Tuesday, January 17, 2017

мизантропическое/ Thomas Kempis

Фома Кемпийский: «Чем больше я бываю среди людей, тем меньше чувствую себя человеком».

«Место перемените, а лучше вам не станет», – гласит «Подражание Христу» [католический богословский трактат Фомы Кемпийского].

Фома Кемпийский (Thomas Kempis, настоящее имя Томас Хамеркен или Хеммерляйн) (ок. 1380–1471), немецкий монах и священник, духовный воспитатель, предполагаемый автор книги О подражании Христу (De imitatione Christi). Латинский вариант его имени указывает на город Кемпен близ Дюссельдорфа, где он родился ок. 1380.
Фома получил образование в Девентере (Голландия), в школе братьев общинной жизни - религиозного общества, незадолго до этого созданного Геертом Гроотом. В возрасте 20 лет поступил в соседний монастырь в Зволле, основанный по инициативе Гроота в качестве своего рода духовного центра возглавляемого Гроотом движения. Здесь Фома почти безотлучно прожил до самой своей кончины в возрасте 92 лет.

Sunday, December 25, 2016

O. Henry forever

“The magi, as you know, were wise men — wonderfully wise men — who brought gifts to the Babe in the manger. They invented the art of giving Christmas presents. Being wise, their gifts were no doubt wise ones, possibly bearing the privilege of exchange in case of duplication. And here I have lamely related to you the uneventful chronicle of two foolish children in a flat who most unwisely sacrificed for each other the greatest treasures of their house. But in a last word to the wise of these days let it be said that of all who give gifts these two were the wisest. O all who give and receive gifts, such as they are wisest. Everywhere they are wisest. They are the magi.”

― O. Henry, The Gift of the Magi (1905)

О.Генри - Дары волхвов (1905)

Sunday, November 27, 2016

Reflections on mortality

Christopher Eric Hitchens (13 April 1949 – 15 December 2011) was an Anglo-American author, columnist, essayist, orator, religious and literary critic, social critic, and journalist; died of oesophageal cancer at 62.

“In one way, I suppose, I have been "in denial" for some time, knowingly burning the candle at both ends and finding that it often gives a lovely light. But for precisely that reason, I can't see myself smiting my brow with shock or hear myself whining about how it's all so unfair: I have been taunting the Reaper into taking a free scythe in my direction and have now succumbed to something so predictable and banal that it bores even me.”

The iconic writer and journalist, staunch atheist and namesake of the Hitch Slap openly ‘resisted’ (his preference to the word ‘battle’) cancer, and was refreshingly honest about his feelings on looking at death.

In the summer of 2010, during a promotional tour for Hitch-22, he was diagnosed with terminal oesophageal cancer, a disease that had killed his father at a much more advanced age.

He inhabited "Tumourville", as he called it, with rueful wit and little self-pity.
"In whatever kind of a 'race' life may be," he wrote, "I have abruptly become a finalist."

"To the dumb question 'Why me?', the cosmos barely bothers to return the reply, 'Why not?'" - source

“At a certain point, if you still have your marbles and are not faced with serious financial challenges, you have a chance to put your house in order. It’s a cliché, but it’s underestimated as an analgesic on all levels.”

Leonard Cohen (September 21, 1934 – November 7, 2016)

“I do not fear death. I had been dead for billions and billions of years before I was born, and had not suffered the slightest inconvenience from it.”
Mark Twain (November 30, 1835 – April 21, 1910)

“If you hang out at a hospital long enough you’ll see things that will remind that you had a lucky life. If you can see at all, you’ve had a lucky life. I don’t complain; I’m lucky. I’m getting near what my friend calls the ‘departure lounge’, but I’ve got a version of it that doesn’t hurt, so I may as well enjoy myself while I can.”

Clive James (born Vivian Leopold James, 7 October 1939), an Australian author, critic, broadcaster, poet, translator and memoirist

“Being the richest man in the cemetery doesn’t matter to me. Going to bed at night saying we’ve done something wonderful, that’s what matters to me”.

“Remembering that I'll be dead soon is the most important tool I've ever encountered to help me make the big choices in life. Because almost everything - all external expectations, all pride, all fear of embarrassment or failure - these things just fall away in the face of death, leaving only what is truly important.”

Steve Jobs (February 24, 1955 – October 5, 2011)

“I know it is coming, and I do not fear it, because I believe there is nothing on the other side of death to fear. I hope to be spared as much pain as possible on the approach path. I was perfectly content before I was born, and I think of death as the same state.”

One of the world’s most prolific film critics lived with cancer of the thyroid and salivary glands for 11 years – the disease cost him his lower jaw and his ability to eat and speak normally. But it couldn’t take away his pen and throughout his battle he faced the process with gratitude:
“What I am grateful for is the gift of intelligence, and for life, love, wonder, and laughter. You can't say it wasn't interesting. My lifetime's memories are what I have brought home from the trip. I will require them for eternity no more than that little souvenir of the Eiffel Tower I brought home from Paris.”

Roger Joseph Ebert (June 18, 1942 – April 4, 2013) was an American film critic and historian, journalist, screenwriter, and author.

“I don’t have a problem with ageing - in fact, I embrace that aspect of it. And am able to and obviously am going to be able to quite easily … it doesn’t faze me at all. It’s the death part that’s really a drag...life is a finite thing.”

David Bowie (8 January 1947 – 10 January 2016)

Talking to the BBC, longtime friend Brian Eno shared his last correspondence with Bowie before he died,
“I received an email from him seven days ago...It ended with this sentence: ‘Thank you for our good times, Brian. they will never rot’. And it was signed ‘Dawn’. I realise now he was saying goodbye.”

source: Reflections on mortality from the greats

Sunday, October 30, 2016

I lucked into childlessness

"Confession: When strangers ask my husband and me if we’re having children (and they often do) we sometimes lie. I’d say that it’s mostly for their sake, but it’s really because we’ve come to dread the reaction. If we say that we’re undecided (lie), some people give us their best go at convincing us to join their team. If we tell the truth—that we’re childfree and happy—I often feel as if I’ve offended someone."

I was only 26. There was plenty of time for me to come around to feeling the urge to have children. People assured me I would instinctually know when the time was right, and I believed them.

Fourteen years later, I still had no maternal instinct. Newly remarried and in no rush to make babies, I tried not to focus on this lack, fearing what it might say about me.

When I did focus on it, I couldn’t help but believe I suffered from some kind of psychopathology. Maybe struggling through my parents’ divorce when I was 10 had given me the impression that raising children was a marriage-killer. Maybe, as my therapist had theorized, my primal biological instincts were being overridden by low self-esteem, which led me to believe I didn’t deserve to have children.

I tentatively entered the birthing room, afraid that merely laying eyes on the baby would crush me. His mother was propped up slightly in bed, holding him.

“Can you take him for a while?” she said, lifting the baby toward Brian’s 20-something nephew. She winced with every micro-movement.

He scooped the baby up to his chest and proceeded to lose himself in what I imagined to be the all-consuming new-parent love I had always heard about.

I stared. He noticed me staring.

“You want to hold him?” he asked, extending his arms.

I was terrified. I hadn’t held many newborns. This one looked so fragile.

“Hmm,” I said, pretending to consider the offer. “I’m not sure I know how to hold him the right way.”

“It’s not that complicated,” he snapped. All-consuming love or no, he’d been up 36 hours and was clearly hoping I would give him a break.

I took a deep breath and stepped forward. I lifted my hands.

Then — pfffffft.

“Did he just pass gas?” I blurted, retreating almost involuntarily.

“He probably did a little more than that,” his father said.

“Do we need to change him again?” his mother said with a whine.

I was viscerally repelled and at the same time felt horrible about it. I didn’t know which was worse: how repelled I felt or how disgusted I was with myself for feeling that way. Regardless, I was governed by my overwhelming aversion to holding that gassy little creature.

“I’m so sorry,” I said. “I can’t do this.”

I cried again on the ride home.

Heading to the hospital, the triggering thought had been, “I’ll probably never have this.” Heading back, it was, “I’ll probably never want this,” and the sense it signaled something fundamentally wrong with me.

My gynecologist focused on my pain instead of our fertility. She sent me to see a few uterine specialists, who all agreed: I had adenomyosis, a condition in which the uterine lining penetrates other layers of the uterus. It usually develops in women over 35, and it’s benign, but can cause severe pain and intense bleeding during menstruation. It doesn’t mean a woman can’t get pregnant, but doctors say a hysterectomy is the only way to cure the pain completely.

Some part of me expected to fall apart when I heard those words. Instead, I felt myself relax. It was as if I had been granted a reprieve from some difficult, looming test, like the SAT. Or it was as if I had been given a doctor’s note: “Please excuse Sari from procreating, as she is in no way built for it.”

I probably didn’t have to ask Brian how he felt about it, because I recognized the look of relief that washed across his face the moment the doctor delivered the news. But I asked anyway. Often. Our script:

“So, you’re O.K. with us not having kids?”

“I’m so O.K. with it.”

