Sunday, November 23, 2014

loneliness is twice as deadly as obesity

source: This is the Age of Loneliness

Three months ago we read that loneliness has become an epidemic among young adults.
Now we learn that it is just as great an affliction of older people. A study by Independent Age shows that severe loneliness in England blights the lives of 700,000 men and 1.1m women over 50, and is rising with astonishing speed.

Social isolation is as potent a cause of early death as smoking 15 cigarettes a day; loneliness, research suggests, is twice as deadly as obesity. Dementia, high blood pressure, alcoholism and accidents – all these, like depression, paranoia, anxiety and suicide, become more prevalent when connections are cut. We cannot cope alone.

Yes, factories have closed, people travel by car instead of buses, use YouTube rather than the cinema. But these shifts alone fail to explain the speed of our social collapse. These structural changes have been accompanied by a life-denying ideology, which enforces and celebrates our social isolation. The war of every man against every man – competition and individualism, in other words – is the religion of our time, justified by a mythology of lone rangers, sole traders, self-starters, self-made men and women, going it alone. For the most social of creatures, who cannot prosper without love, there is no such thing as society, only heroic individualism. What counts is to win. The rest is collateral damage.

British children no longer aspire to be train drivers or nurses – more than a fifth say they “just want to be rich”: wealth and fame are the sole ambitions of 40% of those surveyed.

We have changed our language to reflect this shift. Our most cutting insult is loser. We no longer talk about people. Now we call them individuals.

One of the tragic outcomes of loneliness is that people turn to their televisions for consolation: two-fifths of older people report that the one-eyed god is their principal company.

* * *
source: Forget Facebook, Abandon Instagram, Move To A Village

We asked psychologist Susan Pinker, author of The Village Effect: How Face-to-Face Contact Can Make Us Healthier, Happier and Smarter, to explain the benefits of living in a community of about 150 people, the average population of traditional villages throughout history around the world:

Not all types of social ties are created equal. Oxford evolutionary psychologist Robin Dunbar posits 150 as the maximum number of meaningful relationships that the human brain can manage. We know from our own lives there are only so many people that you can invest in that way, that you can call and invite to dinner or check in on when sick.
When you think of most villages, there is a central square, a public area where everyone converges or passes by going to the grocer or the post office or city hall or sit at a cafe. And so these ties develop naturally through frequent in-person contact.
These are different from the weak contacts that you might have in your online social networks. You could walk by some of these online contacts on the street without even recognizing them. These weak contacts are great if you need a recommendation for a restaurant in a strange city, for instance, or [are] looking for a cleaning lady or other types of information. But in terms of social ties, it's the difference between your mother's lasagna or homemade chicken soup compared with fast food.

We need to recognize that digital connections should enhance but never replace the real-life connections. I don't think we all should throw out digital devices and move back to the village. I'm not romanticizing village life but using it as a metaphor as what is disappearing: deep social ties and the in-person contact we all need to survive.

Saturday, November 22, 2014

На суждения о добре и зле я смотрю, как на змеиный танец дракона/ Buddhism parables

Положение царей и правителей считаю я пылью. Сокровища из золота и драгоценностей вижу я грудами кирпича и булыжника. На тонкие шелковые одежды смотрю я, как на рваные лохмотья. Мириады миров Вселенной вижу я крошечными плодовыми семечками, а величайшее озеро Индии — капелькой масла у себя на ноге.

Мировые учения воспринимаю я, как магические иллюзии. Высочайшую идею освобождения понимаю я, как золотую парчу сновидения, и вижу священный путь просветленных как возникающие в глазах цветовые пятна.

Медитацию вижу я, как горный столп, нирвану — как страшный сон среди дня. На суждения о добре и зле я смотрю, как на змеиный танец дракона, а на подъем и падение нравоучений — на следы времен года.

Будда

*
Жил в деревне старик. Он был одним из несчастнейших на свете. Вся деревня устала от него: он всегда был мрачен, всегда жаловался, всегда в плохом настроении, всегда кислый. И чем дольше он жил, тем более желчным становился, тем ядовитее были его слова. Люди избегали его: несчастье становилось заразительным. Не быть несчастным рядом с ним было как-то оскорбительно. Он создавал ощущение несчастья и в других.

Но однажды, когда ему исполнилось восемьдесят лет, случилось невероятное — никто не мог в это поверить. Мгновенно всех облетел слух: «Старик сегодня счастлив, не жалуется, улыбается, у него даже лицо переменилось!» Собралась вся деревня. Старика спросили: «Что случилось с тобой? В чём дело?» «Ничего, — ответил старик. — Восемьдесят лет я старался стать счастливым и ничего не вышло. Так что я решил обойтись без счастья. Поэтому я счастлив».

источник

Monday, November 17, 2014

Роберт Смит: Я в меньшинстве/ Robert Smith (The Cure) interview

В прошлом году у нас была такая затея — мы играли подряд три наших первых альбома от начала до конца. Некоторые из песен я не пел публично несколько десятков лет. И временами было тяжело — я очень сильно изменился, я просто не понимал, что имел в виду, когда сочинял эти слова.
Но тут вот какая штука — я ведь тогда чувствовал гораздо старше, чем был. В некотором смысле, когда мне было семнадцать, мне уже было пятьдесят. Я всегда был старым.
Да и вообще есть очень мало песен, которыми я не горжусь. Я прекрасно знаю, что наши записи, которые мы делали, только-только закончив школу, — это лучшее, на что мы тогда были способны.

Когда мне было 8 лет, я был очень зол на своих родителей за то, что они притащили меня в этот мир. Я ненавидел быть живым. Но, знаете… С годами как-то привыкаешь. (Смеется.) Я стараюсь максимально наполнить каждый день, который я проживаю. Я стараюсь помогать людям, помогать самому себе, я хочу наслаждаться каждой минутой настолько, насколько это возможно. В конце концов, я один из самых везучих людей на этой планете — я могу до сих пор заниматься делом, интереснее которого для меня не существует. Но где-то в глубине души, подспудно все равно зудит ощущение, что всё это просто бездарная трата времени. Я понимаю, что я просто заперт в своем теле на определенный период времени и в конце концов меня просто не станет. И конечно, это отчаяние, осознание конечности собственного существования, которое меня преследует с самого детства, — оно никуда не уходит.
Но я совсем не угрюмый человек. Наоборот — я очень позитивно настроен. Другое дело, что да, я не считаю, что жизнь — это благословение. Я считаю, что жизнь — это что-то, от чего следует получить максимум, раз уж ты сюда попал.
[//кн. Андрей: Я живу и в этом не виноват, стало быть надо как-нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти.]
И ровно поэтому у меня нет детей.
Если бы я принес в этот мир другое существо, всё, что я сейчас сказал, просто стало бы бессмысленным. Я бы превратился в лицемера. Зачем я позволяю другой жизни возникнуть, просуществовать без всякой цели какое-то количество времени, а потом закончиться? Какой в этом смысл? По этой причине я в какой-то момент и решил, что не хочу заводить детей.
[//Кундера: Родить ребенка - значит выразить свое абсолютное согласие с человеком. Если у меня появился ребенок, то тем самым я как бы сказал: я родился, познал жизнь и убедился, что она настолько хороша, что заслуживает повторения. ...я никогда не мог бы с полной убежденностью сказать: человек - замечательное творение, и его следует умножать.]

[Роберт Смит: «У меня 25 племянников и племянниц, так что я в полной мере могу насладиться общением с детьми, когда мне этого хочется. А потом выставить их за дверь. Мы с моей женой в очень раннем возрасте решили, что детей у нас не будет. Я не чувствую себя ответственным настолько, чтобы привести в этот мир ребенка». - источник]

…мне правда кажется, что первые пять альбомов стали после ремастеринга гораздо лучше звучать. Если музыкант сам участвует в таких вещах, это имеет смысл. Но когда лейбл собирает бокс-сет из всех существующих синглов, а потом еще накидывает туда что-нибудь концертное и какие-нибудь ауттейки — ну это просто говно. А уж когда что-то такое проделывают с людьми, которые уже умерли, — это просто чудовищно. Помню, особенно я был возмущен, когда сказали, что выходит новый альбом Джими Хендрикса. Я подумал — что за чушь, он же давно умер?! А потом оказалось, что они просто собрали вместе какие-то обрывки и наброски и назвали это новой пластинкой Хендрикса. Чушь собачья. С Nirvana то же самое — постоянно появляется что-то «новое». Да, у них были грандиозные альбомы, но они были грандиозны не только из-за того, что на них было записано, но и из-за того, что какие-то вещи они решали не записывать. Во всем этом есть очень неприятный цинизм.

…Совершенно простые радости. Я, скажем, начал гулять, хожу в походы на два-три дня. Рафтингом занимаюсь, плаваю по порогам. Потом — учусь перспективе, решил попробовать себя в рисовании. И еще мне стало интересно выращивать всякие штуки. Раньше-то я только травку растил. (Смеется.) А теперь какие-то экзотические растения, у меня есть свой маленький садик. Еще я в юности очень любил астрономию, ну и вернулся к этому делу — вот в прошлом году купил себе телескоп, смотрю на звезды. Да просто книгу спокойно почитать бывает очень приятно, в конце концов.
...Меня вот тут попросило издательство Penguin написать предисловие к переизданию «Постороннего», так что я перечитываю всего Камю. Открываю заново свою экзистенциальную тревогу, ха-ха.
...Но вообще я сейчас читаю все больше нон-фикшн. И обычно про мировую экономику. В жизни не интересовался этой темой, но вот недавно сразу три книги прочитал про то, как деньги работают. Мне просто хочется выяснить, почему мир оказался в такой жопе. И я так понимаю, что раньше все держалось на противостоянии капитализма и коммунизма — они сдерживали друг друга в узде; и та и другая система хотела доказать, что она правильная. А когда коммунистический мир рухнул, капиталисты впали в неистовство — и это ведет к саморазрушению. Я много читаю про реальные альтернативы капиталистической системе — мне хочется, чтобы, когда про это приходится спорить, я мог бы ответить основательно.

...если ты начинаешь петь о политике, твоя музыка сразу становится слишком… реальной, что ли. Понимаете? Я предпочитаю ситуацию, при которой музыка существует будто бы в некой альтернативной реальности, куда ты можешь попасть благодаря ее авторам. Понятно, что я сам живу в реальном мире, — но как частный гражданин я и так реагирую на вещи, которые считаю заслуживающими реакции. И поддерживаю тех людей и те организации, которые делают, на мой взгляд, правильную работу. А изображать из себя трибуна… Есть люди, которым это заведомо удастся лучше.

