книгу чрезвычайно волнующей, хотя и тревожащей мои зачаточные способности критика. Но даже и чувство подавленности, неизбежно возникающее вслед за прочтением книги, доставило мне радость оттого, что меня столь искусным образом ввели в состояние бесплодной ажитации! В эту пору моей жизни меня больше всего впечатляет виртуозность – техника, организация материала, словесная роскошь оказывают на меня большое влияние. Жестокая реалистичность комментариев (Хаксли, Ларошфуко)...

Поездка домой на выходные обернулась интереснейшим опытом. Эмоционально я стала свободнее от зависимости, которую, в интеллектуальном плане, считаю ущербной – я думаю, что наконец свободна от зависимости / нежности по отношению к матери. В этот раз она не вызвала во мне даже жалости, только скуку. Дом никогда не казался мне таким маленьким, домашние – столь естественно скучными и банальными, а моя искрометная витальность – столь угнетающей. По меньшей мере здесь [т. е. в Беркли] в незамаскированном одиночестве, я нахожу какие-то удовольствия и компенсацию – в музыке, книгах и чтении поэзии вслух. Мне не нужно притворяться; я распоряжаюсь своим временем, как хочу. Дома царят притворство и ритуалы дружелюбия – ужасающая трата времени – мне следует бережно относиться ко времени этим летом, нужно многое успеть —

Я прочитала большую часть «Братьев Карамазовых» и внезапно ощутила себя нечистой.

Сегодня дочитала «Демиана» [Германа Гессе] и в целом была очень разочарована. В книге несколько удачных пассажей, и первые несколько глав, живописующих юность Синклера, очень хороши… Однако прямолинейный гипернатурализм последней части книги изумляет в сравнении с реалистическими принципами, присущими ее первой части. Дело не в том, что я возражаю против романтической интонации (так, например, мне нравились «[Страдания юного] Вертера»), однако инфантильность миропонимания Гессе (не могу назвать иначе)…

Я хочу спать со многими – я хочу жить и ненавижу мысли о смерти – я не буду преподавать или получать степень магистра после бакалавра искусств…

Я буду искать наслаждение везде и буду находить его, ибо оно везде! Я отдам себя целиком… все имеет значение!

Любить свое тело и использовать его как следует – вот самое главное…

И все же, что меня останавливает? Страх семьи – в особенности матери? Попытка уцепиться за безопасность и материальное имущество? Да, и то и другое, но этим дело и ограничивается… Что такое колледж? Я не научусь там ничему – так как все нужное я могу накопить сама – и всегда так и поступала, – а остальное – это тоска и зубрежка… Колледж подразумевает безопасность, потому что учиться легко и спокойно… Что касается матери, честно говоря, мне все равно – я просто не хочу ее видеть.
Любовь к вещам – то есть к книгам и пластинкам – вот наваждение, которое преследует меня в последние несколько лет...

Новыми глазами я обозреваю окружающую меня жизнь. Более всего меня пугает осознание того, насколько близко я подошла к соскальзыванию в академическую карьеру. Никаких усилий… нужно было бы по-прежнему получать хорошие оценки (вероятнее всего, я осталась бы в английской филологии – мне не хватает математических способностей для философии), остаться в колледже для получения магистерской степени, получить место ассистента профессора, написать пару статей о заумных, никому не интересных предметах, и вот, в возрасте шестидесяти лет, я штатный, уродливый и всеми уважаемый университетский профессор. Вот, пожалуйста, сегодня я просматривала в библиотеке список публикаций факультета английской филологии – большие (по нескольку сотен страниц каждая) монографии о разнообразнейших предметах, например: «Использование “ты” и “вы” у Вольтера», «Критика современного общества у Фенимора Купера», «Библиография трудов Брета Гарта в журналах + газетах Калифорнии (1859–1891)»… Господи Иисусе! Куда же это я чуть не вляпалась?!

Какими бы слащавыми и детскими они ни казались, я, не удержавшись, записываю в тетрадь несколько четверостиший из «Рубаи» [Омара Хайяма], ведь они с такой полнотой выражают мой теперешний эмоциональный подъем…

Я перечитываю строки Лукреция, что записала в тетради № 4: «Жизнь продолжает жить… А умирают лишь жизни, жизни, жизни».
Иногда полезно перечитывать старые дневники...

Вспоминаю детский кошмар с бесконечными отражениями – фигура с зеркалом в руке стоит перед другим зеркалом, и так до бесконечности.

э. э. каммингс: «вниз по реке забвения вверх по реке лет»

Прибыла в Чикаго в 7:15 утра. Это уродливейший город из всех, что я видела: сплошная трущоба… Центр города – узенькие улицы замусорены, гудение электропроводов «Эл» [чикагского метро], вечный полумрак и вонь, шатающиеся старики

Закончила обряд ежегодного расшаркиванья перед дядей Ароном и получила 722$ на комнату и пропитание на год… Следовательно, мое финансовое положение обеспечено…

О «Волшебной горе»
[Над страницей, где приведено последнее из высказываний Манна, СЗ пишет: «Комментарии автора предают его книгу своей банальностью».] 