“You’re not going to want to adopt?”

“No, this feels right. This is us.”

People sometimes commend me on how “brave” it was for us to not have children. I laugh, because to my mind, I arrived at it in just about the most cowardly way: I lucked into childlessness (if having a defective uterus can be considered luck). Deep down I didn’t want to have children, but I kept limping toward motherhood anyway, because I thought I should want them until, in the end, my anatomy dictated my destiny.
I wish it hadn’t taken a serious medical condition for me to feel permitted to embrace not wanting children. I hope that in future generations, more women will feel free to be childless without feeling they need a doctor’s note.

extracts; source

Thursday, October 13, 2016

музыка не может спасти мир/ Bob Dylan, from interviews

Боб Дилан - из интервью:

Я не считаю себя поэтом, потому что мне не нравится это слово — поэт. Считайте меня гимнастом на трапеции.

Стать заметной персоной — это тяжелая ноша. Христа распяли потому, что он стал слишком заметен. Так что я всегда предпочитаю исчезать.

Я никогда не хотел стать пророком или спасителем. Возможно, я хотел стать Элвисом. Я очень легко представляю себя на его месте. Но пророком — нет, никогда.

Когда я впервые услышал Элвиса, я понял, что никогда не буду ни на кого работать, и никто никогда не будет моим начальником. Я услышал его и почувствовал себя так, будто вырвался из тюрьмы.

Однажды меня спросили, помню ли я тот день, когда Гитлер покончил с собой. А я даже не помню, что когда-то был ребенком.

Я из Миннесоты. Это место, где ничего не происходит. Я не буду врать и говорить, что свалил оттуда, потому что собирался посмотреть мир или собирался покорить его. Слушайте, я просто свалил оттуда, и когда я сделал это, я думал только об одном: мне надо выбраться и никогда не возвращаться.

Мой отец оставил мне немного, почти ничего. Как вы знаете, он был очень простым человеком, и все, что у меня осталось — это его слова. Однажды он сказал мне: «Сын, ты ведь знаешь, что в этой жизни очень легко замараться так, что даже твои отец и мать отвернутся от тебя. Поэтому помни: если такое случится, единственным, кто продолжит верить в твою возможность исправиться, будет Господь Бог».

Я довольно далеко отошел от веры. Потому что вера заставляет тебя постоянно чувствовать себя виноватым.

Люди редко делают то, во что верят. Гораздо чаще они делают то, что удобно в данной ситуации, а потом жалеют об этом.

Если ты хочешь найти кого-то, кому можно верить, прекрати обманывать себя.

Политики всегда порождают больше проблем, чем способны решить.

Когда я смотрю новости, я понимаю: миром правят те, кто никогда не слушает музыку.

Война сегодня ведется везде. Иногда мне кажется, что война идет даже на задних дворах.

Мораль и политика слишком далеки друг от друга.

Ненавижу болтовню про равенство. Единственное, в чем люди равны — так это в том, что все они когда-нибудь умрут.

Если разобраться, я не написал ни одной политической песни. Потому что музыка не может спасти мир.

За всю свою жизнь я написал лишь четыре песни, но эти четыре песни я написал миллион раз.

Я не чувствую никакой ответственности за тех, кто называет себя моими поклонниками. Я чувствую ответственность только за то, что я создаю, а созданием поклонников я не занимаюсь.

Все что я могу — это быть самим собой перед теми людьми, для которых я играю, не заигрывать с ними, и не называть себя Великим Борцом или Великим Любовником или Великим Мальчиком-гением. Я ни то, ни другое и ни третье, и я никого не хочу вводить в заблуждение. Пусть этим занимаются на Мэдисон-авеню (нью-йоркская улица, на которой традиционно располагаются офисы рекламных компаний. — Esquire), ведь продавать — это их дело.

Чтобы быть поэтом совсем не обязательно постоянно что-то писать. Некоторые люди всю жизнь работают на автозаправке — и они поэты.

Меня разочаровывает и лишает сил — наблюдать, как современные молодые люди ходят по улицам со своими мобильными телефонами и айподами в руках, с головы до ног погруженные в файлы и видеоигры. Все это лишает их личности, не дает им настроиться на волны реальной жизни. Конечно, они свободны и могут делать все, что им хочется (если тут вообще можно говорить о свободе). Но ведь свобода дается недешево, и я надеюсь, они смогут это понять раньше, чем растратят свои жизни на всякую электронную чушь.

Я не думаю, что я живу вне современного мира. Просто чуть в стороне


Friday, October 07, 2016

люди и здесь живут /One Day in the Life of Ivan Denisovich - Solzhenitsyn

...слова его первого бригадира Кузёмина — старый был лагерный волк, сидел к девятьсот сорок третьему году уже двенадцать лет и своему пополнению, привезенному с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал:
— Здесь, ребята, закон — тайга. Но люди и здесь живут. В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму ходит стучать.

И ночью не угрелся. Сквозь сон чудилось — то вроде совсем заболел, то отходил маленько. Все не хотелось, чтобы утро. Но утро пришло своим чередом.

Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху. А иначе б давно все подохли, дело известное.

Там, за столом, еще ложку не окунумши, парень молодой крестится. Бендеровец, значит, и то новичок: старые бендеровцы, в лагере пожив, от креста отстали. А русские — и какой рукой креститься, забыли.

Одна радость в баланде бывает, что горяча, но Шухову досталась теперь совсем холодная. Однако он стал есть ее так же медленно, внимчиво. Уж тут хоть крыша гори — спешить не надо. Не считая сна, лагерник живет для себя только утром десять минут за завтраком, да за обедом пять, да пять за ужином.

Самое сытное время лагернику — июнь: всякий овощ кончается и заменяют крупой. Самое худое время — июль: крапиву в котел секут.

В любой рыбе ел он все: хоть жабры, хоть хвост, и глаза ел, когда они на месте попадались, а когда вываривались и плавали в миске отдельно — большие рыбьи глаза, — не ел. Над ним за то смеялись.

От работы лошади дохнут. Это понимать надо. Ухайдакался бы сам на каменной кладке — небось бы тихо сидел.

Теплый зяблого разве когда поймет?

Вот этой минуты горше нет — на развод идти утром. В темноте, в мороз, с брюхом голодным, на день целый. Язык отнимается. Говорить друг с другом не захочешь.

Легкие деньги — они и не весят ничего, и чутья такого нет, что вот, мол, ты заработал. Правильно старики говорили: за что не доплатишь, того не доносишь.

Алешка смотрит на солнце и радуется, улыбка на губы сошла. Щеки вваленные, на пайке сидит, нигде не подрабатывает — чему рад? По воскресеньям всё с другими баптистами шепчется. С них лагеря, как с гуся вода. По двадцать пять лет вкатили им за баптистскую веру — неуж думают тем от веры отвадить?
Намордник дорожный, тряпочка, за дорогу вся отмокла от дыхания и кой-где морозом прихватилась, коркой стала ледяной. Шухов ее ссунул с лица на шею и стал к ветру спиной.

В лагерях Шухов не раз вспоминал, как в деревне раньше ели: картошку — целыми сковородами, кашу — чугунками, а еще раньше, по-без-колхозов, мясо — ломтями здоровыми. Да молоко дули — пусть брюхо лопнет. А не надо было так, понял Шухов в лагерях. Есть надо — чтоб думка была на одной еде, вот как сейчас эти кусочки малые откусываешь, и языком их мнешь, и щеками подсасываешь — и такой тебе духовитый этот хлеб черный сырой. Чтó Шухов ест восемь лет, девятый? Ничего. А ворочает? Хо-го!

Сенька Клевшин — он тихий, бедолага. Ухо у него лопнуло одно, еще в сорок первом. Потом в плен попал, бежал три раза, излавливали, сунули в Бухенвальд. В Бухенвальде чудом смерть обминул, теперь отбывает срок тихо. Будешь залупаться, говорит, пропадешь.

Алексей лицо в ладони окунул, молчит. Молитвы читает.

Когда задует в местности здешней буран, так не то что на работу не ведут, а из барака вывести боятся: от барака до столовой если веревку не протянешь, то и заблудишься. Замерзнет арестант в снегу — так пес его ешь. А ну-ка убежит? Случаи были. Снег при буране мелочкий-мелочкий, а в сугроб ложится, как прессует его кто. По такому сугробу, через проволоку переметанному, и уходили. Недалеко, правда.

Кажется, чего бы зэку десять лет в лагере горбить? Не хочу, мол, да и только. Волочи день до вечера, а ночь наша. Да не выйдет. На то придумана — бригада. Да не такая бригада, как на воле, где Иван Иванычу отдельно зарплата и Петру Петровичу отдельно зарплата. В лагере бригада — это такое устройство, чтоб не начальство зэков понукало, а зэки друг друга. Тут так: или всем дополнительное, или все подыхайте. Ты не работаешь, гад, а я из-за тебя голодным сидеть буду? Нет, вкалывай, падло! А еще подожмет такой момент, как сейчас, тем боле не рассидишься. Волен не волен, а скачи да прыгай, поворачивайся. Если через два часа обогревалки себе не сделаем — пропадем тут все на хрен.