...Раньше меня бесило, когда The Cure называли готической группой. Теперь мне… [все равно]. Пускай. Готическая, неготическая, главное — музыку слушайте. И с прической то же самое. Да, в 80-х мой вид отчасти помогал группе — люди видели, что мы выглядим странно, и поэтому их к нам тянуло; это был своего рода знак, что мы готовы выйти за пределы нормы. Но по мере того как я становился старше, я понял, что комфортно себя чувствую в собственной коже и не хочу ничего менять. Меня лично вообще не волнует, как люди выглядят. Толстые они, худые, лысые, волосатые. Я никогда не буду слушать группу только на том основании, что у вокалиста классная прическа. Это же глупость попросту. И потом — ну я пару раз стригся, потому что хотел почувствовать себя иначе. И что? Они по-прежнему писали о моей прическе — только на этот раз о том, что ее нет на месте. Это безвыигрышная ситуация.

(карикатура отсюда)
Терпеть не могу вот это вот стремление современного человека всегда быть подключенным к сети. Должны же быть пределы.
Нет, интернет — это потрясающая штука, я ее обожаю! Но я отказываюсь иметь смартфон, отказываюсь иметь айпэд, отказываюсь заводить твиттер, отказываюсь писать статусы в фейсбуке. Я это просто, ..., ненавижу. Вообще, тут довольно парадоксальная ситуация — я, на самом деле, человек сугубо частный, но так уж вышло, что работа моя предполагает публичность. Мне нравится, когда люди приходят на наш концерт, но я не хочу, чтобы они знали, чем я занимаюсь у себя дома. Зачем? С какой стати? Все это очень странно.
Я рос в те времена, когда, чтобы позвонить кому-нибудь, нужно было выйти из дома и дойти до телефонной будки. И на то должна была быть важная причина — иначе зачем тебе преодолевать эти полкилометра до конца улицы, чтобы сделать чертов звонок?
В моем фотоаппарате было 24 кадра, я должен был очень осторожно выбирать, что снимать, когда мы ездили на гастроли. Я не хочу сказать, что все это обесценилось… Хотя нет, хочу. По-моему, именно что обесценилось. Когда я вижу людей, которые постоянно что-то снимают, мне хочется закричать им: не снимайте! Переживайте это! Когда все фиксируется на камеру — это означает, что все одинаково важно. То есть ничего не важно.
Я никогда не читал ни одного твита, я отказываюсь заходить в твиттер, потому что считаю его... [чертовым] безумием! Мне говорят — ну как же, ты можешь напрямую общаться с фанатами. Да я не хочу! Я не хочу общаться с ними каждый день! Я не хочу, чтобы они знали, что я ел на завтрак! Если мне нравится музыкант, мне хочется, чтобы он был загадочным, недоступным; чтобы он переносил тебя в какой-то свой, отдельный мир. Но люди думают иначе. Я явно в меньшинстве. Планета движется к тотальной коммуникации — в конце концов все будут знать все обо всех, то есть каждый станет, ..., никем. К счастью, к тому времени я уже давно помру.

источник

Wednesday, November 12, 2014

Эмпатия - древний признак млекопитающих/ Frans de Waal on empathy & evolution of morality

Франс де Вааль (Frans de Waal) – приматолог, этолог, биолог, директор центра Living Links при НИИ изучения приматов имени Р. Йеркса Университета Эмори.


Франс де Вааль: Бонобо не укладывались в послевоенную картину мира, в которой люди считались агрессивным видом. После Второй мировой естественно было так думать. Но это превратилось почти в наваждение — почему мы столь агрессивны? Это инстинкт или нет? Это наше врожденное свойство или приобретенное? Все спорили об этом. Один лагерь — преимущественно биологи — полагали, что мы агрессивны от природы. Другой — антропологический — приводил в качестве контрпримера шимпанзе. Антропологи говорили: «Посмотрите на эту обезьяну. Наш ближайший родственник лазает по деревьям, ест фрукты и никого не обижает. Следовательно, наши предки были, скорее всего, мирными, а агрессия — культурный артефакт».

Но потом, в 1970-е, появились первые наблюдения, что шимпанзе убивают друг друга и других обезьян, и этот аргумент в одно мгновение стал несостоятельным. И люди решили, что вот оно — окончательное доказательство того, что человеческие существа агрессивны, злы и эгоистичны. Шимпанзе были моделью людей, и вот, наконец, всё сошлось. Появилась новая модель: «Мы агрессивны, они агрессивны, и, вероятно, мы были такими последние шесть миллионов лет. Посмотрите на эту обезьяну».

В 1980-е начались наблюдения над поведением бонобо. И они входили в противоречие уже с новой картиной. До сих пор есть люди, считающие, что наш последний общий предок был похож на шимпанзе. Но нет ни одного повода так думать: с точки зрения генетики, бонобо удалены от нас ровно так же, как и шимпанзе. Единственным основанием для такого взгляда может быть идеология: бонобо не вписываются в новую картину мира, в которой люди агрессивны от природы.
Если считать, что люди злы, то бонобо — это большая проблема. Если считать, что человек на человека не приходится, и некоторые способны к самой разнообразной кооперации, то бонобо — это очень интересный объект исследований. Не знаю, какой позиции придерживаюсь я. Мне кажется, в людях всякого хватает.

Тэмлер Соммерс: А как именно бонобо опровергают теорию врожденного зла?

Франс де Вааль: В первую очередь, нет никаких свидетельств, чтобы бонобо убивали друг друга. У шимпанзе это обычное дело — убийства взрослых и детей, а у бонобо такого никогда не видели. Они более дружелюбные, более мирные. Нельзя сказать, что они не бывают агрессивны — бывают, но до убийств не доходит. И у них есть очень эффективный способ избегать агрессии — секс. Кроме того, у бонобо самки коллективно доминируют над самцами, и это, возможно, тоже помогает контролировать агрессию.

...Лично я не думаю, что у наших предков доминировали самки. Это приспособление бонобо. Но даже если группы нашего последнего общего предка были устроены именно так, то это только интереснее. Нам понадобится новый эволюционный сценарий, объясняющий, как мы стали такими, какие мы есть. Я всегда был того мнения, что факты, неудобные для теории, стоит рассматривать, а не избегать их.

...Шимпанзе не являются нравственными существами в человеческом понимании этого слова. Но у них есть эмпатия (сопереживание), взаимопомощь. Они делятся едой, они разрешают конфликты. Все эти элементы входят и в человеческое представление о нравственности. Я утверждаю, что психология человекообразных обезьян — это существенная часть человеческой морали. Но люди значительно расширили ее и усложнили. По этой причине мне не хочется называть шимпанзе моральными существами.

Есть интересные наблюдения, проведенные на собаках, воронах, козах. В той или иной степени способность ставить себя на место другого свойственна многим животным. Высшего развития она достигает у животных с крупным мозгом — дельфинов, слонов, шимпанзе, люди пошли много дальше... но это континуум. Мы продвинулись дальше по континууму, но не можем совсем отказывать другим животным в самой способности. Кого-то это раздражает.

...механизм, который движет эволюцией, и вправду отвратителен. Эволюция происходит за счет исключения тех, кто не преуспел. Естественный отбор предполагает заботу только о твоем собственном размножении, репликации [от лат. replicatio — возобновление] твоих генов, а все остальное неважно. Но возникают в результате естественного отбора самые разные вещи. Естественный отбор может создать социальную индифферентность, свойственную одиночным животным, а может создать кооперацию, дружелюбие и эмпатию. Но об этом почему-то забывают. И в результате, например, человеческая эмпатия представляется как какой-то запоздалый довесок к эволюции, что-то неестественное — некоторые даже высказывались в том духе, что мы на самом деле не можем испытывать какую бы то ни было эмпатию.
Но почитайте нейробиологическую литературу. Очевидно, что эмпатия — это автоматическая реакция, это уже достаточный аргумент против того, чтобы считать эмпатию неестественной. Люди не могут ее подавлять. Что, например, делают зрители в кинотеатре, когда в фильме должно случиться что-то страшное?

Тэмлер Соммерс: Они закрывают глаза ладонями.

Франс де Вааль: Верно. Потому что эмпатия — настолько сильная реакция, что мы не способны ее никак контролировать, кроме как убрать изображение. И, следовательно, это глубоко укорененное в нас свойство. На самом деле не только в нас — это древний признак млекопитающих. Недавно я читал статью об эмпатии у мышей, так что признак и вправду древний.

...всё это рассуждение (мол, мы плохи от природы и просто не можем приобрести мораль естественным путем) — глубоко порочно.
Я не думаю, конечно, что культура не влияет на мораль. Но, конечно, когда мы создавали мораль, мы не начинали с чистого листа.

...Ошибка Бетховена — это неспособность различить процесс и его результат. Внимание к процессу естественного отбора началось в 1970-е, с Ричарда Докинза, который популяризовал точку зрения, что отбор происходит на уровне генов. Таким образом, мы дошли до единицы отбора и начали изо всех сил изучать процесс. Но одновременно с этим мы забыли о том хорошем, что возникает в результате отбора.
Люди вроде Докинза научились думать о том, как отвратителен естественный отбор. Они были рады провести шоковую терапию среди философов и коллег из социальных наук. И когда антропологи говорили им:
«Иногда люди всё же помогают друг другу», — они отвечали:
«Это только видимость. За кажущимся альтруизмом скрывается истинный эгоистичный мотив».
Я назвал подобное рассуждение «ошибкой Бетховена», потому что Бетховен написал свои лучшие вещи в самых отвратительных условиях — его венская квартира была замусорена и очень грязна.
Никогда не надо смешивать процесс и результат. Возьмите приготовление пищи: вот уж что не назовешь привлекательным зрелищем. Если вы зайдете на кухню в китайском ресторане, вы, возможно, некоторое время не сможете есть китайскую еду. Но мы же едим ее, потому что забываем процесс и наслаждаемся готовой едой. Так и естественный отбор создает удивительные вещи, например, настоящую эмпатию.

...Давайте рассмотрим пример урагана Катрина. США как раз демонстрировали консервативный образ мысли, о котором я говорил: зачем нам помогать бедным, они и сами смогут о себе позаботиться. Тут в Америке случается самая страшная катастрофа столетия, бедняки оказываются за бортом. И ни с того ни с сего американцам стало очень стыдно за то, что произошло. Ни с того ни с сего людям стало стыдно за то, что они не заботились о бедных — и просто дали им утонуть. Бóльшая часть горожан покинула Новый Орлеан, оставляя позади стариков, больных и бедняков. Это был довольно интересный момент в американской истории, потому что вдруг стало ясно, что консервативный образ мысли на самом деле не совместим нашими представлениями о том, как мы хотим существовать. Более того, он несовместим с нашим существованием как биологического вида. Тот факт, что американцам было стыдно за Катрину, или тот факт, что значительная их часть хочет усовершенствовать систему здравоохранения или заботиться о бедных, — всё это, мне кажется, является проявлением эмпатии. Для того чтобы прийти к экстремальному капитализму, нужно выбить из людей саму идею эмпатии. Те, кто публично заявляют, что нам не нужно заботиться о бедных, в частной жизни будут заботиться о своих неимущих родственниках, то есть, им нет дела только до чужих бедняков.