[Без даты; вероятнее всего, конец февраля 1950 г.]
Бальзак – «Случай из времени террора» — Ее лицо было «лицом человека, который втайне практикует аскезу».

[запись, несомненно, сделана в начале сентября 1950 г.]
...как обсуждать тему смерти с маленьким ребенком +, следующим вечером, о дихотомии между сексом и любовью. Применение к самой себе:
1. Наиболее разумный ответ на мою нынешнюю невротическую боязнь смерти: это уничтожение – всё (организм, событие, мысль и т. д.) имеет форму, начало и конец – смерть столь же естественна, сколь и рождение, ничто не длится вечно, да нам и не нужна такая вечность. После смерти нам ничего не будет о ней известно, так что думайте о жизни! Даже если мы умрем, не испытав тех вещей, которые требуем от жизни, это не будет иметь значения после смерти – мы теряем только то мгновение, в котором «пребываем» – жизнь горизонтальна, а не вертикальна – ее невозможно накапливать — так что живите, а не пресмыкайтесь.

Секс всегда был тайной, безмолвной, темной стороной любовной необходимости, о которой должно забывать в вертикальном положении. Запомнить это!

Моя потребность «исповедоваться» матери вовсе не заслуживала похвалы –

Перечитать еще одну критически важную из моих «ранних» книг – «Подводя итоги» [Моэма] – надо же, в 13 лет воспринять столь учтивый аристократический стоицизм! Конечно, на меня оказал большое влияние его литературный вкус –

[N.B. После смерти СЗ я не нашел среди ее бумаг других записей за 1950 год, а также дневника за 1952 год. Мне неизвестно, вела ли она дневник в те два года, избавилась ли от записей или же таковые оказались утеряны. - прим. составителя]

Сегодня у Шёнхофа [книжный магазин в Кембридже, штат Массачусетс], ожидая, вновь с приступом тошноты, пока Филипп [муж СЗ] выберет книгу в подарок на день рождения [профессора Арона] Гурвича («Письма» Декарта оказались распроданы), я раскрыла томик рассказов Кафки; и попала на страницу «Превращения». Я словно почувствовала сильный удар, такова абсолютность его прозы, чистая документальность, ничто не вынуждено и не затуманено. Насколько же я ставлю его выше всех других писателей! Рядом с ним Джойс выглядит глупым, Жид – да, слащавым, Манн – пустым + напыщенным. Лишь Пруст настолько же интересен – почти. Но у Кафки даже в самой вывихнутой фразе присутствует то чудо документальности, действительности, которого нет ни у одного современного автора, какая-то дрожь + сверлящая до синевы зубная боль.

Тот, кто изобрел брак, был изощренным мучителем. Это институт, предназначенный для притупления чувств. Весь смысл брака состоит в повторении. Самая благородная его цель состоит в создании устойчивой взаимозависимости.

Рильке считал, что единственный способ сохранить любовь в браке – это испещрить его актами разлуки–возвращения.

Тридцатичетырехлетие Филиппа [Philip Rieff].

[Без указания даты; несомненно, середина декабря 1956 г.
Из «Дневников» С[ёрена] К[ьеркегора]:
«Есть множество людей, приходящих к заключениям о жизни подобно школьникам: они обманывают учителя, списывая решение задачи из книжки без того, чтобы попытаться найти ответ самим».

Каждый день, по пути из школы домой, останавливаю велосипед, чтобы посмотреть на небо сквозь листву большого дерева.

Устраиваю гневную сцену – со мной мать и дядя – кричу, что не хочу становиться девочкой, когда вырасту. «Я отрежу себе груди».

Начинаю вести дневник. Первая запись сделана после того, как я увидела разлагающийся труп собаки на Спидвее, близ магазина Лима.

В мэнсфилдской школе меня назвали жидовкой.

Правила + обязанности на двадцать четыре года [СЗ родилась 16 января 1933 года].
1. Выправить осанку.
2. Писать матери 3 раза в неделю.
3. Меньше есть.
4. Писать как минимум [?] часа ежедневно.

Эмерсон сказал: «Человек есть то, о чем он думает целый день». Эмерсон – экзистенциалист.

...необходимо различать
1. лагеря смерти (Майданек, Аушвиц, Освенцим, Биркенау)
2. концентрационные лагеря (Бухенвальд, Дахау, Заксенхаузен, Берген-Бельзен).
Лагеря смерти были сосредоточены, главным образом, в Польше + «перерабатывали» только евреев – открылись летом 1942-го + действовали до осени 1944-го, когда Гиммлер закрыл их. Лучший источник сведений о лагерях смерти – это «Настольная книга ненависти» Леона Полякова (Париж, 1951). «Корень в человеке» – Дуайт Макдоналд Альгамбра: Каннингем-пресс, 1953.