А тебе — хлеба двести грамм лишних в вечер. Двести грамм жизнью правят. На двести граммах Беломорканал построен.

Шухов поднял голову на небо и ахнул: небо чистое, а солнышко почти к обеду поднялось. Диво дивное: вот время за работой идет! Сколь раз Шухов замечал: дни в лагере катятся — не оглянешься. А срок сам — ничуть не идет, не убавляется его вовсе.

Шухов срок кончает. Самому-то Кильдигсу двадцать пять дали. Это полоса была раньше такая счастливая: всем под гребенку десять давали. А с сорок девятого такая полоса пошла — всем по двадцать пять, невзирая. Десять-то еще можно прожить, не околев, — а ну, двадцать пять проживи?!

А было вот как: в феврале сорок второго года на Северо-Западном окружили их армию всю, и с самолетов им ничего жрать не бросали, а и самолетов тех не было. Дошли до того, что строгали копыта с лошадей околевших, размачивали ту роговицу в воде и ели. И стрелять было нечем. И так их помалу немцы по лесам ловили и брали.
[см. также: Николай Никулин «Воспоминания о войне»]

Кто кого сможет, тот того и гложет.

— Нет, батенька, — мягко этак, попуская, говорит Цезарь, — объективность требует признать, что Эйзенштейн гениален. «Иоанн Грозный» — разве это не гениально? Пляска опричников с личиной! Сцена в соборе!
— Кривлянье! — ложку перед ртом задержа, сердится Х-123. — Так много искусства, что уже и не искусство. Перец и мак вместо хлеба насущного! И потом же гнуснейшая политическая идея — оправдание единоличной тирании. Глумление над памятью трех поколений русской интеллигенции!
(Кашу ест ротом бесчувственным, она ему не впрок.)
— Но какую трактовку пропустили бы иначе?...
— Ах, пропустили бы?! Так не говорите, что гений! Скажите, что подхалим, заказ собачий выполнял. Гении не подгоняют трактовку под вкус тиранов!
— Но слушайте, искусство — это не что, а как.
Подхватился Х-123 и ребром ладони по столу, по столу: — Нет уж, к чертовой матери ваше «как», если оно добрых чувств во мне не пробудит!

Запасливый лучше богатого.

Перекрестился я и говорю: «Все ж ты есть, Создатель, на небе. Долго терпишь да больно бьешь».

...лучше Сеньке Клевшину оставить. Он и не слышит, чего там бригадир рассказывает, сидит, горюня, перед огнем, набок голову склоня.

[Бригадир] Рассказывает без жалости, как не об себе:
...А билетов, кто помнит, и за деньги не купить было, не то что без денег. Все привокзальные площади мужицкими тулупами выстланы. Там же с голоду и подыхали, не уехав. Билеты известно кому выдавали — ГПУ, армии, командировочным. На перрон тоже не было ходу: в дверях милиция, с обех сторон станции охранники по путям бродят. Солнце холодное клонится...
Трясемся, свет погасили и на пол сели под стенку, а то активисты по деревне ходили и в окна заглядывали.

Кто два дела руками знает, тот еще и десять подхватит.

Кажется, и бригадир велел — раствору не жалеть, за стенку его — и побегли. Но так устроен Шухов по-дурацкому, и никак его отучить не могут: всякую вещь и труд всякий жалеет он, чтоб зря не гинули.

— У нас так говорили: старый месяц Бог на звезды крошит.
— Вот дикари! Месяц на звезды крошит — зачем?
— Ну, чего не понять! — Шухов пожал плечами. — Звезды-те от времени падают, пополнять нужно.

Уговаривает Цезарь кавторанга:
— Например, пенсне на корабельной снасти повисло, помните?
— М-да... — Кавторанг табачок покуривает.
— Или коляска по лестнице — катится, катится.
— Да... Но морская жизнь там кукольная.
— Видите ли, мы избалованы современной техникой съемки...
— Офицеры все до одного мерзавцы...
— Исторически так и было!
— А кто ж их к бой водил?... Потом и черви по мясу прямо как дождевые ползают. Неужели уж такие были?
— Но более мелких средствами кино не покажешь!
— Думаю, это б мясо к нам в лагерь сейчас привезли вместо нашей рыбки говённой, да не мóя, не скребя, в котел бы ухнули, так мы бы...

Шпионить и дурак может. У шпиона жизнь чистая, веселая. А попробуй в каторжном лагере оттянуть десяточку на общих!

(Утром только этим зэки и спасаются, что на работу тянутся медленно. Кто быстро бегает, тому сроку в лагере не дожить — упарится, свалится.)

Кто арестанту главный враг? Другой арестант. Если б зэки друг с другом не сучились, не имело б над ними силы начальство.
Еще один такой жим по второй варежке — и он горел в карцер на триста грамм в день, и горячая пища только на третий день. Сразу он представил, как ослабеет там, оголодает и трудно ему будет вернуться в то жилистое, не голодное и не сытое состояние, что сейчас.
И тут же он остро, возносчиво помолился про себя: «Господи! Спаси! Не дай мне карцера!»
[…] Бежал он легкий, земли не чувствуя, и не помолился еще раз, с благодарностью, потому что некогда было, да уже и некстати.

Стоят в очереди с торбочками, с мешочками. Там, за дверью (сам Шухов в этом лагере еще ни разу не получал, но по разговорам), вскрывают ящик посылочный топориком, надзиратель все своими руками вынимает, просматривает. Что разрежет, что переломит, что прощупает, пересыплет. Если жидкость какая, в банках стеклянных или жестяных, откупорят и выливают тебе, хоть руки подставляй, хоть полотенце кулечком. А банок не отдают, боятся чего-то. Если из пирогов, сладостей подиковинней что или колбаса, рыбка, так надзиратель и откусит. (А качни права попробуй — сейчас придерется, чтó запрещено, а чтó не положено — и не выдаст. С надзирателя начиная, кто посылку получает, должен давать, давать и давать.) А когда посылку кончат шмонать, опять же и ящика посылочного не дают, а сметай себе все в торбочку, хоть в полу бушлатную — и отваливай, следующий. Так заторопят иного, что он и забудет чего на стойке. За этим не возвращайся. Нету.

Цезарь Шухову улыбнулся и сразу же с чудаком в очках, который в очереди все газету читал:
— Аа-а! Петр Михалыч!
И — расцвели друг другу, как маки.
Тот чудак: — А у меня «Вечерка» свежая, смотрите! Бандеролью прислали.
— Да ну?! — И суется Цезарь в ту же газету. А под потолком лампочка слепенькая-слепенькая, чего там можно мелкими буквами разобрать?
— Тут интереснейшая рецензия на премьеру Завадского!...
Они, москвичи, друг друга издаля чуют, как собаки. И, сойдясь, все обнюхиваются, обнюхиваются по-своему. И лопочут быстро-быстро, кто больше слов скажет. И когда так лопочут, так редко русские слова попадаются, слушать их — все равно как латышей или румын.

Быстрометчив Хромой и в темноте в спину опознает — того не ударит, кто ему самому в морду даст. Прибитых бьет. Шухова раз гвозданул.

Брюхо — злодей, старого добра не помнит, завтра опять спросит.

Шухов доедал свою баланду […]
...он заметил, как прямо через стол против него освободилось место и сел старик высокий Ю-81. Он был, Шухов знал, из 64-й бригады, а в очереди в посылочной слышал Шухов, что 64-я-то и ходила сегодня на Соцгородок вместо 104-й и целый день без обогреву проволоку колючую тянула — сама себе зону строила. Об этом старике говорили Шухову, что он по лагерям да по тюрьмам сидит несчетно, сколько советская власть стоит, и ни одна амнистия его не прикоснулась, а как одна десятка кончалась, так ему сразу новую совали. Теперь рассмотрел его Шухов вблизи. Изо всех пригорбленных лагерных спин его спина отменна была прямизною, и за столом казалось, будто он еще сверх скамейки под себя что подложил. На голове его голой стричь давно было нечего — волоса все вылезли от хорошей жизни. Глаза старика не юрили вслед всему, что делалось в столовой, а поверх Шухова невидяще уперлись в свое. Он мерно ел пустую баланду ложкой деревянной, надщербленной, но не уходил головой в миску, как все, а высоко носил ложки ко рту. Зубов у него не было ни сверху, ни снизу ни одного: окостеневшие десны жевали хлеб за зубы. Лицо его все вымотано было, но не до слабости фитиля-инвалида, а до камня тесаного, темного. И по рукам, большим, в трещинах и черноте, видать было, что немного выпадало ему за все годы отсиживаться придурком. А засело-таки в нем, не примирится: трехсотграммовку свою не ложит, как все, на нечистый стол в росплесках, а — на тряпочку стираную.