Я думаю, что человеческая мораль эволюционировала, как феномен внутренней группы, усиливающий ее и укрепляющий ее внутренние связи. Отчасти это было необходимо для успешной конкуренции с другими группами. Так что было совершенно не важно, как вы поступаете с членами других групп. Можно было изрубить их в куски, и это было совершенно нормально — до тех пор, пока вы не рубите в куски членов своей собственной группы. Вот что по-настоящему интересно.
Худшая сторона человеческой природы, которая проявляется в межгрупповом насилии — религиозном, этническом, национальном, — напрямую связана с эволюцией морали. Вот почему сейчас, когда кто-нибудь говорит о расширении границ морали, универсальных правах человека, заботе о людях в других частях света, то сталкивается с чрезвычайно сложными проблемами.

Я, разумеется, не говорю о том, что не нужно заботиться. И я не думаю, что изучение приматов помогает формулировать какие-то нравственные ориентиры. Я просто говорю, что заниматься подобными вещами очень трудно. Если какая-то нация богата, ей следует заботиться о других. Но мне кажется, что как только мы лишимся своих богатств, забота о людях из далеких для нас групп сойдет на нет.
Нравственные обязательства по отношению к «внешним группам» — что бы ни говорили некоторые современные философы — напрямую зависят от нравственных обязательств по отношению к нашей «внутренней группе». Приоритетом для нас является собственное выживание и выживание рода. Я называю это ролевой моделью «верности»: степень нашей верности тем или иным людям зависит от того, насколько они нам близки.

...Ударив молотком себе по пальцам, вы будете винить в этом кого-нибудь — кого угодно. Фрустрация приводит к злобной реакции. Это называется эффектом «козла отпущения», он наблюдается даже у крыс.
У приматов мы часто наблюдаем такую картину: если есть напряжение между высшими в иерархии, они часто выбирают в качестве объекта агрессии низших в иерархии.
Мне кажется, то же самое случилось в США после 11 сентября. Огромную, могучую страну атаковали на ее собственной территории (что для нее внове), и кого-то нужно было в этом обвинить, кого-то нужно было атаковать в ответ, чтобы выпустить пар. Проблема поиска истинных виновных отошла на второй план. Афганистан оказался недостаточно большой страной, чтобы Штаты могли показать всю силу своего негодования. Больше всего в этой истории меня поразила восторженная реакция СМИ. Это сейчас, когда прошло время, все задумались о том, насколько разумным было нападение на Ирак (задним умом мы все крепки), а тогда царил всеобщий энтузиазм. В итоге — сколько там, пятьсот тысяч иракцев погибли? Это же катастрофа.

Одно могу сказать: люди (или животные) скорее будут взаимодействовать друг с другом, если будут знать, что это в их собственных интересах. Именно так, к примеру, функционирует общество в Японии. Вместо того чтобы говорить: «Не деритесь», — японцы всячески пытаются подчеркивать общие или групповые интересы конфликтующих сторон и таким образом погасить противостояние. И это работает.
А вот, например, в США существует огромное количество школьных программ по решению конфликтов между учениками. Детям говорят, чтобы они после драки пожали друг другу руки и сказали: «Прости, пожалуйста». И это не работает. Детям хватает мозгов, чтобы понять, чего от них хотят учителя, и они будут вести себя соответственно, но по-настоящему повлиять на них не получится. Нужно научить их ценить хорошие отношения или ценить свою группу, а остальное приложится: будет меньше драк, меньше конфликтов. Об этом свидетельствует множество психологических экспериментов. Если создать конкуренцию между группами, связи внутри самих этих групп станут крепче.
То же самое происходит с нациями. Когда нация ведет войну, как это было, например, с Америкой пару лет назад, она становится более сплоченной. Всё это довольно очевидные уроки, которые можно извлечь из наблюдения за приматами.

...Многие женщины, особенно женщины-интеллектуалки, выросли на представлениях о том, что женщины — хорошие, а мужчины — плохие. Мужчины, мол, только и знают, что соревнуются и дерутся — иного им не дано. Хотя на самом деле, не помню точно, кто это сказал, кажется, Голда Меир (Golda Meir, 1898-1978), в любом случае какая-то женщина-политик: «хорошо, что войны ведут мужчины, потому что только мужчины умеют заключать мир».

отрывки, полный текст

Tuesday, November 11, 2014

Stillness within activity

Right in the midst of our busy life the mind can be like a pool of water, glassy, without a single ripple on its surface.


There is an ancient Chinese phrase for it: wu wei. “Wu” means “no”, “not” or “without”, and “wei” means “action”, “doing” or “effort”. So, wu wei literally means “without action”, but the spirit here is “natural action”, that which is not pre-meditated. This phrase is sometimes expanded as wei wu wei, “action without effort”. This is one of the main tenets of Taoism: “effortless effort” or “stillness in the midst of activity” is the culmination of the spiritual life, when we live in perfect harmony with the all–encompassing Tao.

This harmony may be easier to understand if we first look at its opposite. It was nicely illustrated in cartoons during the 1980’s or 90’s called “The Inner Child”. They contained characters drawn as outlines, involved in some particular interaction with each other. Inside the body of each was drawn another figure, in a posture that reflected how they were feeling at the moment. There was always a marked difference or conflict between the inner and outer figures. For instance, an outwardly calm person of authority giving directions to an assistant has an inner figure of a baby throwing a tantrum. This could be called “effortful effort”.

After seeing several of these, I came across a cartoon that had an old monk as one of the characters. This one was different in that the monk had no inner figure drawn within his outline – he was completely empty. The outer posture was the only one, so there was no conflict between inner and outer – just clean, natural action.

That turmoil is like the waves rippling the pool – when they stop we can see clear to the bottom. The surface becomes transparent, as if it wasn’t even there. When we let go of what we’re hoping or fearing will happen, the “surface” that separates our inner and outer realities disappears and we naturally open up to the stillness that is the background for all the goings–on of our life, whether sitting at rest, interacting with our boss, or racing to stop an emergency. In all cases, even in the midst of the most energetic activity, we are in harmony with our surroundings.

Wei wu wei, effortless effort. Outwardly, 100% effort put into all actions, yet inwardly, 0% effort. This is the perfect stillness within the wildest whirlwind.

source

Friday, November 07, 2014

Шампанское марки «Ich sterbe». Книга об Ильфе и Петрове/ Book about Ilf & Petrov

…Ильф не переставал работать, печатая на машинке — почти до дня смерти — свою последнюю книгу, совершенно необычную, даже не имеющую жанрового определения. Полностью она так и не была опубликована, а с купюрами была издана несколько раз как последняя «Записная книжка» писателя. Но это не такая записная книжка, какие вел Ильф прежде, рассматривая их как заготовки к будущим рассказам и романам.
Не была последняя книга и дневником. Это замечал и сам автор:

«Если это записная книжка, то следовало бы писать подробнее и ставить числа. А если это только «ума холодных наблюдений», тогда, конечно…
Начал я записывать в Остафьеве, потом делал записки в Кореизе, теперь в Малаховке».

От дневника и записной книжки последнюю работу Ильфа отличает и то обстоятельство, что ей предшествовал ряд рукописных записей и что здесь отражены не только события, происходившие вовремя ее написания, но и более ранние — начиная с февраля 1934 г. (смерть Багрицкого).

«Такой грозный ледяной весенний ветер, что холодно и страшно делается на душе. Ужасно как мне не повезло…

Раньше, перед сном, являлись успокоительные мысли. Например, выход английского флота, кончившийся Ютландской битвой. Я долго рассматривал пустые гавани, и это меня усыпляло… Теперь нет этого. Все несется в диком беспорядке, я просыпаюсь ежеминутно. Надоело…

Я сижу в голом кафе «Интуриста» на ялтинской набережной. Лето кончилось. Ни черта больше не будет. Шторм. Вой бесконечный, как в печной трубе. Я хотел бы, чтобы жизнь моя была спокойней, но, кажется, уже не выйдет. Лето кончилось, о чем разговаривать…
Осадок, всегда остается осадок. После разговора, после встречи. Разговор мог быть интересней, встреча могла быть более сердечной. Даже когда приезжаешь к морю, и то кажется, что оно должно быть больше. Просто безумие.

Когда я приехал в Крым, усталый, испуганный, полузадохшийся в лакированном и пыльном купе вагона, была весна, цвели фиолетовые иудины деревья, с утра до ночи пищали новорожденные птички…

Севастопольский вокзал, веселый, открытый, теплый, звездный. Тополя стоят у самых вагонов. Ночь, ни шума, ни рева. Поезд отходит в час тридцать. Розы во всех вагонах.

Сквозь лужи Большой Ордынки, подымая громадный бурун, ехал на велосипеде человек в тулупе. Все дворники весело кричали ему вслед и махали метлами. Это был праздник весны».

Беспросветный пессимизм обнаруживается в последней «Записной книжке» не там, где автор размышляет о неизбежной смерти, а там, где он пишет об окружающей жизни. Даже тема похорон в книжке не личная тема.

«Умирать все равно будем под музыку Дунаевского и слова Лебедева-Кумача…» — записал Ильф. [см. также о кино]

...О самых страшных событиях, происходивших вокруг, Ильф писал мало — в годы, когда могли быть «разысканы и наказаны» даже люди, спускавшие запретные книги в собственные унитазы, приходилось быть осторожным в личных записях. К главной теме тех лет относится лишь лаконичная фраза:
«Композиторы уже ничего не делали, только писали друг на друга доносы на нотной бумаге», да ещё мрачноватый совет сторожа при морге:
«Вы мертвых не бойтесь. Они вам ничего не сделают. Вы бойтесь живых».

* * *
И. Ильф, Записные книжки:

Система Союзтранса. Толчея. Унижение. Высокомерие…

«За нарушение взимается штраф». Вот, собственно, все сигналы, которые имеются на наших автомобильных дорогах. Впрочем, попадается и такая надпись: «Пункт по учету движения». Пункт есть, учета, конечно, нет.

Как только мы водворились на пароходе, обнаружилось, что повар проворовался. Составили акт… Диваны в каюте были обиты светло-коричневой акушерско-гинекологической клеенкой. Было жарко, простыни сползали, и клеенка прилипала к голому телу.

В грязи вокзала, в сумбуре широких и мрачных деревянных скамей, где храпят люди и их громадные мешки. Мешки такие большие, будто в них перевозят трупы

— Бога нет!
— А сыр есть? — грустно спросил учитель.

Пошел в Малаховку покупать мисочку. В малаховском продмаге продается «акула соленая, 3 рубля кило». Длинные белые пластины акулы не привлекают малаховскую общественность. Она настроена агрессивно и покупает водку… Все-таки непонятно, откуда взялась соленая акула. Мисочки не нашел. Еще продается лещ вяленый и копченый.

Еще продаются в продмаге мухи. На маленьком черном куске мяса сидит тысяча мух, цена за кило мух 5 рублей. Недорого, но надо самому наловить.