[Без даты; вероятно, конец марта или начало апреля 1957 г.
К теории языка: Граница мысли = язык. Язык – это связующее звено между ощущениями + миром.

Чтение отнимает много нервной энергии. Около 6 утра начала писать...

[В последнюю неделю сентября и первую неделю октября 1957 г. СЗ и Джейн Дегра путешествовали по Италии. Во время поездки СС вела подробные заметки, однако в них, преимущественно, говорится о том, что спутницы видели, на каких они ездили поездах, где останавливались и что ели. Ниже приводится лишь одна запись из дневника этого путешествия – описание Флоренции, где СЗ была впервые. - прим. составителя]

…Сегодня днем меня тронула служба в Санта-Кроче. На западе есть только одна жизнеспособная религия. А протестантство – это очень говорящее название. Оно приобретает значение как протест, отчасти эстетический + отчасти религиозный (в какой мере их можно разделить) против вульгарного, избыточного, по-восточному пышного католичества. И все же без католической церкви протестантство бессмысленно + безвкусно…

[Без указания даты, кроме пометки: 1957 – Оксфорд
Жизнь – это опосредованное самоубийство.

Ответ [Альберту] Швейцеру [на его философию «благоговения перед жизнью»] – если все одинаково ценно – даже муравей – если муравья нельзя убивать, если он так же ценен, как и я, то из этого следует, что я также ничтожна, как муравей.

29/12/1957, Париж
Будни в кафе. После работы, или же пытаясь сочинять или рисовать, вы приходите в кафе в поисках знакомых. Желательно с кем-то или, по крайней мере, следуя твердой договоренности о встрече… Надлежит посетить несколько кафе – в среднем, четыре за вечер.

Сочинительство. Сочинительство с намерением поучать, повышать нравственные нормы – развращает.

Как сделать из своей грусти нечто большее, чем просто скорбную литанию чувству? Как чувствовать себя? Как гореть? Как сделать свою муку метафизической?

Она была беспокойной, нежной, слезливой девушкой, когда вышла за него замуж; теперь она была своенравной, слабой, выплакавшей все слезы женщиной, полной преждевременной горечи… как Мартин зависел от нее в своей работе…

...с палубы корабля, из ночи в ночь окидывая взглядом морщинистый, испещренный лунными бликами океан.

Пределы общения в городе. Приватность (следует отличать от одиночества) – сугубо городское творение.

Я орошаю свой бесплодный разум книгами.
Непроницаемый беспорядок человеческих отношений.

Много думаю о Ф. – о его робости, сентиментальности, о его пониженной «витальности», его невинности. Есть такой тип мужчин-девственников, подозреваю, что их много в Англии. Он с такой яростью заботится о своем домашнем святилище, о Дэвиде и обо мне, так мало о ком бы то ни было еще – с тех пор как я сняла заклятие жалости и зависимости, связывавшее его с родителями. Такую жизнь, такой темперамент непросто склеить, когда они раскололись.

К вечеру читала «Отражения в золотом глазу» Карсон Маккалерс. Гладко, действительно экономно… все «сделано», но меня не мотивируют апатия, кататония и животное сострадание… (в романе, я хочу сказать!)

Туризм, в сущности, это пассивная активность. Вы вводите себя в некую обстановку – ожидая почувствовать волнение, интерес, или развлечься. Вы ничего не привносите в ситуацию, окружающая вас обстановка заряжена сама по себе.

Мюнхен. Небо, мощеное булыжными облаками. Поэзия развалин. Широкие, пустые, асфальтовые улицы...

Слабость заразна, и сильные люди обоснованно сторонятся слабых.

Малыш, хороший мой мальчик, прости меня! Я все возмещу тебе, ты будешь со мной рядом и я сделаю тебя счастливым – но правильным образом, не узурпируя тебя, не сходя с ума из-за каждого твоего шага, не пытаясь жить в тебе по уполномочию[?]. Филипп низок.
Его письма – это вой боли и жалости к себе. Мольба, сводящаяся к угрозе; та же угроза звучала в словах старой еврейской матери (матери его и Марти [младший брат Филиппа Риффа]), обращенных к сыну или дочери, которых она держала в плену: «Оставь меня – или женись на этой шиксе [Мартин Рифф женился на католичке] – и у меня будет инфаркт, или же я убью себя».