Сами клали БУР, знает 104-я: стены там каменные, пол цементный, окошка нет никакого, печку топят — только чтоб лед со стенки стаял и на полу лужей стоял. Спать — на досках голых, если зубы не растрясешь, хлеба в день — триста грамм, а баланда — только на третий, шестой и девятый дни. Десять суток! Десять суток здешнего карцера, если отсидеть их строго и до конца, — это значит на всю жизнь здоровья лишиться. Туберкулез, и из больничек уже не вылезешь. А по пятнадцать суток строгого кто отсидел — уж те в земле сырой. Пока в бараке живешь — молись от радости и не попадайся.

...проходи на мороз, кто дурней, а мы и тут побудем. И так целый день на морозе, да сейчас лишних десять минут мерзнуть? Дураков, мол, нет. Подохни ты сегодня, а я завтра!

«Волчье солнышко» — так у Шухова в краю ино месяц в шутку зовут. Высоко месяц вылез! Еще столько — и на самом верху будет! Небо белое, аж с сузеленью, звезды яркие да редкие. Снег блестит...

Стелиться Шухову дело простое: одеяльце черноватенькое с матраса содрать, лечь на матрас (на простыне Шухов не спал, должно, с сорок первого года, как из дому; ему чудно даже, зачем бабы простынями занимаются, стирка лишняя), голову — на подушку стружчатую, ноги — в телогрейку, сверх одеяла — бушлат; и: слава тебе, Господи, еще один день прошел!

Услышал Алешка, как Шухов вслух Бога похвалил, и обернулся.
— Ведь вот, Иван Денисович, душа-то ваша просится Богу молиться. Почему ж вы ей воли не даете, а?
Покосился Шухов на Алешку. Глаза, как свечки две, теплятся. Вздохнул.
— Потому, Алешка, что молитвы те, как заявления, или не доходят, или «в жалобе отказать».
— Вот потому, Иван Денисыч, что молились вы мало, плохо, без усердия, вот потому и не сбылось по молитвам вашим. Молитва должна быть неотступна! И если будете веру иметь, и скажете этой горе — перейди! — перейдет.
Усмехнулся Шухов и еще одну папиросу свернул. Прикурил у эстонца.
— Брось ты, Алешка, трепаться. Не видал я, чтобы горы ходили. Ну, признаться, и гор-то самих я не видал. А вы вот на Кавказе всем своим баптистским клубом молились — хоть одна перешла?
Тоже горюны: Богу молились, кому они мешали? Всем вкруговую по двадцать пять сунули. Потому пора теперь такая: двадцать пять, одна мерка.
— А мы об этом не молились, Денисыч, — Алешка внушает.
Перелез с евангелием своим к Шухову поближе, к лицу самому.
— Из всего земного и бренного молиться нам Господь завещал только о хлебе насущном: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь!»
— Пайку, значит?
— […] Молиться надо о духовном: чтоб Господь с нашего сердца накипь злую снимал...

— Зачем ты мне о попе? Православная церковь от евангелия отошла. Их не сажают или пять лет дают, потому что вера у них не твердая.

— Вишь, Алешка, — Шухов ему разъяснил, — у тебя как-то ладно получается: Христос тебе сидеть велел, за Христа ты и сел. А я за что сел? За то, что в сорок первом к войне не приготовились, за это? А я при чем?

Александр Солженицын «Один день Ивана Денисовича»

Sunday, September 25, 2016

нравственное чувство тошноты/ Leo Tolstoy - Resurrection (1899)

Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем. Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети.

[становой, 50-летний старик, стал приставать к ней...]

Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой – рабскую покорность высшим себя начальникам.

С Нехлюдовым не раз уже случалось в жизни то, что он называл «чисткой души». Чисткой души называл он такое душевное состояние, при котором он вдруг, после иногда большого промежутка времени, сознав замедление, а иногда и остановку внутренней жизни, принимался вычищать весь тот сор, который, накопившись в его душе, был причиной этой остановки.

И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно все то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу. Никому из присутствующих не приходило в голову того, что все, что совершалось здесь, было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого все это делалось. Никому в голову не приходило того, что золоченый крест с эмалевыми медальончиками на концах, который вынес священник и давал целовать людям, был не что иное, как изображение той виселицы, на которой был казнен Христос именно за то, что Он запретил то самое, что теперь Его именем совершалось здесь. Никому в голову не приходило, что те священники, которые воображают себе, что в виде хлеба и вина они едят тело и пьют кровь Христа, действительно едят тело и пьют кровь Его, но не в кусочках и в вине, а тем, что не только соблазняют тех «малых сих», с которыми Христос отождествлял себя, но и лишают их величайшего блага и подвергают жесточайшим мучениям, скрывая от людей то возвещение блага, которое Он принес им.

Накануне был первый теплый весенний дождь. Везде, где не было мостовой, вдруг зазеленела трава; березы в садах осыпались зеленым пухом, и черемуха и тополя расправляли свои длинные пахучие листья, а в домах и магазинах выставляли и вытирали рамы.

[Только ближе подойдя к людям, точно как мухи насевшим на сахар, прилепившимся к сетке, делившей комнату...]

Когда Нехлюдов понял, что он должен будет говорить в этих условиях, в нем поднялось чувство возмущения против тех людей, которые могли это устроить и соблюдать. Ему удивительно было, что такое ужасное положение, такое издевательство над чувствами людей никого не оскорбляло. И солдаты, и смотритель, и посетители, и заключенные делали все это так, как будто признавая, что это так и должно быть. Нехлюдов пробыл в этой комнате минут пять, испытывая какое-то странное чувство тоски, сознанья своего бессилья и разлада со всем миром; нравственное чувство тошноты, похожее на качку на корабле, овладело им.

Всякому человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность важною и хорошею. И потому, каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею.

Войдя в его великолепную квартиру собственного дома с огромными растениями и удивительными занавесками в окнах и вообще той дорогой обстановкой, свидетельствующей о дурашных, то есть без труда полученных деньгах, которая бывает только у людей неожиданно разбогатевших, Нехлюдов застал в приемной дожидающихся очереди просителей.

[слышались те же, как и в тот раз]

...на него с особенной силой нашло то смешанное чувство любопытства, тоски, недоумения и нравственной, переходящей почти в физическую, тошноты, которое и прежде, но никогда с такой силой не охватывало его.

...в другом углу висел, – всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, – большой образ Христа.

Одно из самых обычных и распространенных суеверий то, что каждый человек имеет одни свои определенные свойства, что бывает человек добрый, злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и т. д. Люди не бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умен, чем глуп, чаще энергичен, чем апатичен, и наоборот; но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он добрый или умный, а про другого, что он злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно. Люди как реки: вода во всех одинакая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем непохож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки.

Погода была пасмурная. С утра шел тихий, без ветра, теплый дождичек, висевший капельками на листьях, на сучьях, на траве. В окне стоял, кроме запаха зелени, еще запах земли, просящей дождя.

[пришли в яблочный сад под яблони...
...потные, покрасневшие люди с одуренными лицами.
...то, что для того, чтобы делать то, что теперь одно занимало...]

...невольно поддавался тому легкомысленному и безнравственному тону, который царствовал в этом кружке. Он это испытал уже у тетушки Катерины Ивановны. Он уже нынче утром, говоря с нею о самых серьезных вещах, впадал в шуточный тон. Вообще Петербург, в котором он давно не был, производил на него свое обычное, физически подбадривающее и нравственно притупляющее впечатление: все так чисто, удобно, благоустроенно, главное – люди так нравственно нетребовательны, что жизнь кажется особенно легкой.

...он нашел в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчетливых и строгих. «Как их много, как ужасно их много, и какие они сытые, какие у них чистые рубашки, руки, как хорошо начищены у всех сапоги, и кто это все делает? И как им всем хорошо в сравнении не только с острожными, но и с деревенскими», – опять невольно думал он.

...все это было ничто в сравнении с тем, что я почувствовала, когда поняла, что я перестала быть человеком и стала вещью. Я хочу проститься с дочкой – мне говорят, чтобы я шла и садилась на извозчика. Я спрашиваю, куда меня везут, – мне отвечают, что я узнаю, когда привезут. Я спрашиваю, в чем меня обвиняют, – мне не отвечают. Когда меня после допроса раздели, одели в тюремное платье за номером, ввели под своды, отперли двери, толкнули туда, и заперли на замок, и ушли, и остался один часовой с ружьем, который ходил молча и изредка заглядывал в щелку моей двери, – мне стало ужасно тяжело.

Он вспоминал слова американского писателя Торо, который, в то время как в Америке было рабство, говорил, что единственное место, приличествующее честному гражданину в том государстве, в котором узаконивается и покровительствуется рабство, есть тюрьма.