Газетный киоск на станции Красково, широкой и стоящей между шеренгами сосен. Газет нет совсем, имеется журнал «На суше и на море» за июнь прошлого года, хотя даже за этот год он не вызвал бы волнения… журнал «Ворошиловский стрелок», книжка на еврейском языке, химические карандаши «Копирка» и детские краски на картонных палитрах. Таким образом, узнать, что делается на суше, на море, на воздухе и на воде нельзя, надо для этого поехать в Москву… Да, еще продаются приборы для очинки карандашей под названием «Канцпром». Всё.

На мутном стекле белела записочка: «Киоск выходной». Тоска, тоска навеки.

В пыли, среди нищенских дач, толстозадая лошадка везет задумчивых седоков.

Пансионат Интуриста недалеко от Болшево… Бешеное воровство. Сиделка, старая биндюжница и дура. Пансионат пришлось закрыть до срока…

Сухопарый идиот дирижировал детским оркестром. Мальчишки — фантастические дураки… Это были гордые дети маленьких ответственных работников.

В этой редакции очень много ванн и уборных. Но я ведь прихожу туда не купаться, не мочиться, а работать. Между тем работать там уже нельзя.
[В издании слова «не мочиться» были выпущены].

«В колхозе огромный подъем. За зиму отпраздновали 100 свадеб. Лучшие женихи достались пятисотницам». Известия. Боже, как все это далеко от того идеала, который рисовал нам Ванька Макарьев!
[Речь идет об одном из ведущих рапповских критиков И. С. Макарьеве. Что именно писал Макарьев в 1920-х и начале 1930-х гг. о семье и браке при социализме, неизвестно, но догадаться нетрудно: это были, очевидно, вариации на тему известных рассуждений Энгельса о том, что уничтожение капиталистического производства «устранит все побочные экономические соображения» при заключении брака и «не останется никакого другого мотива, кроме взаимной склонности»].

Если эти дома нельзя назвать публичными, то все-таки некоторая публичноватость в них есть. Этот дом отдыха славился на всем побережье своей развращенностью и чисто римским падением нравов. Так было из года в год. Уже и врачи махнули на это рукой…

Дом отдыха в Остафьево, переполненный детьми и половыми психопатками, которые громко читают Баркова, брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. Есть от чего сойти с ума! Мужчины бледнеют от страха.
Белые, выкрашенные известкой колонны сами светятся. На соломенных креслах деловито отдыхают Саша и Джек. Брошенные жены смотрят на них с благоговением и с надеждой на совокупление. Поэты ломаются, говорят неестественными голосами «умных вещей»… [см. примечание ниже].
Вечером брошенные жены танцуют в овальном зале с колоннами… Брошенные жены танцуют со страстью, о которой могут только мечтать мексиканки. Но гордые поэты играют в шахматы, и страсть по-прежнему остается неразделенной.
[В издании название Остафьево, слова «детьми и половыми психопатками, которые громко читают Баркова» и «на совокупление» опущены].

Истощенные беспорядочными половыми сношениями и абортами, смогут ли они что-нибудь написать?

Остафьево. Наконец это совершилось. К обеду она вышла еще более некрасивая и жалкая, чем всегда, но чертовски счастливая. Он же сел за стол с видом человека, выполнившего свой долг. Все это знали, и почтительный шепот наполнил светлое помещение…

На Петровских линиях учрежденческий сторож сдавал комнаты учреждения проституткам. За обыкновенную комнату он брал 3 рубля, а за кабинет начальника 5 рублей. Потом это обнаружилось, пришла милиция и забрала сторожа. Но с тех пор, когда начальник учреждения говорил, что идет к себе поработать, все со смехом отвечали, что знают, как он собирается поработать.

Ильина была типичной мещанской Мессалиной, которая обворожила подсудимого массивностью и выпуклостью своих форм.

История одной жизни. Ее развратил заведующий домом отдыха. Развратил теоретически и подослал молодого человека. И только потом стал с ней жить. Зато никто бы не обвинил его в том, что он воспользовался неопытностью девушки.

На дискуссии он признался не только в формализме, но и бюрократизме, а также в волоките.

(Илья Ильф разглядывает сталинский сапог. Фото А. Козачинского, источник)

Он обещал на съезде, что родит роман и сына. Роман появился, плохой роман. А где же сын? Или вместо сына произошел аборт?
[В этой последней записи речь идет о писателе А. Авдеенко, который произнес на VII Съезде советов СССР речь «За что я аплодировал Сталину?», явившуюся одним из этапов в нарастающем культе вождя: «Я пишу книги, я — писатель, я мечтаю создать незабываемое произведение… Я продолжаю свой род, он будет счастливым — все благодаря тебе, великий воспитатель Сталин… — заявил Авдеенко. — Когда моя любимая женщина родит мне ребенка, первое слово, которому я его выучу, будет: Сталин». //Правда. 1935. 1 февр.]

Пишет стихи, словно выбирает почетный президиум. Обязательно упомянет весь состав.

Когда я заглянул в этот список, то сразу увидел, что ничего не выйдет. Это был список на раздачу квартир, а нужен был список людей, умеющих работать. Эти два списка никогда не совпадают. Не было такого случая.

…«В погоне за длинным рублем попал под автобус писатель Графинский». Заметка из отдела происшествий.

Уже похороны походят на шахматный турнир, а турнир на похороны… Кто Багрицкого хоронит, кто сухой паек несет…

Художники ходят по главкам, навязывают заказы. «Опыт предыдущих лет… По инициативе товарища Беленького…» Деньги дают легко…

Литературная компания, где богатству участников придавалось большое значение… Там был один писатель, которого надо было бы провести в виконты, — он никогда не ездил в третьем классе, не привелось… А занимались они в общем халтурой, дела свои умели делать…

Он придет ко мне сегодня вечером, и я заранее знаю, что он будет мне рассказывать, что тоже не отстал от века, что у него тоже есть деньги, квартира, жена, известность. Ладно, пусть рассказывает, черт с ним! Он лысый, симпатичный и глупый, как мы все.

…Я ехал в международном вагоне. Ну, и очень приятно! Он подошел ко мне и извиняющимся голосом сказал, что едет в мягком, потому что не достал билета в международный. Эта сволочь считает, что если едет в мягком вагоне, то я не буду его уважать, что ли?

(фотограф Илья Ильф, источник)

«Край непуганых идиотов». Самое время пугнуть.

В каждом журнале ругают Жарова. Раньше десять лет хвалили, теперь десять лет будут ругать. Ругать будут за то, за что раньше хвалили. Тяжело и нудно среди непуганых идиотов.

[в Собрании сочинений выпущено.
Александр Жаров, автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи…», был действительно не в чести в те годы: для критиков он стал как бы классическим примером «мертвящего шаблона» в поэзии.
Отвращение Ильфа к этой антижаровской кампании не свидетельствовало о том, что он был поклонником творчества или приятелем поэта. В одном из рассказов Ильфа и Петрова упоминаются стихи некоего Аркадия Парового «Звонче голос за конский волос»; это явная пародия на название одного из стихотворений Жарова — «Голос за силос». //Правда. 1930. 31 июля.
В заметке об Остафьеве в «Записной книжке» как раз упоминаются «Саша» (Жаров) и «Джек» (Алтаузен), которые ломаются перед благоговейно взирающими на них дамами, «говорят неестественными голосами "умных вещей"». Несомненно, прежние похвалы Жарову были Ильфу не более по душе, чем нынешняя ругань. Поражала Ильфа именно стадность всеобщего мнения.

Не менее выразителен и образ, созданный писателем для обозначения этого единогласия. «Край непуганых идиотов», конечно, пародирует «В краю непуганых птиц» М. Пришвина. Почему Ильф вспомнил эту книгу? В 1934 г. вышло новое издание «В краю непуганых птиц», радикально отличавшееся от первого, написанного еще до революции. Издание 1934 г. было дополнено первой частью, где воспевался только что построенный трудом заключенных Беломорско-Балтийский канал и утверждалось, что «совокупность проблем» «Войны и мира» «в сравнении с тем, что заключено в создании канала, мне кажется не так уж значительной». Часть этих глав автор заполнил статистическими таблицами, «календарем строительства», «рапортом зам. председателя ОГПУ т. Ягоды».// Пришвин М. В краю непуганых птиц. Онего-Беломорский край: Очерки. М.; Л., 1934. С. 30–70.
Ильфа поспешная старательность старого писателя поразила тем более, что сам он (вместе с Петровым) отверг предложение участвовать в книге, прославляющей канал].

Бесконечные коридоры новой редакции. Не слышно шума боевого, нет суеты. Честное слово, самая обыкновенная суета в редакции лучше этого мертвящего спокойствия. Аппарат громадный, торопиться, следовательно, незачем, и так не хватает работы. И вот все потихоньку привыкли к безделью…

Шестилетняя девочка 22 дня блуждала по лесу, ела веточки и цветы. После первых дней ее перестали искать. Мир не видел таких сволочей. Что значит не нашли? Умерла? Но тело найти надо? Почему не привели розыскную собаку? Она нашла бы за несколько часов.

Все время передавали какую-то чушь. «Детская художественная олимпиада в Улан-Удэ», «Женский автомобильный пробег в честь запрещения абортов», а о том, что всех интересовало, о перелете, ни слова, как будто и не было никакого перелета…
[Речь идет, по всей видимости, о перелете С. Леваневского из США в СССР через Тихий океан летом 1936 г. (в следующем году другой полет Леваневского, через Северный полюс, кончился катастрофой, но это было уже после смерти Ильфа). Вылет Леваневского подробно освещался до 15 августа, когда начался процесс Зиновьева, но затем сообщения о перелете (в самый трудный его момент) прервались (до середины сентября)].

В записной книжке 1931 г. есть такая заметка:
«Я умру на пороге счастья, как раз за день до того, когда будут раздавать конфеты».

«За несколько дней до смерти, сидя в ресторане, он взял в руки бокал и грустно сострил: «Шампанское марки «Ich sterbe»».
[Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. С. 210 (В. Ардов). Ср. у Е. Петрова (Мой друг Ильф // Журналист. 1967. № 6. С. 63)].

Friday, October 31, 2014

I believed I had no right to have more than two children

source

“I was sterilised after the birth of my second son because I believed I had no right to have more than two children – it would have been more than my reproductive share,” says Pippa Hayes, 56.
“Humans are tipping the balance with the natural world, to the detriment of both humanity and the other species that share our lovely, finite planet.”

As a GP, Hayes feels strongly that medical professionals should encourage people to have smaller families. “Doctors should be promoting replacement number of children; two per couple, one per single parent,” she says. “We don’t need to do this by coercion, we just need to talk about it.”

Hayes is not alone in believing that bringing children into the world is an act of such environmental destructiveness that it requires mitigating. Three years ago, Sansha Harris, 42, discussed sterilisation with her doctor, knowing she never wanted children. Harris was talked out of the operation but her attitude is unchanged. “I’ve thought since I was a teenager that the world would be a better place with fewer people,” she says.

Likewise Claire Coveney, 32, who decided at 26 she didn’t want a family. “I’m not saying that everyone should go down this route, it goes against most people’s natural instincts,” she concedes. “What I would suggest is that people consider the wider repercussions of having more than one child.”