17/7/1958, Афины
Афины послужили бы отличным фоном для повести о путешествующих иностранцах. Здесь много ладных, привлекательных декораций. Пухлые афинские гомосексуалисты-американцы, пыльные улицы с вечной стройкой, по ночам группы музыкантов бузуки в садиках у таверн, тарелки густого йогурта с нарезанными помидорами и зеленым горошком, смоляное вино, огромные такси-«кадиллаки», мужчины среднего возраста, гуляющие или сидящие в парках, перебирая янтарные четки, продавцы жареной кукурузы, расположившиеся на перекрестках улиц подле своих жаровен, греческие матросы в тесных белых штанах и широких черных кушаках, клубничные закаты над афинскими холмами, как они видны с Акрополя, старики на улицах, сидящие у весов и предлагающие взвесить вас за одну драхму…

[Без указания даты, но почти наверняка – начало 1959 г.]
Безобразность Нью-Йорка. И все-таки мне здесь нравится, даже «Комментарий» [журнал, в котором СЗ начала служить редактором и для которого писала статьи и рецензии].
В Нью-Йорке чувственность в полной мере оборачивается сексуальностью – так как органам чувств не на что реагировать, здесь нет ни красивой реки, ни домов, ни людей. Ужасные запахи улицы и грязь… Ничего кроме еды (и то далеко не всегда) и неистовства в постели.

Шелли, вслед за Джоном Франком Ньютоном (Шелли познакомился с ним в 1812 г.), толковал Платона как орфического поэта, раскрывающего в своих диалогах орфическую схему спасения (эзотерическая неоплатоническая интерпретация Платона).
...Орфическая диета (также Пифагор): не есть животную плоть (очищение).

Мое желание [СЗ написала «потребность», затем вычеркнула слово] писать связано с моей гомосексуальностью. Идентичность нужна мне как оружие, чтобы противостоять направленному на меня оружию общества. Это не оправдывает мою гомосексуальность. Но это дает мне – я так думаю – разрешение.

Образ, предложенный И.: я ношу нейлоновую кожу. Для того чтобы содержать ее в порядке, требуется много времени + усилий; кроме того, она не слишком мне по размеру, но я боюсь соскрести ее, так как не думаю, что скрывающаяся под ней человеческая кожа может все это вынести.

В течение нескольких столетий до Р.Х. некоторые из греческих храмов служили убежищами, где эмоционально пошатнувшиеся люди могли восстановить душевное равновесие в тихой + спокойной обстановке («терапия окружающей обстановкой»).

Исцелить, сделать целым.

...согласно словарю, образование – это развитие характера + мыслительных способностей наряду с систематическим обучением.

Брак + вся семейная жизнь – это дисциплина, зачастую уподобляемая (в восточном православии) монашеству. И в том, и в другом случае происходит сглаживание острых углов личности, как у камушков, столетиями омываемых одними волнами, стирающих друг друга в голыши.

Все стало хуже, когда мы перестали мириться. Поссорившись, мы бывали подавлены и молчаливы, не разговаривали друг с другом; потом один из нас прерывал молчание, чтобы объясниться, попросить прощения или возобновить обвинительные речи; ссора прекращалась, когда мы, отбросив обиду, сожалели о случившемся, плакали, любили друг друга. Но потом началось другое –
В каждой семье есть один историк отношений: у нас с Ф. хранителем была я; с И. – помнит она…

Терзаться от обиды – быть пассивной; гневаться – быть активной. Источник депрессии – подавляемый гнев.

Джексон Поллок: «Мне интересно выражать, а не иллюстрировать свои эмоции». «Я забросил свою первую картину на стекле, потому что потерял связь с картиной». «Я стремлюсь к тому, чтобы не улучшать самого себя на картине, у которой собственная жизнь».

Май 1961 [без указания даты] 
Книга – это стена. Я скрываюсь за ней, так что меня никто не видит и я никого не вижу.

Поддержание чистоты – проблема связана с сексом. Я чувствую себя «готовой для секса» после ванны, но секса не следует; поэтому я с неохотой принимаю ванну – и страшусь ощущения собственной плоти, которое ванна всегда во мне вызывает.

1. Не повторяться.
2. Не пытаться быть забавной.
3. Меньше улыбаться, меньше говорить.
6. Ежедневно принимать ванну и мыть волосы каждые десять дней.

Думай: «Неважно». Думай о Блэйке. Он никогда не улыбался попусту, ради других. Я не владею собой.

[Далее, через много страниц записной книжки, следует запись от 15 сентября 1961 г. с пометкой еп avion/в самолете (фр.)] 
Мысль о смерти и соизмерение будничных дел с мыслью о том, что я могу умереть сегодня. Все планы подвергнуты осмеянию.

Причина, по которой большинство вещей начинают выглядеть лучше после того, как их купили и вынесли из магазина – даже по пути домой, в автобусе, – состоит в том, что их уже начали любить.

Похудеть: перемена лица. Мы празднуем изменения в нашем характере, меняя свою внешность.