С ним случилось то, что всегда случается с людьми, обращающимися к науке не для того, чтобы играть роль в науке: писать, спорить, учить, а обращающимися к науке с прямыми, простыми, жизненными вопросами; наука отвечала ему на тысячи разных очень хитрых и мудреных вопросов, имеющих связь с уголовным законом, но только не на тот, на который он искал ответа. Он спрашивал очень простую вещь; он спрашивал: зачем и по какому праву одни люди заперли, мучают, ссылают, секут и убивают других людей, тогда как они сами точно такие же, как и те, которых они мучают, секут, убивают? А ему отвечали рассуждениями о том, есть ли у человека свобода воли, или нет. Можно ли человека по измерению черепа и проч. признать преступным, или нет? Какую роль играет наследственность в преступлении? Есть ли прирожденная безнравственность? Что такое нравственность? Что такое сумасшествие? Что такое вырождение? Что такое темперамент? Как влияют на преступление климат, пища, невежество, подражание, гипнотизм, страсти? Что такое общество? Какие его обязанности? и проч., и проч. Рассуждения эти напоминали Нехлюдову полученный им раз ответ от маленького мальчика, шедшего из школы. Нехлюдов спросил мальчика, выучился ли он складывать. «Выучился», – отвечал мальчик. «Ну, сложи: лапа». – «Какая лапа – собачья?» – с хитрым лицом ответил мальчик. Точно такие же ответы в виде вопросов находил Нехлюдов в научных книгах на свой один основной вопрос.

[Стояли тяжелые июльские жары.]

...ковать железо без любви; но с людьми нельзя обращаться без любви, так же как нельзя обращаться с пчелами без осторожности. Таково свойство пчел. Если станешь обращаться с ними без осторожности, то им повредишь и себе. То же и с людьми. И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой. Правда, что человек не может заставить себя любить, как он может заставить себя работать, но из этого не следует, что можно обращаться с людьми без любви, особенно если чего-нибудь требуешь от них. Не чувствуешь любви к людям – сиди смирно, – думал Нехлюдов, обращаясь к себе, – занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми.

Симонсон, в гуттаперчевой куртке и резиновых калошах, укрепленных сверх шерстяных чулок бечевками (он был вегетарианец и не употреблял шкур убитых животных), был тоже на дворе, дожидаясь выхода партии. Он стоял у крыльца и вписывал в записную книжку пришедшую ему мысль. Мысль заключалась в следующем: «Если бы, – писал он, – бактерия наблюдала и исследовала ноготь человека, она признала бы его неорганическим существом. Точно так же и мы признали земной шар, наблюдая его кору, существом неорганическим. Это неверно».

Там он составил себе религиозное учение, определяющее всю его деятельность. Религиозное учение это состояло в том, что все в мире живое, что мертвого нет, что все предметы, которые мы считаем мертвыми, неорганическими, суть только части огромного органического тела, которое мы не можем обнять, и что поэтому задача человека, как частицы большого организма, состоит в поддержании жизни этого организма и всех живых частей его. И потому он считал преступлением уничтожать живое: был против войны, казней и всякого убийства не только людей, но и животных. По отношению к браку у него была тоже своя теория, состоявшая в том, что размножение людей есть только низшая функция человека, высшая же состоит в служении уже существующему живому. Он находил подтверждение этой мысли в существовании фагоцитов в крови. Холостые люди, по его мнению, были те же фагоциты, назначение которых состояло в помощи слабым, больным частям организма. Он так и жил с тех пор, как решил это, хотя прежде, юношей, предавался разврату. Он признавал себя теперь, так же как и Марью Павловну, мировыми фагоцитами. Любовь его к Катюше не нарушала этой теории, так как он любил платонически, полагая, что такая любовь не только не препятствует фагоцитной деятельности служения слабым, но еще больше воодушевляет к ней. Но кроме того, что нравственные вопросы он решал по-своему, он решал по-своему и большую часть практических вопросов.

Во всех трех домах теперь светились огни, как всегда, в особенности здесь, обманчиво обещая что-то хорошее, уютное в освещенных стенах.

[уже пожилым 35-летним человеком]

О будущей жизни он тоже никогда не думал, в глубине души нося то унаследованное им от предков твердое, спокойное убеждение, общее всем земледельцам, что как в мире животных и растений ничто не кончается, а постоянно переделывается от одной формы в другую – навоз в зерно, зерно в курицу, головастик в лягушку, червяк в бабочку, желудь в дуб, так и человек не уничтожается, но только изменяется. Он верил в это и потому бодро и даже весело всегда смотрел в глаза смерти и твердо переносил страдания, которые ведут к ней, но не любил и не умел говорить об этом.

– Неверов – это был такой человек, которых, как наш швейцар говорил, мало земля родит… Да… это был весь хрустальный человек, всего насквозь видно. Да… он не то что солгать – не мог притворяться. Не то что тонкокожий, он точно весь был ободранный, и все нервы наружу. Да… сложная, богатая натура, не такая… Ну, да что говорить!..

...Нехлюдов часто видал на переходах. Другой был мальчик лет десяти; он лежал между двумя арестантами и, подложив руку под щеку, спал на ноге одного из них.

Знать, что где-то далеко одни люди мучают других, подвергая их всякого рода развращению, бесчеловечным унижениям и страданиям, или в продолжение трех месяцев видеть беспрестанно это развращение и мучительство одних людей другими – это совсем другое. И Нехлюдов испытывал это. Он не раз в продолжение этих трех месяцев спрашивал себя: «Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?» Но люди (и их было так много) производили то, что его так удивляло и ужасало, с такой спокойной уверенностью в том, что это не только так надо, но что то, что они делают, очень важное и полезное дело, – что трудно было признать всех этих людей сумасшедшими; себя же сумасшедшим он не мог признать, потому что сознавал ясность своей мысли. И потому постоянно находился в недоумении.

– Никакой веры у меня нет. Потому никому я, никому не верю, окроме себе, – так же быстро и решительно ответил старик.
– Да как же себе верить? – сказал Нехлюдов, вступая в разговор. – Можно ошибиться.
– Ни в жизнь, – тряхнув головой, решительно отвечал старик.
– Так отчего же разные веры есть? – спросил Нехлюдов.
– Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят. И я людям верил и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться. И староверы, и нововеры, и субботники, и хлысты, и поповцы, и беспоповцы, и австрияки, и молокане, и скопцы. Всякая вера себя одна восхваляет. Вот все и расползлись, как кутята слепые. Вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино.

– Как Христа гнали, так и меня гонят. Хватают да по судам, по попам – по книжникам, по фарисеям и водят; в сумасшедший дом сажали. Да ничего мне сделать нельзя, потому я слободен. «Как, говорят, тебя зовут?» Думают, я звание какое приму на себя. Да я не принимаю никакого. Я от всего отрекся: нет у меня ни имени, ни места, ни отечества, – ничего нет. Я сам себе. Зовут как? Человеком. «А годов сколько?» Я, говорю, не считаю, да и счесть нельзя, потому что я всегда был, всегда и буду. «Какого, говорят, ты отца, матери?» Нет, говорю, у меня ни отца, ни матери, окроме Бога и земли. Бог – отец, земля – мать. «А царя, говорят, признаешь?» Отчего не признавать? он себе царь, а я себе царь. «Ну, говорят, с тобой разговаривать». Я говорю: я и не прошу тебя со мной разговаривать. Так и мучают.

И с Нехлюдовым случилось то, что часто случается с людьми, живущими духовной жизнью. Случилось то, что мысль, представлявшаяся ему сначала как странность, как парадокс, даже как шутка, все чаще и чаще находя себе подтверждение в жизни, вдруг предстала ему как самая простая, несомненная истина. Так выяснилась ему теперь мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтобы люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому не способными ни наказывать, ни исправлять других людей.

Лев Толстой «Воскресение»

Sunday, September 18, 2016

It's my body, my choice: Why millennials refuse to have kids

When it comes to the once-expected joy of parenthood, many millennials are shrugging and lackadaisically saying "NOPE."
After all, long gone are the days when sex was reproductive; where the natural progression after marriage is 2.5 thankless spawn and a white picket fence in suburban hell.

Today's copulating post-youths are much more interested in their careers and life goals than they are in raising from a larval stage a human money suck, and as a result, our [US] nation's birth rates are declining.

According to data from the Urban Institute, birth rates among women in their 20s have declined 15 percent between 2007 and 2012, and research from Pew uncovered a longer-term trend of people skirting parenthood — the number of blissfully child-less couples has doubled since 1970, with only about half of women ages 15-44 squeezing some out.

This trend worries some people, like your grandma, in part because there's still a undying taboo around with people (particularly women) who chose not to procreate. [No wonder: we live in an extremely pronatalist culture] Ladies who choose not to violently blast forth from their uteri a living person have been referred to as "shallow" and "self-absorbed cat ladies," and even the cool pope has said the decision not to reproduce is fundamentally "selfish."

Too bad millennials don't give a flying shit what the cool pope says, even if he did release a rap album.

So, in an effort to find out why so many of us are saying "piss off" to parenthood, we solicited some responses from our readers and friends. These responses are from all genders and sexual identities, and reveal that there's quite a plentiful grab-bag of reasons why none of us want little poop machines anymore.