The results of a YouGov survey of 2,362 adults, commissioned earlier this year by the organisation Population Matters, revealed that 63% of UK adults think environmental conservation should be taken into account when deciding how many children to have. Of that group, 51% believe people should have no more than two offspring.

Population Matters has seen its membership double in the last five years and now has 6,000 people on its mailing list. It promotes “sustainable family size” and campaigns for universal access to family planning services. It suggests that child benefit be paid for the first two children only, with families being means-tested before receiving subsidies for a third.

Like several other prominent naturalists, Chris Packham shares this ethos. “With wild species becoming extinct at hundreds of times the normal rate, we really have to recognise the connection and think hard about our sheer numbers, as well as our consumption and technology,” he said at the time of becoming a patron of the charity.

Jules Pretty, professor of environment and society at the University of Essex, believes it is our consumption, not our procreation, on which we need to slam the brakes. Concerns about overpopulation, he says, are misplaced.

“The earth’s population will rise to 9bn, possibly more,” Pretty says. “But if you look carefully at projections and fertility rates across the world, the population is on track to stabilise this century, almost certainly by 2050.”

“In 97 countries, the average women now has fewer than two children.” (In the UK, it is 1.7.) “You need about 2.1 births to result in straight replacement because of child mortality, so we’re already heading for a decline,” he says.

Pretty believes that those in affluent countries should concentrate on cutting consumption so that a family of three, for instance, emits no more carbon into the atmosphere than the original couple, pre-child. This, he thinks, is doable through individual choices about energy use, purchasing and transportation.

“The big challenge is to develop a greener economy,” Pretty says. “Somehow to make sure we’re able to consume goods and services on a sustainable footing so we don’t destroy the planet.”

For Hayes, however, big families will always be a problem. “If a large British family lives as sustainably as it can, they will still need the carbon-emitting infrastructure of homes, transport, schools and hospitals. Vast areas of our planet are going to be uninhabitable as climate change progresses but we can reduce this impact by limiting our families to replacement size.”

Wednesday, October 29, 2014

Жить на такой планете — только терять время/ Ilya Ilf - Notebooks (1927-1937)

Большинство наших авторов страдают наклонностью к утомительной для читателя наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Ненужно и привлекает внимание к тому, что внимания не должно вызывать. Я уже жду чего-то от этой безвинной кастрюли, но ничего, конечно, не происходит. И это мешает мне читать, отвлекает меня от главного.

Вечерняя газета писала о затмении солнца с такой гордостью, будто это она сама его устроила.

В одной комнате собрались сумбурники, какафонисты, бракоделы и пачкуны.

На съезд животноводов приехал восьмидесятилетний пастух из Азербайджана. Он вышел на кафедру, посмотрел вокруг и сказал: «Это какой-то дивный сон».

Позавчера ел тельное. Странное блюдо! Тельное. Съел тельное, надел исподнее и поехал в ночное. Идиллия.

Полное медицинское счастье.
Дом отдыха милиционеров. По вечерам они грустно чистили сапоги все вместе или с перепугу бешено стреляли в воздух.

Дом отдыха в О., переполненный брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. Есть от чего сойти с ума! Мужчины бледнеют от страха.

На диване лежал корсет, похожий на летательную машину Леонардо да Винчи.

Бал эпохи благоденствия. У всех есть деньги, у всех есть квартиры, у всех есть жены. Все собираются и веселятся. Джина не пьют. То ли смущает квадратная бутылка, то ли вообще не любят новшеств. За стол садятся во втором часу. Расходятся под утро. Тяжело нагруженная вешалка срывается с гвоздей. В следующий раз все происходит точно так же. Джин (не пьют), вешалка (срывается), расходятся только к утру.

Такой-то — плохой работник, ленивый, не хочет учиться. Но с хорошим характером. Он говорит: «Ты живи спокойно. Не волнуйся. Это же все игра. Посмотри, как этот ловко загримировался носильщиком. И где только он такой настоящий передник достал! А эти двое! Играют в мужа и жену. Прямо здорово играют. И ты тоже. Вчера ты на меня, там на службе, кричал, а я на тебя смотрю и думаю: "Здорово ты стал играть ответственного работника, ну, прямо замечательно! Ты только один раз подумай, что все это игра, и сразу тебе станет легко жить. Вот увидишь"». После этого он открывал корзинку. Там лежала бутылка водки, хорошая закуска, чистая салфетка. Он выпивал и продолжал разглагольствовать. Золотой, добрый, ленивый человек.

Внезапно, на станции Харьков, в купе ворвалась продавщица в белом халате, надетом на бобриковое пальто, и хрипло заорала: «А ну кому ириски? Кому еще ириски? Есть малярийные капли!» Капли — это был коньяк.

На пароходе «Маджестик» возвращалась из Америки группа автомобильных инженеров. Английского языка они не знали, и громадная обеденная карточка вызывала у них ужас. Наконец им посоветовали заказывать рекомендуемый обед. Он помещается на левой стороне меню. С тех пор они, счастливо улыбаясь, говорили друг другу перед едой: «Закажем левую, а? Левую!» А съев обед, долго говаривали: «Хороша сегодня левая, хороша».

«Маджестик» шел в последний рейс. Он уже был продан на слом. С шербургской пристани я хорошо рассмотрел его. Сильно дымя, он шел через канал, торопясь доставить своих пассажиров на похороны Георга Пятого. На «Маджестике» ехал англичанин с широким лиловым носом, из Армии Спасения. С ним ехала жена и семь штук их детей, мальчиков и девочек. Все они походили на папу и имели лиловатые широкие носы. Пароходная компания предоставила им отдельный обеденный стол. Это была удивительная и не очень привлекательная картина — папа, мама и семь маленьких пап. Миссис Утроба тоже не сверкала красотой. [//близнецы Бокановского у Хаксли]

Давнее объявление на Клязьме: «Пропали две собачки, маленькие, беленькие...» Видно было, что хозяин собачек очень их любил.

«Край непуганых идиотов». Самое время пугнуть.

В этот день мадам изображали лесную фею и чуть не изволили сломать себе ногу. За мною гнался лесной фей.

«Мама, что это в кошке кипит?» Радость Чуковского.

Система Союзтранса. Толчея. Унижение. Высокомерие. В рентгеновском кабинете то же самое. Больные толпятся возле аппаратов, врачи работают, и медицинская тайна блистает на их лицах.

Когда я смотрел «Человека-невидимку», рядом со мной сидел мальчик, совсем маленький. В интересных местах он все время вскрикивал: «Ай, едрит твою».

«Посторонним вход разрешается», «Уходя, не гасите свет. Пусть горит», все можно будет, все позволится.

Прогулка с Сашей* в холодный и светлый весенний день. Опрокинутые урны, старые пальто, в тени замерзшие плевки, сыреющая штукатурка на домах. Я всегда любил ледяную красноносую весну.
*дочь, Александра Ильинична Ильф (1935—2013)

Внезапно в кабацкую болтовню вмешался парикмахер Люся. Он сказал: «Как Байдарские ворота — так нет больше женатых и нет замужних. Тут у нас летом каждый кустик дышит». Все одобрили эту сентенцию и с видом заядлых сердцеедов продолжали говорить пошлости.

Солнце озаряет сосны, от сухого запаха разогревшейся хвои в горле немножко першит.

Я не лучше других и не хуже.

Два певца на сцене пели:
«Нас побить, побить хотели», —
Так они противно ныли,
Что и вправду их побили.

Профессор киноэтики. А вся этика заключается в том, что режиссер не должен жить с актрисами.

«Моя половая жизнь в искусстве» — сочинение режиссера...

Диалог в советской картине. Самое страшное — это любовь. «Летишь? Лечу. Далеко? Далеко. В Ташкент? В Ташкент». Это значит, что он ее давно любит, что и она любит его, что они даже поженились, а может быть, у них есть даже дети. Сплошное иносказание.

Картина снималась четыре года. За это время режиссер успел переменить трех жен. Каждую из них он снимал. Ни черта тут нельзя понять. То ли он часто женился, потому что долго снимал, то ли он долго снимал, потому что часто женился. И как писать для людей, частная жизнь которых так удивительно влияет на создаваемые ими произведения. Надо сказать так: «Мы очень ценим то, что вы любите свою жену. Это даже трогательно. Особенно сейчас, когда в укреплении семьи так заинтересована вся общественность. Но сниматься в вашей картине она не будет. Роль ей не подходит, да и вообще она плохая актриса. И мы просим вас выражать свою любовь к жене иными средствами».

Снова вечер — и голубой самоварный дым стелется между дачными соснами.

Он лежал в одних трусиках, и тело у него было такое белое и полное, что чем-то напоминало труп в корзине. Виной этому были в особенности ляжки. [\\ почти пародия на Набокова]

Худые и голодные, как молодые черти.

В доме ужасное смятение. Маленькая девочка заявила, что хочет быть любовницей всех мужчин.

Персидская сирень, белая, плотная и набухшая, как разваренный рис.

Очень легко писать: «Луч солнца не проникал в его каморку». Ни у кого не украдено и в то же время не свое.

Детский утренник. Один мальчик, как говорится, уже в самом начале праздника схлопотал от мамы по морде. Он был на самом дне ямы и вдруг вознесся на вершину славы. Его вызвали на сцену и вручили ему альбом для рисования, кубики и карандаш. Детям дарили портфели из какого-то дерматина, будь он проклят. Не хватало только, чтоб им дарили председательские колокольчики и графины с водой. Достаточно войти в магазин игрушек, чтобы понять, что люди, изготовляющие эти игрушки, ненавидят детей.

«Скульптура, изображающая спящего льва. Привезена морским путем из Неаполя в Севастополь, оттуда в Юсуповский дворец в Кореизе. Работа известного итальянского мастера Антонио Пизани. Художественной ценности не имеет».

Передо мной стоял человек с большими зрачками и прикушенной нижней губой.

Школа танцев. Маленькая учительница держит себя с достоинством командира дивизии. Филиппинская Венера. Тут потирают оцепеневшие от танцев руки, серьезно следят за учительницей. У одной девушки за бретелью сарафана были засунуты бумаги, с которыми она пришла. У другой был перевязан глаз. Все дышали здоровьем.

Обыкновенная фраза: «Тесно прижавшись друг к другу спинами, сидели три обезьяны». Можно еще чище и спокойнее: «Три обезьяны сидели, тесно прижавшись друг к другу спинами». А вот как это будет написано в сценарии: «Спинами тесно прижавшись друг к другу, три обезьяны сидели». Сценарии пишутся стихами. Например: «Вышла Глаша на крыльцо».

Я ничего не вижу, я ничего не слышу, я ничего не знаю.

Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно.

Шел Маяковский ночью по Мясницкой и вдруг увидел золотую надпись на стекле магазина: «Сказочные материалы». Это было так непонятно, что он вернулся, чтобы еще раз посмотреть на надпись. На стекле было написано: «Смазочные материалы».