Почему невозможно быть истово верующим христианином и т. д., то есть невозможно верить, что та или иная религия и есть носитель истины. Это означало бы, в буквальном смысле, отказывать в гуманизме другим цивилизациям.

Страх старости происходит из осознания того, что человек живет не той жизнью, какой хотел бы. Этот страх тождественен проклятию в адрес настоящего.

Я думала, что корень этого в страхе – в страхе вырасти, как если бы я, повзрослев, отказалась от единственной уважительной причины, по которой меня не бросают, не перестают обо мне заботиться.

Я сижу на траве у реки. Дэвид играет в мяч с пуэрториканским мальчиком и мужчиной. Одна, одна, одна. Манекен чревовещателя без чревовещателя. Уставший мозг и душевная боль. Где мир, где центр? Там, где я лежу, семь разновидностей трав [рисунок трав] одуванчики, белки, желтые цветочки, собачье дерьмо – я хотела бы мочь быть одной, так чтобы одиночество было пищей, а не только ожиданием.

Я жду, пока Дэвид [сын, на фото вверху, 1965 год] вырастет, с таким же нетерпением, как некогда ждала, пока сама закончу школу и повзрослею. Только на этот раз пролетит моя жизнь!
Три срока, которые я отсидела: детство, брак, детство моего ребенка. Я должна изменить свою жизнь, чтобы проживать, а не дожидаться ее.

Для меня чтение – это тайный запас, накопление, задел на будущее, латание дыр в настоящем.

Monday, April 10, 2017

душа між люди виходила забинтована білим сміхом / Lina Kostenko

Ліна Костенко

* * *
Пишіть листи і надсилайте вчасно,
Коли їх ждуть далекі адресати,
Коли є час, коли немає часу,
І коли навіть ні про що писати.
Пишіть про те, що ви живі-здорові,
Не говоріть, чого ви так мовчали.
Не треба слів, навіщо бандеролі?
Ау! — і все, крізь роки і печалі.

* * *
Старий записничок, адреси, телефони,
відкинутий життям уже на марґінес.
Куди дзвонить? Там дзвонять тільки дзвони.
Куди писать? Там вже нема адрес.

Та й час новий. Мобільники, е-мейли.
Кому потрібні записи криві?
Але ж ті імена! Вони ж там не померли,
в старих записничках вони іще живі!

Старі записнички не можна викидати.
Там неповторні записи і дати.
Там небуденні навіть наші будні.
Там дивляться нам вслід забуті незабутні.

* * *
8 березня, Міжнародний жіночий день. Не знаю, як бути, дружина цього свята не визнає. Я розумію, до чого тут Клара Цеткін? Але ж усе чоловіцтво несе додому букетики, я теж хотів би якусь гілочку мімози.
– За православним календарем, – каже теща, – сьогодні Преподобної Ґорґонії.
– А що це за Преподобна? – питаю я.
– Сестра святителя Григорія Богослова.
– Йоана Богослова я знаю. А Григорій хто?
– Господь святий його знає. Мабуть, хороший чоловік, – каже теща.
Привітання з днем преподобної Ґорґонії моя дружина сприйняла прихильно. Так що проблема з Кларою Цеткін для мене вирішена.

- Ліна Костенко «записки українського самашедшого»

* * *
Коли буду я навіть сивою,
і життя моє піде мрякою,
я для тебе буду красивою,
а для когось, може, й ніякою.
А для когось лихою, впертою,
ще для когось відьмою, коброю.
А між іншим, якщо відверто,
то була я дурною і доброю.
Безборонною, несинхронною
ні з теоріями, ні з практиками.
І боліла в мені іронія
всіма ліктиками й галактиками.
І не знало міщанське кодло,
коли я захлиналась лихом,
що душа між люди виходила
забинтована білим сміхом.
І в житті, як на полі мінному,
я просила в цьому сторіччі
хоч би той магазинний мінімум:
— Люди, будьте взаємно ввічливі!
І якби на те моя воля,
написала б я скрізь курсивами:
— Так багато на світі горя,
люди, будьте взаємно красивими!

* * *
В. Ц.

Цей ліс живий. У нього добрі очі.
Шумлять вітри у нього в голові.
Старезні пні, кошлаті поторочі,
літопис тиші пишуть у траві.
Дубовий Нестор дивиться крізь пальці
на білі вальси радісних беріз.
І сонний гриб в смарагдовій куфайці
дощу напився і за день підріс.
Багряне сонце сутінню лісною
у просвіт хмар показує кіно,
і десь на пні під сивою сосною
ведмеді забивають доміно.
Малі озерця блискають незлісно,
колише хмара втомлені громи.
Поїдемо поговорити з лісом,
а вже тоді я можу і з людьми.