1. We're poor as hell.

In case you haven't noticed, you have no money.
That would be because millennials are the highest-educated, worst-paid generation ever. We can't even crawl, bruised and bloody, out of our student debt holes, so how are we supposed to afford the lifetime of cash hemorrhaging having children entails?

In fact, many people we talked to specifically named their student loans as a reason for not being able to afford kids — a trend that doesn't seem to be going anywhere, if the total student debt of the Class of 2015 is to be believed.

2. Traffic and high rents make life miserable for the people that already exist.

The world's population is already out of control. Why add to the symptoms of overcrowding and environmental concerns? Adding more humans to the equations will only put further pressure on cities, the earth and worse — traffic, and we'd rather not be directly responsible for that. We'd rather be part of the solution, by learning to live with cleaner carbon footprints, sourcing food locally and using recycled materials, than be part of the problem.

"There are too many unwanted kids on the planet as is, and many of them are starving, underprivileged and have no resources. I don't want to contribute to that. I'd rather help kids that are already in need. I'm adopting if I ever decide I want kids. People don't understand how bad having a large population is."
- Aimee, 27

"I have to say my commitment to the environment is greater than my commitment to humanity. Without an environment, there can be no humanity. So, I'm keeping my pussy shut." - Heather, 24

"I think we need more motivated innovators compared to mindless repopulaters. There are enough people as it is. Look at Denver. You can't even get a studio apartment for less than $1,000. If I can't afford to live my life because overpopulation increases demand and therefore prices, what's my kid gonna do?" - Dante, 28

3. Pregnancy is ... not ... hot.

Even with all the medical technology we have, childbirth is a strenuous, excruciating, expensive physical ordeal. A huge amount of women just aren't into the idea of using their uteruses as an "incubator," and they don't want to be a food source for something that lives inside them. The idea seems parasitic in nature and altogether kind of gross.

"I'm in med school and I'm fine around blood and guts, but when it comes to labor and childbirth, I feel lightheaded and nauseous. I just can't. Not for me. I'd consider a test tube baby if I could afford it, but like I said, medical school." - Adelaide, 27

4. We'll fuck them up with terrible parenting.

Not all women are preprogrammed with maternal instincts, and not all men have an urge to spread their seed. Some of us are self-admittedly shitty human beings, and the worst thing we can imagine doing is repopulating society with mini versions of ourselves.

What's more, some of us don't even like kids. Cool parents, amiright?

"I have personally have never felt the "motherly instinct" that women speak of. I've never felt my "biological clock" ticking. I have had multiple encounters with children throughout life and it is always awkward and uncomfortable. If I feel that way, and I always do, I probably shouldn't raise one." - Brandy, 28

"Children always have irritated me to no end. You know that thing they do when they stare at you from over a restaurant booth or on the plane? I can't. The only time I enjoy children is when they are quiet, humble, intelligent beings, which is basically only when they're sleeping. I'm not charmed by them, so for me, the logical solution is to not have any of my own. My absolute biggest pet peeve is when other people expect me to think their shitty kid is cute. They look exactly the same as all other kids." - Ryan, 29

5. The world kinda sucks now.

Sometimes the decision to not be a parent is as simple as wanting to spare a child from having to live in a world of jerks and terrorism and disease and our increasingly shitty ways of communication. There are many times that we ourselves regret being born into the time we were, and we don't really see the global situation improving enough to want to raise our kids in it.

"Have you watched the news lately? That's exactly why I don't want kids." - Taylor, 23

"As I grow up myself, I realize more and more the kinds of shitty things people are capable of. Kidnapping and rape and bullying and terror and stalking and identity theft and ... I could go on. Having experienced a couple of these things myself, it would break my heart knowing I was bringing an innocent child into a world where all that was possible. I feel like I'd have a really hard time not sheltering them or not being overprotective." - Cammie, 26

"I'd rather spend my energy, time and money helping people that are already alive than spend those things on someone who doesn't exist yet." - Rachel, 32

6. We want careers. So sue us.

New research suggests the idea of "having it all" — both a family and your dream career — is an unattainable, bullshit myth. So, unsurprisingly, a ton of people we talked to cited the whole career vs. kids thing as a reason not to grow a human life inside their bodies. Many people worried children would keep them from achieving their highest potential.

"Every single person I know that's had kids in their 20s has given up their lives and careers to become a housewife or househusband. Even if both parents are working, one person always has to work less, or has to focus less on themselves and their dreams and aspirations. I've worked so hard to get where I am and given up so much to reach my goals that the idea of giving up even more to stay at home and reroute my life in a different direction for the next 18 years doesn't do it for me." - Kathryn, 28

7. Because these days, people have kids for selfish reasons.

Ever hear a person say "I want kids to see if I've really learned everything I've learned" or "I just want to see what kind of person I'd make"?
That's bullshit. Those are selfish, self-absorbed reasons to have a dependent human pupa.

Kids aren't personal experiments. They're not mirrors we can admire ourselves in. They're their own living, breathing people and they'll look how they look, learn what they learn, and be who they are regardless of us. If you can't accept that and you're only in it to see what part of yourself would be transmitted to a new human, please, wear a condom.

"People say it's selfish not to have kids, but I think it's selfish to have them. Think of all the overcrowding and disease and depleted resources we're already facing. To bring them into the world just so you can see what the hybrid of you and your partner would look like is so dumb." - Fiona, 24

"I think these days, with social media and selfie culture, people are so self-obsessed that they see children as another mirror they can see their own reflection in, or even as an accessory they can use to get Instagram likes. They're almost like cute little status symbols, but I don't ascribe to those beliefs. I don't think people are thinking about the future needs and wishes of their kids as much anymore ... instead they're thinking about what kind of self-image having kids will portray to others." - Gabe, 30

8. Because they're not going to fix anything.

So many idiotic people have kids because they're bored, their marriages have gone stale, or because they think it'll award them some sort of arbitrary social status. But kids're not going to fix your marriage or make you a better person, and again, those are selfish reasons to have a child.

"One of my friends just had a baby because she thought it'd make her boyfriend marry her. That's fucking crazy." - Tyler, 27

"My family has been putting so much pressure on my fiance and I to have kids because they're 'worried about what people will think if we don't.' I don't care what other people think. Other people are not going to dictate what I do with my body and what comes screaming and crying out of it. If my family, or society for that matter, rejects me because I don't conform to the life path they expect me to, then they're not people I care to associate with anyway." - Natasha, 25

9. We don't even need a reason; we just don't want them, so stop asking!

It's like if someone put a tuna fish sandwich in front of your face and was like "Here, ya want this?!"
Maybe. Some people love tuna. Others don't. Neither needs a reason why.

What we do with our bodies, careers and money are personal choices and no one's required to provide an explanation for why one way or the other.

"I can't really explain why. It just doesn't feel right. It doesn't feel like me, so why would I do it?" - Kyle, 27

"I don't want kids because I just don't. I shouldn't have to explain my reasoning, or even have a reason at all: it's my body, my choice." - Jalise, 31

- source
via Population Matters;
cartoon by Dan Piraro

Friday, September 02, 2016

История людей есть история всех недоразумений, что вышли у них с господом/ José Saramago - Cain

...нельзя со всей определенностью установить, какой же именно язык имелся в виду — то ли подвижный влажный мускул, болтающийся в ротовой полости, а порою и за ее пределами, орган болтания или же оно само, иначе называемое речью, даром что ее-то даром, к величайшему сожалению, господь и позабыл наделить чад своих...

Правда, что нет-нет, а вернее, да-да, то есть с очень высокой частотностью, да и говаривал адам еве: пошли спать, но рутина супружества, в данном случае осложненная и усугубленная неопытностью и незнанием новых позиций и положений, уже тогда оказалась гибельна, как вторжение жучков-древогрызов, подтачивающих стропила и балки. Поглядеть снаружи — лишь струйки пыли вытекают из крохотных, почти незаметных глазу отверстий, но внутри идет совсем другой процесс, и дайте срок — разрушится и рухнет то, что казалось незыблемым. Есть мнение, что рождение ребенка в подобных случаях может оказать благотворно одушевляющее действие если не на силу влечения, пресловутое либидо, каковое есть нечто химически значительно более сложное, нежели искусство пеленки менять, то, по крайней мере, на чувства, что, впрочем, тоже очень даже немало.
Что же касается господа и его спорадически наносимых визитов, то первый был предпринят с целью убедиться, что адам и ева сумели обустроить и наладить свой быт, второй — понять, удалось ли извлечь какую-либо пользу из сельского бытия, а третий — предупредить, что, мол, скоро не ждите, предстоит совершить обход других раёв, имеющихся в небесном пространстве. Он и в самом деле появился лишь много времени спустя, в тот неотмеченный летописями день, когда несчастную чету поперли из эдема за гнусное преступление, выразившееся в том, что супруги вкусили плода с древа познания добра и зла. Так никогда и не получил толкового объяснения этот эпизод, благодаря которому впервые было введено в обиход неведомое до тех пор понятие первородного греха. Во-первых, даже находящийся в самом зачаточном состоянии интеллект без труда поймет, что осведомленным быть — куда лучше, чем несведущим, особенно в таких тонких материях, как добро и зло, где всякий, сам того не зная, рискует поплатиться вечными муками ада, который, кстати, еще только предстоит изобрести. Во-вторых, буквально вопиет к небесам непредусмотрительность господа, ибо не захоти он, чтобы вкушали от сего плода, легко нашел бы средство противодействия, либо просто-напросто вообще не сажая дерево, либо посадив его где-нибудь в другом месте, либо обнеся изгородью из колючей проволоки. Ну а в-третьих, адам и ева познали свою наготу вовсе не потому, что нарушили божий запрет. Голее, как говорится, голого, в чем, хочется да нельзя добавить, мать родила, отправлялись они, с позволения сказать, спать, и ежели господь не обращал внимания на столь явное бесстыдство, виновата в этом та порой неисцелимо слепая родительская любовь, которая не дает нам заметить, что наши дети в сущности не лучше и не хуже всех прочих. Реплика по порядку ведения.