Решено было не допустить ни одной ошибки. Держали двадцать корректур. И все равно на титульном листе было напечатано: «Британская энциклопудия».

Литературная компания, где богатству участников придавалось большое значение. Деланье карьеры, попытка образовать группу, все позорно проваливалось, потому что не хватало главного — уменья писать. Впрочем, может быть, крошечное уменье и было, но писать было не о чем, ничего не было за душой, кроме нежного воспитанья, любви к искусству и других альбомных достоинств. Там был один писатель, которого надо бы произвести в виконты — он никогда не ездил в третьем классе, не привелось. Каждая новая книга Дос Пассоса, Хемингуэя или Олдоса Хаксли отнимала у членов кружка последние остатки разума. Просто было вредно давать им читать такие книги. А занимались они в общем халтурой, дела свои умели делать. Это было даже странно для таких неженок. Но тут уже повлияло непролетарское происхождение.

Среди любопытных стояла невероятная баба в черной юбке и лиловой майке, босая, в берете и [с] такими грудями, что делалось даже нехорошо от изобилия этого продукта. Ей было лет семнадцать.

При грудном ребенке сказали какую-то шутку, и он внезапно захохотал. Тогда решили, что он оборотень, и убили его.

Черный негр с серыми губами.

Сто раз просыпаюсь за ночь. Каждый сон маленький, как рыбья чешуйка. К утру я весь в этой чешуе.

Вода из кипятильника пахла мясом. Представляете себе, как это было отвратительно?

Страна, населенная детьми. [\\Тамина у Кундеры]

Мы ехали в поезде по Крыму. Когда моя соседка увидела зеленую траву, она так обрадовалась, как будто она была коровой, всю зиму проведшей в мрачном уединении хлева.

Жить на такой планете — только терять время.

Если бы глухонемые выбирали себе короля, то человека, который говорит хорошо, они бы не взяли. Слишком велик был бы контраст.

Илья Ильф «Записные книжки» (1925-1937)

Tuesday, October 28, 2014

via Buddhism Now

With the ordinary self you are always using your mind to figure out: how to get through this world, how to make life easier, how to make it more pleasurable, [to know] what is delicious and what is tasteless.
Zazen puts all that aside.
In other words, it takes a break from the human world. What is the human world? The five desires and the six dusts. Wanting money, wanting to eat tasty food, and wanting things to be easy. [People] spend their whole lives [seeking] sex, food, position and the likes.
In zazen, however, you let go of all relationships, take a pause from everything, stop thinking in terms of good and bad, stop judging right from wrong. You stop the movement of consciousness, refrain from calculation of ideas. You don’t seek to be a Buddha because that too is a desire.

Put your body in order. It will follow naturally that the mind will improve. Mind—body—mind—body—mind . . . Mind and body will always be in harmony.

source: Our bodies are the great universal life

* * *
The monk’s life in the Zen tradition is not dependent upon idealism or any ideology. You can be a man of real independence. And when you live as a hermit after being in the community, then you can live in whatever way you like. Whatever you do, will not hurt others; it will always be helpful to other people. At the same time it will be conducive to your own lifestyle. In order to be fully independent, absolutely free from all kinds of blame and mistakes, you should go through this very difficult time.

Of the various Buddhist traditions, Zen is rather difficult compared to others, but it is not impossible. Human beings can do anything; it is all a matter of attitude. I strongly advise you, before you go to your own deathbed, to allocate some time—say one or two weeks—to just sitting in meditation without lying down on the floor. Then you will really get some kind of thundering inspiration or enlighten­ment. When you do not sleep but just sit on the cushion or chair, you may see a different dimension of time and space.

source: Life in a Korean Monastery, Jisu Sunim

* * *
We all have to learn the comfort of being ourselves — and not someone else. It is much harder than it looks and the problem never really goes away.

My next-door neighbour in Hampstead had good minor parts in James Bond films and he lived with a beautiful and intelligent girlfriend. He seemed to have everything, I thought, a man could desire, and he was a likeable individual as well. Then one day he committed suicide.
Too often despair comes not from our situation but from our unhappiness with ourselves and how we perceive ourselves to be. Rather than looking at (and being) what we are, we look negatively at what we are not, and see only lack and deficiency.

The great and unconquerable dinosaurs died out. Only tiny, frail mammals survived to become our ancestors. Natural selection does not favour the strongest and biggest, but the most adaptable, and some of those adaptations are a matter of luck.
In the most ancient times there was the tribe, and then came the tribal chiefs. After them came the gods (sometimes the same people!). But there came a time when even the gods failed, and the gods became men and women. Shamash the sun god become Samson, and Leilun, the goddess of night, became Delilah. So it is that we change and change about with circumstances. Only the awareness stays; the awareness that is our true home and what we really are.
Becoming ourselves is finally opening ourselves to that awareness of the unborn, unconditioned realm we never truly left.

source: The Gods Become Human, John Aske

Monday, October 27, 2014

Совсем я не умею жить, оттого мне так плохо почти всегда / Ilya Ilf - Notebooks (1927-1937)

29 октября
Шторм. Обещают, что он будет еще больше. Тонкая пыль из Сахары покрывает корабль. Мы пытаемся писать, но ничего из этого не выходит.
Шторм не состоялся. Серое море. Серое небо.
К 5 часам Сицилия по левому борту. Справа Апеннинский полуостров. Этна (на Сицилии), круглый, плоский, не работающий кратер.
Во время обеда Мессинский пролив.
Он весь в огнях. Справа — Реджо, слева — Мессина.
Маяки, ракеты летят в небо — фашистский праздник. Культурные, населенные итальянские виды, два пассажирских больших парохода.
Из пролива выходим в море. Шторм.
В 10 часов вечера с левого борта я увидел действующий вулкан Стромболи. Красный огонь с правого склона высокого ocтpoвa. Ночью дождь, московский, холодный. Утром чистота, голубой холодок, высокое Капри, Сорренто в тумане, Везувий с лепным облаком дыма и Неаполь.

Помпея. И вот я вступил на плиты этого города. Чувство необыкновенное. Столько слышать, читать и, наконец, увидеть. Ворота, тихие, чистые, почти московские переулки, надписи под стеклами со шторами, фонтаны, прочное, добротное, богатое жилье. Изящный театр, грубоватая, но в высшей степени элегантная роспись на стенах. Баня вызывает зависть и уважение к этим людям. Надо полагать, что это был город изнеженный, гордый своим богатством, циничный и смелый («коммерческая отвага»). Виды, открывающиеся из-за колонн и руин.
Здесь ходят туристы: одинокие и группами. Красавица в белой с повисшими полями шляпе. Ее не очень могучий муж и глаза любопытные и как бы скромные. Немцы идут кучей и задыхаются от смеха, слушая собственные шутки.

Опять улички, рыбный рынок, спруты, осьминоги, окровавленные рыбы. На улицах варят суп из осьминогов. Его пьют из маленьких, почти кофейных чашек.

Площадь св. Марка. Толстые, круглые, нахальные, как коты, голуби. Они слетаются на хлеб со всей площади, жадные, тупые. Ангелы с золотыми крыльями тоже похожи на голубей.

10. Вечер
Отъезд в Вену. Граница в Травизио. Деревушки в снегу под откосом. Фонари. Тишина. Снег.
Сразу новые люди. Это поразительно. Все итальянцы сошли, немцы в зеленых шляпах, перья. Тесный угол Европы. Словенец, поляк, социал-демократ, бывший офицер и мы.
Поляк — воевал против нас с Деникиным, потом против нас в польской войне, потом против Пилсудского, эмигрировал, разводил кур в Ривьере, теперь амнистирован, едет в Варшаву.
Словенец живет в Триесте, не терпит итальянцев.
Австриец, бывший офицер, был в оккупации Украины, говорит по-польски.
Женя всю ночь говорит со словенцем на 16-ти языках.

Когда я пытаюсь восстановить в своей памяти... Когда я вспоминаю... Передо мной встает...

Швейцария. Букс.
Садики такие аккуратные, что похожи на кладбища.
Прейскурантская красота — нас не обманывали.
Цюрих. Цюрихское озеро, глянцевитое и спокойное. Грабеж в ресторане.

«Бежевые туфли и такого же цвета лиловые чулки».

21 сентября
Брился холодной водой, бегая из кухни в комнату к зеркальному шкафу. С горем выяснил, что жилет от черного костюма остался в Москве.
Прекрасное осеннее утро. Без пальто и шляпы пошел гулять. После Парижа Варшава казалась бедной, неэлегантной. Однако теперь это выглядит иначе. Бесконечное количество людей, и понять невозможно, гуляют они или идут по делам. Для гуляющих они идут слишком быстро, для дела — довольно медленно. В фотомагазине мне зарядили три кассеты пленкой Перутца за 6,60 злотых. Это дорого. В магазине все есть, а чего нет, могут достать за час. Улица Новый Свят. Саксонский сад. Могучие дети спят непробудным сном в колясочках обтекаемой формы. Нет нянек. Молодые красивые матери сидят у колясок. Как видно, это модно самим возить детей. Много извозчиков. Это непривычно после Москвы. Овальные металлические номера висят у них на спине как-то по-камергерски.
На площади Старо Място зашли в старинный ресторан Фуккера. Швейцар одет, как Федотов в сумасшедшем доме. Длинная ряса и мягкий колпак. Официант немолодой, спокойный, во фраке с медными пуговицами и буквой F на них. Маленькая коробочка паршивых папирос «Эрго».

22 сентября
Поехали на еврейское кладбище. Большая толпа и беспрерывно подъезжают извозчики с еврейскими семействами — одесскими, киевскими и, пожалуй, даже нью-йоркского типа полнотелыми дамами. У входа меня схватили за руку и не пускали. Оказалось, что я без шляпы. Выручил один из хасидов, давший мне свою запасную крохотную ермолочку. В таком виде меня пустили. Мы направились к могиле цадика Исроэла, святого человека, умершего 60 лет назад. Оживленные веселые толпы на кладбище и среди них искаженные плачем лица. Темная каменная камора, где находится гроб цадика, освещена керосиновыми лампами. На гробе ящики с песком, куда воткнуты свечи. В трех громадных ящиках лежат тысячи записок с желаниями молящихся. И такой стоит плач, такие стенания, что делается страшно. Вообще тут умеют поплакать....

...Уехали в Вену в 6.25 минут с вокзала Вильсона.
24 сентября
Гофман без шляпы, бедно одетый, ждал нас на венском вокзале.
Топичек — жаренный в масле и чесноке хлеб, коленка свиная, миндаль, орехи чищеные, редька, нарезанная машинкой плацки. Вообще все называется уменьшительно: бабичка, пивочко, хлебичка.

30 сентября
Утром мне лучше, а к вечеру лихорадочное состояние продолжается. Болен я или просто сумасшедший? Совсем я не умею жить, оттого мне так плохо почти всегда. Всегда я дрожу, нет мне спокойствия. Это ужасно нехорошо.
...Пешком пошли на Елисейские поля в «Довилль». Выпил вермута, поехали в ресторан "Les maroniers". Все откровенно жалуются на то, что я скучный, и я нахожу, что это еще очень вежливо. Мне кажется, что я со своими испуганными глазами, худобой и мрачностью просто невыносим.