* * *
Мене ізмалку люблять всі дерева,
і розуміє бузиновий Пан,
чому верба, від крапель кришталева,
мені сказала: «Здрастуй!» — крізь туман.
Чому ліси чекають мене знову,
на щит піднявши сонце і зорю.
Я їх люблю. Я знаю їхню мову
Я з ними теж мовчанням говорю.

* * *
Я лісу не впізнала. Він горів.
Ще ж був живий. Недавно. Позавчора.
Обвуглений корою стовбурів,
він був сумний, задуманий і чорний.
Гілки кричали в небо, як хрести.
Стояла тиша. Жаль було планету.
І я сказала лісові: - Прости!
Йшов гамадрил** і кинув сигарету.

[**от автора блога: по поводу "гамадрила" вспомнила: "Сука, козел, свинья… Хватит оскорблять животных, награждая их собственными свойствами!" - из статьи]

Tuesday, March 21, 2017

или вразумляй, или же терпи/ Meditations - Marcus Aurelius

Не мудри над собой, старайся быть простым.

Паук горд, завлекши муху; другой гордится, подстрелив зайчонка, иной – поймав сетью мелкую рыбешку, кто – одолев вепря или медведя, а кто – сарматов. Разве все они не разбойники, если разобраться в их побуждениях?

Ты не станешь учить письму и чтению, прежде чем научишься сам. Тем паче – жизни.

Пусть не увлекает тебя ни чужое отчаяние, ни ликование.

Прекрасны слова Платона: «Кто делает предметом своих речей человека, тот должен как бы с вершины горы обозреть все земное: сборища, походы, полевые работы, браки, разводы, рождения, смерти, шумные судьбища, пустыни, различные племена варваров, празднества, похороны, ярмарки, смешение разнородного и сложенное из противоположностей».
[В сочинениях Платона, которые дошли до нашего времени, этого отрывка нет].

[Марк Аврелий приводит слова философа-стоика Эпиктета:
«Никто не желает быть виноватым, никто не хочет жить в заблуждениях, неправедно, никто не выбирает себе нарочно такой жизни, от которой он будет печалиться и мучиться, никто не скажет, что ему хочется жить скверно и развратно. Значит, все люди, живущие неправедной жизнью, живут так не по своему желанию, а против воли. Они не хотят ни печали, ни страха; а между тем постоянно страдают и боятся. Они делают то, чего не хотят. Стало быть, они несвободны»].

...вполне возможно стать богоподобным человеком, оставаясь никому неизвестным. Всегда помни об этом, а также о том, что блаженная жизнь требует немногого.

Совершенство характера выражается в том, чтобы каждый день проводить, как последний в жизни, быть чуждым суетности, бездеятельности, лицемерия.

Люди будут делать одно и то же, как ты не бейся. Прежде всего не смущай своего покоя.

Ты лишен возможности читать. Но ты не лишен возможности смирять гордость, преодолевать наслаждение и страдание, презирать суетную славу.

Раскаяние есть упрек, обращенный к самому себе за упущение чего-либо полезного.

Ни на что не следует сетовать. Если можешь, исправь того, кто действует, если не можешь, исправь хотя бы само дело. Если же и это для тебя невозможно, то какой для тебя прок в сетованиях? Зря ничего не следует делать.

Кратковечны и тот, кто хвалит, и тот, кого хвалят, и помнящий, и о ком помнят. К тому же все это разыгрывается в уголке какой-нибудь страны, да и здесь не все согласны между собой и отдельные люди сами с собою. Да и вся земля – песчинка.

Каким представляется тебе омовение? Масло, лот, грязь, липкая вода – все вещи, возбуждающие брезгливость. Таковы же и каждая часть жизни, и каждый предмет.

На надгробных памятниках бывает начертано: «Последний такого-то рода». Подумай, сколько усилий затратили предки, чтобы оставить себе преемника – и все же кто-нибудь да должен остаться последним. А затем уже смерть всего рода.

[Меценат (между 74-64 – 8 гг. до н.э.) – приближенный Цезаря Августа, выполнявший его личные поручения; покровитель поэтов, художников, что сделало его имя нарицательным.]

Сидят ли и поныне Пантея или Пергам у гробницы Вера, а Ксабрий или Диотим у гробницы Адриана? [Речь идет о вольноотпущенниках Вера и императора Адриана, которые должны были посещать могилы своих благодетелей] Уже самый вопрос смешон. Но если бы они и сидели, то чувствовали бы это почившие? А если бы и чувствовали, то доставило бы это удовольствие? А если бы и доставило удовольствие, то стали бы сидевшие у их гробниц бессмертны? Разве не суждено им сначала превратиться в стариков и старух, а затем умереть? Но что стали бы делать покойники по их смерти? Все это – смрад, меха, наполненные тленом.