...вдобавок и голос у него сел и вставать не собирался.

Насчет того, что господь может, а чего не может, не нам с тобой судить. Но если так, надо заставить его объясниться и в первую очередь понять, по какой причине он нас сотворил, какую при этом цель преследовал. Ты с ума сошла.

Я думал, вы уже далеко отсюда. А куда ж нам идти, кругом пустыня, которую мы не знаем, дороги не видно, и за все эти дни не попалось нам ни одной живой души, спим в какой-то норе, едим траву, как и предрек господь, и нас с нее несет. Куда несет, удивился страж. Да не куда, а откуда, в лексиконе, которым снабдил нас господь, есть еще такие слова, как понос и расстройство желудка, может, тебе они больше придутся по вкусу, а значат они все, что человек не в силах удержать внутри себя всё дерьмо, что есть в нем.

На небесах тоже улыбаются, и много, но всегда — кротко, благостно и с легчайшим оттенком виноватости, словно просят извинения за свое блаженство, если к тамошнему времяпрепровождению можно применить это слово.

Говоришь как пишешь, заметил херувим, и адам возгордился похвалой, ибо никогда ничему не учился.

Зачем же господь сотворил нас, если уже имеются на свете другие люди. Ты ведь уже вроде должна была понять, что пути господни неисповедимы, но если я верно уловил смысл его недомолвок, это нечто вроде эксперимента. Как — вроде эксперимента, опять вскричал адам, над чем эксперимента, над нами, что ли.

Я желал испытать тебя. А кто ты такой, чтоб испытывать тех, кого сам же и создал. Я полновластный хозяин всего.

...уверяю тебя, будь я богом, твердил бы неустанно и ежедневно: Блаженны те, кто избирает мятеж, ибо их есть царство земное. Святотатствуем. Может быть, но не больше, чем ты, позволивший авелю умереть. Это ты его убил. Да, это правда, но я был лишь орудием, карающей десницей, приговор же вынес ты. Эта кровь не на мне, каин вправе был выбирать меж добром и злом, а если выбрал зло, заплатит за это. Тот, кто обчистил виноградник, виноват не больше того, кто стоял на стреме, сказал каин.

У адама с евой еще оставалась возможность родить сына взамен убитого, но поистине печальна участь людей, не имеющих в жизни иной цели, как воспроизводство потомства неведомо зачем и для чего. Чтобы род продолжить, возразят нам иные, те, кто верит в конечную цель, в последний резон, но малейшего понятия не имеют, каковы будут они, цель эта и резон, и никогда не спрашивают себя, во имя чего бы роду этому продолжаться, словно он и есть единственная и окончательная надежда вселенной.

Вопреки пословице, плакать над пролитым молоком — дело не столь уж бесполезное, а в известной степени даже и поучительное, ибо показывает нам, сколько легкомыслия содержится в тех или иных поступках человеческих, хотя, конечно, если уж разлили молоко, так тут ничего не попишешь, остается лишь затереть лужу...

Останусь здесь, вслух по своей привычке сказал каин, словно бы для того, чтобы успокоиться немного, хотя никто ему в эту минуту не угрожал...

Ночью не снилось ему кошмарных — да и никаких иных — снов, спал он так, как должен был бы по его представлениям спать камень, не наделенный совестью, ответственности своей не признающий и вины за собой не знающий, но первое, что сказал каин, пробудившись, было все же: Я убил своего брата. Будь на дворе иные времена, он, вероятно, принялся бы стенать, рыдать в отчаянии, быть может, колотить себя кулаками по голове и в грудь, но поскольку мир был таков, каков был, и торжественное открытие его состоялось, в сущности, совсем недавно, а потому очень многих слов, чтобы предпринять хотя бы первые попытки высказать, кто мы, еще не хватало, а какие были, оказывались не вполне удачны и уместны, то каин ограничился тем лишь, что принялся снова и снова повторять слова уже сказанные и повторял до тех пор, пока они, утратив всякий смысл, не превратились в набор нечленораздельных звуков, в бессвязное бормотание.

...все в свое время придет, ход прогресса, как будет признано несколько позднее, неудержим и фатально неизбежен как смерть. Или как жизнь.

...если судьба поджидает его здесь, то, сколь бы горькой ни оказалась она, а узнáется это, когда изменить что-либо уже слишком поздно, остается лишь встретить ее лицом к лицу.

Установилось молчание, которое, казалось, можно было потрогать руками.

...ложь — наихудший вид трусости.

Дорога идет то вверх, то вниз, и осел, который, по всему видно, незаслуженно носит это имя, обозначающее глупое упрямство, движется зигзагами, то туда, то сюда, и, можно предположить, он перенял этот гениальный трюк у мулов, превзошедших в совершенстве всю науку альпийских восхождений. Еще несколько шагов — и подъем окончен.

Но вот уж если кто рад по-настоящему, так это осел. Его, рожденного и взлелеянного на засушливых землях, вскормленного соломой и колючками, вспоенного строго отмеренными порциями воды, зрелище, явившееся очам, трогает до глубины души. И поистине жаль, что некому во всей округе истолковать движения его ушей, которыми он машет, как матрос — флажками, благо свод сигналов дарован ему природой, и в блаженстве своем даже не помышляет животное, что придет день, когда захочется изъяснить неизъяснимое, а оно, как всем известно, есть именно то, для чего средств выражения еще не придумано.

Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, исаака, и пойди в землю мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе. Да-да, вы прочли правильно, господь приказал аврааму принести в жертву собственного сына, и так обыденно и просто, как просят стакан воды, когда захотелось попить, из чего следует, что подобное вошло у него в привычку и, можно сказать, укоренилось. В соответствии с естественной человеческой логикой аврааму надлежало бы немедля послать его куда подальше, но этого не произошло. И наутро бесчеловечный отец встал пораньше, заседлал осла, наколол дров для жертвенного костра и отправился туда, куда было сказано господом, а с собой взял двух слуг и сына исаака.

И, придя на место, о котором сказал ему господь, авраам устроил там жертвенник, разложил дрова. Потом связал сына своего и положил его на жертвенник поверх дров. А потом достал нож, чтобы принести бедного мальчика в жертву, и уже собрался было перерезать ему горло, но тут почувствовал, как кто-то удержал его руку, и тотчас услышал чей-то голос: Что ж ты делаешь, сволочь старая, родного сына собрался убить да сжечь, дело известное, начинается с агнца, а кончается тем, кого ты должен любить больше всего на свете.

Поздно, повторил каин. Лучше поздно, чем никогда, ответил ангел надменно и так, будто изрекал неоспоримую истину. Ты ошибаешься, никогда — это не противоположность поздно, противоположность поздно — слишком поздно, возразил каин.

...и я, признаться, не понимаю, как будут благословлены все народы земли за то лишь, что авраам повиновался нелепому приказу.

...вопрошает исаак: Скажи, отец, что плохого я тебе сделал, что ты хотел убить меня, сына твоего, единственного твоего. Ничего плохого ты не сделал. За что ж тогда ты собирался перерезать мне глотку, как годовалому ягненку, и не случись поблизости тот человек, дай бог ему здоровья, что удержал твою руку, ты бы сейчас вез домой мое бездыханное тело. Замысел принадлежит господу, который желал испытать. Что испытать. Крепок ли я в вере, покорен ли его воле. Да что же это за господь, который приказывает отцу убить родного сына. Это наш с тобой господь, господь наших предков, господь, что уже был здесь, когда мы появились на свет. А если у него будет сын, он что, его тоже пошлет на смерть, осведомился исаак. Будущее покажет, ответил на это авраам. Стало быть, он способен на все, на хорошее, на дурное и на совсем ужасное. Выходит, что так. А не ослушайся ты приказа, что было бы. Ну, обыкновенно он или насылает болезнь или разорение, как когда. Стало быть, он злопамятен. Думаю, что да, отвечал авраам тихим голосом, словно боясь, как бы не услышал господь, для него ведь невозможного нет. Ни ошибки, ни преступления, спросил исаак. Прежде всего ошибки и преступления. Отец, что-то я не могу понять эту веру. Придется понять, сын мой, другого выхода нет...