Живут в беспамятстве.

Плотная, аккуратная девушка, как мешочек, набитый солью.

Бокал яда за ваше здоровье!

Поцелуй в диафрагму. Он думал, что в самом деле целуют диафрагму.

Он был совершенно испорчен риторикой. Простые слова на него не действовали.

Если человек мне подходит, я нуждаюсь в нем уже всегда, каждую минуту.

Незначительный кустарник под пышным названием «Симфорикарпос».

Человек из свечного сала.

Палочки выбивают бешеную дробь о барабанную перепонку.

Ей четыре года, но она говорит, что ей два. Редкое кокетство.

В приемную Союза писателей вошел небритый человек в дезертирской ватной куртке и сказал, что он двоюродный брат Шолохова, что он возвращается из лагеря на родину, что в дороге его обокрали, что он, с женой и ребенком, нуждаются в помощи — деньги на билеты до Миллерова, па харчи и прочее Секретарша пошла к Кирпотину и вышла оттуда с сообщением, что Союз не имеет средств на пособия двоюродным братьям писателей. Двоюродный брат мягко сказал: «Да ведь Миша вам все вернет!» Но, увидев, что и это не действует, вдруг заныл с опытностью старого стрелка: «Где же прогресс! Где же культура! Что же это такое!» Он еще долго вопил: «Где же прогресс, где же культура», с таким видом, словно ни минуты не мог обойтись без культуры и прогресса. Конца этой сцены я не знаю, я ушел.

Соседом моим был молодой, полный сил идиот.

Раньше, перед сном, являлись успокоительные мысли. Например, выход английского флота, кончившийся Ютландской битвой. Я долго рассматривал пустые гавани, и это меня усыпляло. Несколько десятков тысяч людей находились в море. А в гаванях было тихо, пусто, тревожно. Теперь нет этого. Все несется в диком беспорядке, я просыпаюсь ежеминутно. Надоело.

Как я люблю разговоры служащих. Спокойный, торжественный разговор курьерш, неторопливый обмен мыслями канцелярских сотрудников. «А на третье был компот из вишен». Сообщается это таким тоном, как если бы говорили о бегстве Наполеона с острова Эльбы. «Вы знаете, Бонапарт высадился во Франции».

Повалился забор, выгнувшись, как оперение громадной птицы. Дачная картина.

В зале, где висели портреты композиторов с розовыми губами и в белых париках, это, как говорят, не звучало. Внезапно запел аккомпаниатор. Он был похож на собаку и усердно скреб лапами по клавишам.

Толстого мальчика дети зовут «Жиртрест». Это фундаментальный, очень спокойный и неторопливый мальчик.

«Вчера, в 4 часа утра, в 22-е отделение московской милиции явился посетитель в странном костюме. На нем была верхняя рубашка, воротничок, галстук, трусики и легкие туфли. Вошедший назвался консультантом союза смешанной кооперации Крайнего Севера. Он был пьян». Я вижу, что явления в смешанной кооперации ничем, собственно, не отличаются от явлений в кооперации несмешанной и что на Крайнем Севере система обращения с казенными деньгами та же, что и на Юге, а также в равнинной части страны.

Наконец-то! Какашкин меняет свою фамилию на Любимов.

Название для романа, повести: «Ухо». «Палки». «Подоконник». «Форточка».

«Форточка», роман в трех частях с эпилогом.

Илья Ильф «Записные книжки» (1925-1937)

Friday, October 24, 2014

вкрадчивым голосом плёл общеизвестное / Ilya Ilf - from Notebooks (1927-1935)

[Подчеркнуто то, что вошло в 12 стульев и Золотого теленка]

Вечер. Маленький оркестр из саксофонов. Мраморные салфетки. Девушка в очках. Дети с громкими фамилиями. Сын такого-то, дочь чайного короля. Стоптанные башмаки и ноги, длинные, как лук-порей. Немецкий профессор с деревянной бородкой. Его облили ледяной водой из шампанского ведра. И вода замерзала на его конической лысине. Толстобедрый С. в толстом пенсне.

В большой пустой комнате стоит агитационный гроб, который таскают на демонстрациях.

Две американки приехали в Россию, чтобы узнать секрет приготовления самогона.

Последнее утешение он хотел найти в снах, но даже сны стали современными и злободневными. [Хворобьев]

Женщина, при виде которой вспоминается объявление: «Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление».

Постройка воздушного замка.

Воздушная держава, подданные которой не спускаются на землю.

Идите, идите, вы не в церкви, вас не обманут.

С таким счастьем — и на свободе!

Не знали, кто приедет, и вывесили все накопившиеся за 5 лет лозунги.

Мундир пожарного. Пришлось купить — другого не было.

Сушил усы грелкой. Любимое было удовольствие.

Лицо, не истощенное умственными упражнениями.


Магазин дамского трикотажа. Мужчины сюда не ходят, и дамы ведут себя совершенно как обезьяны. Они обступили даму, примеряющую пальто, и жадно ее рассматривают. [//Булгаков, сеанс магии]

Он так много и долго пьет, что изо рта у него пахнет уже не спиртом, а скипидаром.

20 сыновей лейтенанта Шмидта. Двое встречаются.

Автомобиль имел имя. Его часто красили.

По случаю учета шницелей столовая закрыта навсегда.

Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе, у кого ты украл эту книгу.

Оратор вкрадчивым голосом плел общеизвестное.

А рожать все так же трудно, как и 2000 лет назад?

На основе всесторонней и обоюдоострой склоки.

До революции он был генеральской задницей. Революция его раскрепостила, и он начал самостоятельное существование.

Самогон можно гнать из всего, хоть из табуретки. Табуреточный самогон.

У меня расстройство пяточного нерва.

Пришли два немца и купили огромный кустарный ковш с славянской надписью: «Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд».

Упражняйте свою волю. Не садитесь в первый вагон трамвая. Ждите второго.
А второй всегда идет только до центра.

Медали лежали грудами, как бисквиты на детском празднике.

Я умру на пороге счастья, как раз за день до того, когда будут раздавать конфеты.

Главная аорта города.


«Стальные ли ребра?» «Двенадцать ли стульев?» «Растратчики» ли?

Собака так предана, что просто не веришь в то, что человек заслуживает такой любви.

Система работы «под ручку». Работник приезжает на службу в 10 часов, а доходит до своего кабинета только в 4.

Почему он на ней женился, не понимаю. Она так некрасива, что на улице оборачиваются.
Вот и он обернулся. Думает, что за черт! Подошел ближе, ан уже было поздно.

В защиту пешехода. Пешеходов надо любить.

Еще ни один пешеход не задавил автомобиля, тем не менее недовольны почему-то автомобилисты.

Переезжали два учреждения — одно на место другого. Одно выбралось со всеми вещами, а другое отказалось выехать. И оба уже не могли работать.

Крылечки. Видно, что люди собрались долго и тихо жить.

Хвост, как сабля, выгнутый и твердый.

В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет.

«Требуется здоровый молодой человек, умеющий ездить на велосипеде. Плата по соглашению». Как хорошо быть молодым, здоровым уметь ездить на велосипеде и получать плату по соглашению!

Входит, уходит, смеется, застреливается.

В первые минуты бываешь ошеломлен бездарностью и фальшью всего — и актеров и текста. И так на самом лучшем спектакле.

Чудный зимний вечер. Пылают розовые фонари. На дрожках и такси подъезжают зрители. Они снимают шубы. П. взмахнет палочкой, и начнется бред.

Сквозь замерзшие, обросшие снегом плюшевые окна трамвая. Серый, адский свет. Загробная жизнь.

Вы даже представить себе не можете, как я могу быть жалок и скучен.

Утро. Тот его холодный час, когда голуби жмутся по карнизам.

Когда покупатели увидели этот товар, они поняли, что все преграды рухнули, что всё можно.

Кругом обманут! Я дитя!

Что же касается «пикейных жилетов», то они полны таких безумных сожалений о прошлом времени, что, конечно, они уже совсем сумасшедшие.


Холодные волны вечной завивки.

Садик самоубийц.

Вы одна в государстве теней, я ничем не могу вам помочь.

Я тоже хочу сидеть на мокрых садовых скамейках и вырезывать перочинным ножом сердца, пробитые аэропланными стрелами.
На скамейках, где грустные девушки дожидаются счастья.
Вот и еще год прошел в глупых раздорах с редакцией, а счастья все нет.

Стало мне грустно и хорошо. Это я хотел бы быть таким высокомерным, веселым. Он такой, каким я хотел быть. Счастливцем, идущим по самому краю планеты, беспрерывно лопочущим. Это я таким бы хотел быть, вздорным болтуном, гоняющимся за счастьем, которого наша солнечная система предложить не может. Безумец, вызывающий насмешки порядочных неуспевающих.

Если читатель не знает писателя, то виноват в этом писатель, а не читатель.

Любопытства было больше, чем пищи для него.

Я писал стихи, тужась и стесняясь.

Ильф (Файнзильберг) Илья Арнольдович (1897–1937)
иллюстрации отсюда

Wednesday, October 22, 2014

Душа не ведает, что творит/ Ilya Ilf - from Notebooks

[Подчеркнуто то, что вошло в 12 стульев и Золотого теленка]

Я уезжал из Самарканда ночью, которая расстраивает, трогает человека и берет его шутя. Фонарики экипажа, тишина, мягкое качанье, поблекшее, чудесное небо и половина луны, сцепившейся с прохожим облаком. Пыль смирно лежала в темноте, всё трещало, казалось, трещало небо (цикады?). Это все было очень трогательно.

Развод с мужем. Ей было 10 лет, и 3 года она жила с 45-летним мужем, который купил ее у матери во время голода за небольшую сумму.

Тепло и темно, как между ладонями.

5. VI
В Пятигорске нас явно обманывают и прячут куда-то местные красоты. Авось могилка Лермонтова вывезет. Приехали к цветнику, но его уже не было. Извозчики в красных кушаках. Грабители. Где воды, где источники? Отель «Бристоль» покрашен заново на деньги доверчивых туристов. Погода чудная. Мысленно вместе. Воздух чист, как писал Лермонтов...
Извозчику отдали три. Взял и уехал довольный. А мы после роскошной жизни пошли пешком. Неоднократно видели Эльбрус и другие пидкрутизны. (Бештау, Змейка, Железная, Развалка и т.д.)
Сидим. Пробовали взобраться на Т.Д., но попали в «Цветник». Взяли 32 копейки. Вообще берут. Обещают музыку. Но что за музыка, ежели все отравлено экономией.
Местные жители красивы, статны, но жадны. Слóва не скажут даром. Даже за справку (устную) взяли 10 коп. Это не люди, а пчелки. Они трудятся.
На празднике жизни в Пятигорске мы чувствовали себя совершенно чужими. Мы пришли грязные, в плотных суконных костюмах, а все были чуть ли не из воздуха.