[По мнению стоиков, «только две формы являются превосходнейшими: из объемных – шар (греч. "сфера", лат. "глобус"); из плоских – круг, или окружность (греч. "киклос"); только этим двум формам присуща та особенность, что все их части совершенно сходны между собой и крайние точки отстоят от центра на одинаковом расстоянии – правильнее этого ничего не может быть» (Цицерон. «О природе богов», кн. вторая, 47). Этим объясняется представление о шарообразности вселенной и шарообразности человеческой души. Здесь трудно разделить реальный образ и метафору, смысл которой заключается в уподоблении принципа гармонии шару.]

Душа сохраняет свойственную ей шарообразную форму,* когда не тянется за чем-либо внешним и не стягивается вовнутрь, не удлиняется и не оседает вниз, но излучает свет, в котором она зрит истину, как всех вещей, так и таящуюся в ней самой.

[*Форма сферы, как отмечалось, представлялась стоикам наиболее совершенной. По учению Зенона, страсти – причина душевной неустойчивости, нарушения внутреннего равновесия и деформации души. Стоик Аполлодор в «Этике» писал, что скорбь – «неразумное сжатие души». Мудрец, сохраняющий бесстрастность, оберегает свою душу от изменений. В переносном смысле, этот образ души дошел и до нашего времени. Мы часто говорим: «сердце сжимается», «душа уходит в пятки» и т. п.]

Ни с одним человеком не может случиться ничего такого, что не составляет удела человека, с быком, виноградной лозой, камнем – что не составляет их удела. Если же с каждым случается только то, что для него обычно и естественно, то на что же ты станешь негодовать? Общая природа не ниспослала тебе ничего такого, чего ты не мог бы претерпеть.

Если ты огорчаешься по поводу чего-либо внешнего, то угнетает тебя не сама эта вещь, а твое суждение о ней. Но устранить последнее – в твоей власти. [//буддизм]

Тебе передают, что такой-то плохо о тебе отзывается. Но ведь о том, что благодаря этому ты терпишь вред, – тебе никто не сообщает. Я вижу, что ребенок болен. Да, вижу; но что он в опасности, я не вижу. Итак, оставайся постоянно в пределах первых представлений, ничего не примышляя к ним сам от себя, и с тобой ничего не будет.

Не будь ни медлительным в действиях, ни путанным в речах. Не отдавайся полету воображения, не предавайся чрезмерному отчаянию или ликованию и не заполняй всей жизни делами. Люди убивают, рвут на части, преследуют проклятиями. Но чем это может помешать душе оставаться чистой, рассудительной, благоразумной, справедливой?

Боящийся смерти боится или остаться вовсе без ощущений, или получать ощущения иного рода. Но если он будет лишен ощущений, то не будет ощущать никакого зла, если же он приобретает новый вид ощущений, то он станет другим существом, а его жизнь не прекратится.

Люди рождены друг для друга. Поэтому или вразумляй, или же терпи.

Прегрешающий прегрешает против самого себя; совершающий несправедливость, совершает ее по отношению к самому себе, делая себя дурным.

Почему ты не смотришь на растения, пичужек, муравьев, пауков, пчел, делающих свое дело и, по мере сил своих, способствующих красоте мира?

Уже у неразумных существ можно найти ульи, стада, вскармливание потомства, некоторое подобие любви. Это объясняется тем, что у них есть души, и склонность к совместной жизни в существах относительно совершенных проявляется с большей силой, нежели в растениях, камнях или деревьях. У разумных же существ имеются государства, содружества, домохозяйства, совещания, а на войне союзы и перемирия. У существ еще более совершенных единение осуществляется даже вопреки разделяющему их пространству, каково, например, единение звезд. Таким образом известная степень совершенства может породить согласие даже между существами, отстоящими друг от друга. Взгляни же теперь на то, что происходит. Одни только разумные существа забывают ныне о стремлении и склонности друг к другу, только среди них не замечается слияния воедино.

Если можешь, исправь заблуждающегося; если не можешь, то вспомни, что на этот случай тебе дана благожелательность.

Все подвержено изменению. И ты сам находишься в процессе постоянного перехода в другое и частичного умирания. Да и весь мир.

Проступки другого человека следует оставлять при нем.

Подумай только о возрастах, как то: детство, юность, молодость, старость. Ведь и в них всякое изменение – смерть. Но разве все это страшно?

Ребяческие распри, ребяческие игры, душонки, обремененные трупами, – зрелище достойное «Царства мертвых».
[Марк Аврелий не видит особой разницы между суетной жизнью «душонок», обремененных телом, предназначенным разложению, и скитаниями потерявших память душ мертвых в Аиде. (См. Одиссея, песнь 11, повествующая о посещении Одиссеем "Царства мертвых")].