Вопль: «Есть здесь что-нибудь не имени?»

Душа не ведает, что творит.

Военно-Грузинская дорога.
Лицо у меня малиновое. Все оказалось правдой. Безусловно, Кавказский хребет создан после Лермонтова и по его указаниям. «Дробясь о мрачные» было всюду. Тут и Терек, и Арагва, и Кура. Все это «дробясь о мрачные». Мы спускались по спиралям и зигзагам в нежнейшие по зелени пропасти. Виды аэропланные.
Забрасывали автомобиль цветами, маленькими веничками местных эдельвейсов и розочек. Мальчишки злобно бежали за машиной с криками: «Давай! Давай деньги!» Отплясывали перед летящей машиной и снова галдели «давай». Кончилось тем, что мы сами стали кидать в них букеты с криком «давай».
Нелепые пароксизмы надписей на скалах, барьерах, табуретках и всех прочих видах дикой и недикой природы....
На Крестовском перевале мы зацепились за облако. Было мрачновато. Полудикие дети предлагали самодельный нарзан и просили карандашей.

Упаковочная контора «Быстроупак».

Пивная «Вавилон».

Столовая «Аромат».

Голый, намыленный человек.

Утирает лицо лозунгами.

Сумасшедший слесарь унес ворота. Хотел строить метро.

Новелла о закрытых дверях.

Кто дуба дает, кто в ящик сыграет, преставился, приказал долго жить, перекинулся, гигнулся, почил в бозе, протянул ноги

Не Осетрова, а Петухова.

Жена нашла пропавшего мужа по рабкоровской заметке, которая его обхаивала.

Как солдат на вошь.

Разве вы не видите, что я закусываю?

На такие шансы я не ловлю.

Словарь Шекспира, негра и девицы.


Высокий класс.

Гигиенишвили.

Дым курчавый, как цветная капуста.

Легкий секучий дождь.

Страдальческие крики пароходов.

Гостиница «Стоимость».

От весны было такое впечатление, будто играют на барабане.

Минеральные стельки. Идеал от пота ног. Радикальное средство.

Говорил «слушаю» в телефон, всегда не своим голосом. Боялся.

Его окатили потные валы вдохновения.

Самоубийца предъявляет вынувшему его из петли милиционеру судебный иск за ушиб.

Тот не шахматист, кто, проиграв партию, не заявляет, что у него было выигрышное положение.

Человек объявил голодовку, потому что жена ушла.

Новелла о полюсе.

Дантистка Медуза-Горгонер.

Объявление в саду: пиво отпускается только членам союза.

Надпись на магазинном стекле в узкой железной раме: «Штанов нет».

Человек, живущий ребусами.

Человек-ребус говорит: — Эх, идеология заела!

В машинке нет «е». Его заменяют буквой «э». И получаются деловые бумаги с кавказским акцентом.

Он вел горестную жизнь плута.

Бывший князь, а ныне трудящийся Востока.

Что вы орете, как белый медведь в теплую погоду?

С нарзанным визгом поднялись фонтаны

В квартире, густо унавоженной бытом, сами по себе выросли фикусы.

Опасно ласкать рукой радиаторы парового отопления — они всегда покрыты пылью.


Как колоколамцы нашли Амундсена. Сначала шли айсберги, потом вайсберги, а еще дальше — айзенберги.

— Ну, что, старик, в крематорий пора?
— Пора, батюшка.

В Колоколамске жильцы выпороли жильца за то, что он не тушил свет в уборной.

Шестигранный карандаш задрожал в его руке.


Все зависит в конце концов от восприятия: легковерные французы думают, что при 3˚ мороза уже нужно замерзать — и действительно замерзают.

Не курил 12 лет, и все это время ему хотелось курить.

Муки человека, бросившего табак. Мысли о плачевной участи табачной промышленности. И так в жизни мало радостей. Жаль благородного занятия, чисто мужского и мужественного.

Тусклый, цвета мочи, свет электрической лампочки.

Экстракт против мышей, бородавок и пота ног. Капля этого же экстракта, налитая в стакан воды, превращает его в водку, а две капли — в коньяк «Три звездочки». Этот же экстракт излечивает от облысения и тайных пороков. Он же лучшее средство для чистки столовых ножей.

Шкаф типа «Гей, славяне».

иллюстрации отсюда:

Предисловие Бориса Ефимова
Строка за строкой складывается на страницах «Записных книжек» удивительная колоритнейшая мозаика забавных
мелочей и наблюдений, шутливых сентенций, снайперски метких определений, чеканных сарказмов, интересных путевых эпизодов, миниатюрных лирических и юмористических новелл.
Первым иллюстратором «Записных книжек» Ильфа был сам Ильф. Внося в книжку свои записи, он иногда попутно набрасывал легкие смешные рисуночки, как бы непроизвольно возникающие из содержания записей и перекликающиеся с ними.
Ленинградский график Г. Ковенчук* удачно, как мне кажется, подхватил стиль и дух ильфовских рисуночков, их простодушно условную шутливую манеру.
*Георгий Васильевич Ковенчук, род. в 1933 году. На афишах своих закордонных выставок Георгий Ковенчук уже давно указывает: alias Gaga, «он же – Гага»: дружеское прозвище стало творческим псевдонимом.

Sunday, October 19, 2014

Джером К. Джером: принцип работы новостных изданий, болезнь, условность / Jerome K. Jerome, 1893

Однажды вечером, когда двое или трое из нас бродили, как сонные, по лестнице, втайне мечтая о войне или голоде, Тодхантер, корреспондент отдела городской хроники, промчался мимо нас с радостным криком и ворвался в комнату к помощнику редактора. Мы бросились за ним. Он размахивал над головой записной книжкой и требовал перьев, чернил и бумаги.
«Что случилось? — крикнул помощник редактора, заражаясь его возбуждением. — Опять вспышка инфлюэнцы?»
«Подымайте выше, — орал Тодхантер, — потонул пароход, на котором была целая экскурсия, погибло сто двадцать человек, — это четыре столбца душераздирающих сцен!»
«Клянусь Зевсом, — вырвалось у помощника, — в более подходящий момент это не могло случиться!»
Он тут же сел и набросал короткую передовую, в которой распространялсяо том, с какой болью и сожалением газета обязана сообщить о несчастье, и обращал внимание читателей на душераздирающий отчет, которым мы обязаны энергии и таланту «нашего специального корреспондента».
— Таков закон природы, — сказал Джефсон, — не воображайте, что мы — первые философы, пораженные тем, что несчастье одного человека часто оказывается источником счастья для другого.

*
Если [медицинская] сестра с хорошей практикой не познала человеческую природу лучше, не проникла взглядом в души мужчин и женщин глубже, чем все писатели нашего книжного мирка вместе взятые, то она, очевидно, физически слепа и глуха. Весь мир — подмостки, а люди лишь актеры; пока мы в добром здоровье, мы смело играем свою роль и доводим ее до конца. Мы играем ее обычно с большим искусством и усердием и иногда даже начинаем воображать, что мы в действительности те, кого представляем.
Но приходит болезнь, и мы забываем свою роль и перестаем заботиться о том, какое впечатление производим на зрителей. Мы становимся слишком слабыми, чтобы румянить и пудрить лицо, и сброшенный нами пышный театральный наряд валяется в пыли у наших ног. Героические поползновения и возвышенные чувства становятся обременительным грузом. В безмолвной, затемненной комнате, где рампа огромной сцены уже не освещает нас, где наше ухо не стремится уловить рукоплесканья или шиканье толпы, мы на короткое время становимся сами собой.

...«Вам надо было бы описать все то, что вы наблюдали во время своей практики», — сказал я.
«Ах, — ответила она, вороша кочергой поленья, — если бы вы видели столько горя, сколько пришлось увидеть мне, вы не захотели бы писать об этом книгу. Она получилась бы слишком грустной».
«Мне кажется, — прибавила она после долгого молчания, не выпуская из рук кочерги, — что только тот, кто никогда не страдал и не знает, что такое страдания, любит читать о них. Если бы я умела писать, я написала бы веселую книгу, такую, чтобы люди, читая ее, смеялись».

*
— Я устал от этой вечной болтовни о книгах, — сказал Джефсон, — от целых столбцов критики по поводу каждой написанной строчки, от бесконечных книг о книгах, от громких похвал и столь же громких порицаний, от бессмысленного преклонения перед прозаиком Томом, бессмысленной ненависти к поэту Дику и бессмысленных споров из-за драматурга Гарри. Во всем этом нет ни беспристрастных суждений, ни здравого смысла. Если послушать Верховных Жрецов Культуры, то можно подумать, что человек существует для литературы, а не литература для человека.
Нет. Мысль существовала до изобретения печатного станка, и люди, которые написали сто лучших книг, никогда их не читали. Книги занимают свое место в мире, но они не являются целью мироздания. Книги должны стоять бок о бок с бифштексом и жареной бараниной, запахом моря, прикосновением руки, воспоминанием о былых надеждах и всеми другими слагаемыми общего итога наших семидесяти лет. Мы говорим о книгах так, будто они — голоса самой жизни, тогда как они — только ее слабое эхо. Сказки прелестны как сказки, они ароматны, как первоцвет после долгой зимы, и успокаивают, как голоса грачей, замирающие с закатом солнца. Но мы больше не пишем сказок. Мы изготавливаем «человеческие документы» и анатомируем души.
А знаете, что напоминают мне все эти «психологические» исследования, которые сейчас в такой моде? Обезьяну, ищущую блох у другой обезьяны. И что в конце концов обнажаем мы своим прозекторским ножом? Человеческую природу или только более или менее грязное нижнее белье, скрывающее и искажающее эту природу?

Мы — марионетки, наряженные в маскарадные платья. Наши голоса — это голос невидимого хозяина балагана, и имя этому хозяину — «условность». Он дергает за нити, а мы отвечаем судорогами страсти или боли. Человек — это нечто вроде тех огромных длинных свертков, которые мы видим на руках у кормилиц. На вид это — масса тонких кружев, пушистого меха и нежных тканей, а где-то внутри, скрытый от взгляда всей этой мишурой, дрожит крохотный красный комочек человеческой жизни, который проявляет себя только бессмысленным плачем.
— На самом деле существует только одна повесть, — продолжал Джефсон после долгого молчания, скорее высказывая вслух свои собственные мысли, чем говоря со мной. — Мы сидим за своими письменными столами и думаем и думаем, и пишем и пишем, но повесть остается всегда одна и та нее. Люди рассказывали, и люди слушали ее уже много лет тому назад. Мы рассказываем ее друг другу сегодня и будем рассказывать ее друг другу тысячу лет спустя. И эта повесть такова: «Жили когда-то мужчина и женщина, и женщина любила мужчину». Мелкий критик будет кричать, что это старо, и требовать чего-нибудь поновее. Он полагает, подобно детям, что в нашем мире еще может быть что-то новое.

Джером К. Джером. «Как мы писали роман»