Все, что видишь, скоро рушится, а вслед за ним подвергнутся той же участи и наблюдающие это разрушение. И тот, кто умирает в самом преклонном возрасте, не будет иметь никакого преимущества перед умершим прежде времени.

Все равно, наблюдать ли одно и то же сто лет или три года.

...не лучше ли молиться о том, чтобы не бояться ничего, не желать ничего, не огорчаться ничем, нежели о наличности или отсутствии чего-либо?

Когда тебя возмутит чье-либо бесстыдство, тотчас же спроси себя: «Возможно ли, чтобы в мире не было людей без стыда?» Нет, невозможно. Не требуй невозможного. Ведь и этот человек один из тех людей без стыда, которые необходимо должны быть в мире. Этот же вопрос пусть будет у тебя наготове и по отношению к человеку вероломному и ко всякому совершающему какой-нибудь проступок. Если ты будешь помнить, что люди такого рода не могут не существовать, то будешь благосклоннее к каждому из них в отдельности.

Останавливаясь мыслью на каждом отдельном предмете, представляй его себе уже разложившимся, подвергшимся изменению и как бы гниению или рассеянию, или же обреченным на гибель. Подумай, каковы эти люди, когда едят, спят, совокупляются, испражняются и т. д., а затем каковы они, когда корчат из себя важных господ, чванятся или гневаются и расточают укоризны с высоты своего величия. Скольким они незадолго до того служили и за какую цену, и во что они вскоре превратятся?

Или ты продолжаешь жить здесь – и к этой жизни ты уже привык, или ты удаляешься в другое место, согласно своему желанию, или же умираешь, и твое служение кончилось. Этим исчерпано все. Поэтому будь спокоен. Для тебя всегда должно быть ясно, что этот клочок земли ничем не отличается от других, и что живущие на нем испытывают то же самое, что и живущие на вершине горы, или на морском берегу, или еще где-нибудь.

Сократ называл мнения большинства людей Ламиями – пугалом для детей.
[Судя по диалогу Платона «Критон», Сократ невысоко ставит эти мнения, питающиеся предрассудками. Ламиями назывались ночные привидения, высасывающие кровь у детей].

Ветер на землю срывает листву...
Так поколенья людей...
[Гомер. Илиада, VI,
Перев. Минского]
И порождение твое – та же листва. И те люди, которые громко и с такой уверенностью прославляют тебя, или же, наоборот, проклинают, или втайне порицают и поносят – листва, равно как и те, которые унаследуют память о тебе. Ибо все это возникает «едва лишь весна возвратится», затем ветер сносит это на землю, а потом лес порождает взамен прежней новую листву. Но кратковечность обща всему. Ты же всего избегаешь и ко всему стремишься, точно оно должно длиться вечность. Еще немного – и ты смежишь очи, и того, кто похоронит тебя, будет вскоре оплакивать кто-нибудь другой.

Никто не бывает настолько удачлив, чтобы его смерть не вызвала в ком-либо из окружающих чувства злой радости.

...оставаясь верным своему характеру, относись к ним [к окружающим при расставании] дружески, благосклонно, кротко. С другой стороны, не расставайся с ними и так, точно тебя отрывают от них, но пусть это твое расставание будет подобно безболезненному отделению души от тела при хорошей смерти. Ведь и с ними спаяла и связала тебя природа. Теперь же она разлучает нас.

...наши потомки не увидят ничего нового, как и наши предки не видели ничего сверх того, что видим мы, но человек, достигший сорока лет, если он обладает хоть каким-нибудь разумом, в силу общего единообразия некоторым образом уже видел все прошедшее и все должное быть.

Вообще человек искренний и хороший должен быть подобен потливому, чтобы ставший рядом с ним волей-неволей почувствовал его, лишь только к нему приблизится. Искренность же, выставляемая напоказ, опаснее кинжала. Нет ничего омерзительнее волчьей дружбы. Избегай ее более всего. Человека хорошего, благожелательного и искреннего – узнаешь по глазам; этих свойств не скроешь.

Следует в равной степени избегать как гнева, так и лести в отношениях к людям: и то, и другое противно общественности и приносит вред. В приступе гнева никогда не забывай, что ярость не свидетельствует о мужестве, а, наоборот, кротость и мягкость более человечны и более достойны мужа, и сила, и выдержка, и смелость на стороне такого человека, а не на стороне досадующего и ропщущего. Чем ближе к бесстрастию, тем ближе и к силе. Как огорчение, так и гнев обличают бессилие. И огорчающийся, и гневающийся – ранены и выбыли из строя.

Как смешон и невежественен тот, кто дивится чему-либо из происходящего в жизни!

Марк Аврелий (121-180 AD) - Размышления
Перевод с древнегреческого под общей редакцией А. В. Добровольского с примечаниями Б. Б. Лобановского 
источник; в квадратных скобках - примечания

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...