...я до сих пор вижу, как лежу, связанный, на дровах, а ты заносишь надо мною руку с ножом. Да ведь это был не я, будь я в своем уме, никогда бы не сделал такого. Хочешь сказать, господь лишает людей рассудка, спросил исаак. Да, очень часто, едва ли не всегда, ответил авраам.

...неужели повелевает нами такой вот господь, что жестокостью не уступит ваалу, пожирающему своих детей. Где ты слышал это имя. Приснилось, отец.

До чего ж он все-таки ревнив, нет чтоб возгордиться своими детьми, а он дает волю зависти, теперь уж ясно — не выносит господь вида счастливого человека. Столько трудов, столько поту пролито — и все впустую.

...уже очищенном от продерзостных соперников господа, возомнивших себя равными ему и за это рассеянных по миру, благо общего языка — во всех смыслах — не найти им отныне было, хоть тресни, а стало быть, и объединиться невозможно.

...правда же в том, что господь в гордыне своей не дал нам достроить вавилонскую башню. История людей есть история всех недоразумений, что вышли у них с господом, ибо ни он нас не понимает, ни мы его.

Что же касается лотовой жены, то она, нарушив запрет, все же обернулась и сейчас же превратилась в соляной столп. И по сию пору никто так и не смог толком объяснить, за что же выпала ей такая кара, ведь это же вполне естественное человеческое желание — узнать, что творится у тебя за спиной. Может быть, конечно, что господь решил покарать ее любопытство, как смертный грех, но и в этом случае возникают сомнения в его мудрости...

...поныне пребывали бы они оба в райском саду и томились неотъемлемой от того места скукой.

...повторяя устоявшееся народное мнение, скажем, что обманывать — то же, что есть или чесаться, только начни — и не остановишься.

И все это слышал каин, который, собрав воедино отдельные слова, клочья реплик, лоскутья диалогов, начал мало-помалу понимать не столько суть происходящего перед ним, сколько ход предшествующих событий.

Евреи уже тогда говорили много — может быть, даже чересчур много.

Мало было содома и гоморры, сожженных дотла, теперь и здесь, у подножия горы, получил он неопровержимое свидетельство того, сколь злобен господь — три тысячи погибло оттого лишь, что он разгневался на умопостигаемого соперника, явленного в фигурке золотого тельца: Я всего-то убил брата своего, однако понес за это кару, а теперь хотел бы посмотреть, кого покарает господь за эту вот резню, подумал каин и тотчас продолжил мысль так: Люцифер знал, что делал, поднимая мятеж против бога, и ошибется тот, кто подумает, будто зависть была причиной этому, нет, просто он знал, с кем имеет дело.

И вот однажды старшая его дочь сказала младшей: Отцу нашему недолго осталось, он скоро умрет, а здесь во всей округе нет никого, кто взял бы нас в жены, а потому, знаешь ли, что я придумала — давай напоим отца и потом переспим с ним, чтобы получить от него потомство. Так и было сделано, причем лот не заметил, ни как всходила старшая к нему на ложе, ни как покидала его, и то же повторилось на следующую ночь с младшей, и опять же прошло все нечувствительно для лота. Обе дочери забеременели, но каин, большой дока по части эрекции и эякуляции, что подтвердила бы лилит, первая его и доселе единственная любовница, сказал, выслушав эту историю: У мужчины, упившегося до того, что даже не сознает, где он и кто с ним, попросту не встанет, а раз не встанет, то он и не вставит, а не вставит, значит, никого и не обрюхатит. А что господь допустил кровосмешение, принял его как нечто обыденное и не заслуживающее кары по меркам и законам им же созданного стародавнего общества, так это нас удивлять не должно, ибо природа тогда еще не была снабжена моральными кодексами и главной своей целью ставила продолжение рода то ли по неумолимым требованиям поры, течки, охоты, называйте это как хотите, то ли ради утоления простого сексуального аппетита, а то ли, как будут выражаться позднее, отчего ж не дать, если просят, авось не смылится. Сам же господь, заповедав: Плодитесь и размножайтесь, не уточнил, не определил, не ограничил, кому с кем можно, а кому нельзя. Вполне вероятно также, хотя бы пока на правах рабочей гипотезы, что подобная широта господних взглядов на делание детей зиждется на необходимости как-то возмещать убыль убитыми и ранеными в армиях своих и чужих, как повелось от века и, можно не сомневаться, будет и впредь.

Как видно, война — это выгоднейшее предприятие, может быть, даже самое выгодное из всех, если судить по той легкости, с какой приобретены — ну, правда, не столько приобретены, сколько силой взяты, притом военной силой, но это неважно — были все эти богатства, все эти тысячи и тысячи быков, овец, ослов, женщин, не знавших ни ложа, ни мужа, и этому господу пристало бы назваться когда-нибудь богом бранных сил, не вижу я в нем иного прока, думал каин и, как выяснилось, не ошибался.

После ожидания, которое, как всем показалось, безбожно затянулось, стало известно, что господь наконец возговорил иисусу...

А иисус высказал тогда вот такую угрозу: Проклят пред господом тот, кто восставит и построит город сей иерихон; на первенце своем он положит основание его и на младшем своем поставит врата его. А в ту пору проклятия были истинными шедеврами словесности как по силе намерения, так и по емкой безупречности формы, в которую заключены, и не будь иисус навин столь безмерно жесток — а как не будь, когда именно что был, — мы смогли бы счесть его инвективы образцом стилистического мастерства, по крайней мере — в том разделе риторики, где приведены слабо востребованные современностью проклятия разного рода.

Вопреки тому, как принято считать, будущее уже записано, просто мы не умеем прочитать страницу с этой записью, ответил каин, спрашивая сам себя, откуда это взялась у него в голове такая дерзновенная мысль.

Видела бы ты, что видел я, вот хоть младенцев из содома, обугленных небесным огнем, тоже едва ли осталась бы прежней. Что это за содом такой, спросила лилит. Город, где мужчины предпочитали женщинам мужчин. И из-за этого погибло так много людей. Не так много, а все, все до единого, ни один не выжил, ни одна душа не спаслась. И женщины, которыми пренебрегали эти мужчины, тоже, осведомилась лилит. Да. Бедные женщины, вечно у них в чужом пиру похмелье. Да, знаешь ли, невинные уже привыкли платить за грешных. В самом деле, господь странно понимает справедливость. Понимает как тот, кто никогда не имел ни малейшего понятия о том, каково может когда-нибудь стать человеческое правосудие. А ты имеешь, спросила лилит. Я всего лишь каин — тот, кто убил брата и за это преступление несет кару.

...правосудие для бога — звук пустой, а теперь ради какого-то пари примется мучить иова, и никто не потребует с него отчета. Потише, каин, ты чего-то разошелся не в меру и говоришь лишнее, господь ведь все слышит и рано ли, поздно — накажет. Господь не слышит, господь глух, отовсюду летят к нему мольбы: Помоги, господи, мы сиры, убоги, несчастны, все молят о средстве спасения, в котором мир отказал им, а он поворачивается спиной и, начав с того, что заключил союз с евреями, продолжил пактом с дьяволом, и для всего этого нет смысла иметь бога.

...для каина уже никогда не будет никакой радости, каин — тот, кто убил брата, тот, кто был рожден, чтобы увидеть невыразимое словами, тот, кто ненавидит бога.

Вопреки устоявшемуся и весьма распространенному мнению, ослы — народ очень разговорчивый, достаточно лишь посмотреть, как они на тысячу ладов ревут или фыркают, как бесконечно разнообразно машут хвостом, просто надо непременно учитывать, что не всем, кто сидит у них на спине, внятен ослиный язык, отчего и случаются порой совершенно необъяснимые положения, когда осел замирает посреди дороги — и ни с места, хоть ты что с ним делай. В таких случаях и говорят, что, мол, уперся как осел, а на самом-то деле нарушилась коммуникабельность, что сплошь и рядом бывает и среди двуногих.

Большой корабль для больших бурь строится, гласит поговорка, а следовало бы сказать — для страданий неимоверных, о чем со всей очевидностью свидетельствует история иова. Как подобает замыслившему побег, каин держался поодаль, не приблизился...

Славное место, промолвил он, но ответ получил мало того что с задержкой, но еще и с наивозможнейшей обобщенностью, выраженной в безразличной, безучастной, неприветливой, не располагающей к продолжению беседы утвердительной частице.

...я наделен совестью столь гибкой и подвижной, что она неизменно соглашается со всем, что бы я ни делал.

Собрав лоб в морщины, чтобы лучше думалось, господь покумекал над проблемой так и эдак...

...скажите вы мне, ангелы мои, откуда, из чьей головы взялась и пошла бродить по свету идея, что богу уже в силу одного того, что он — бог, позволительно управлять личной жизнью верующих в него, устанавливать правила, каноны, законы, запреты и прочий вздор, спросил каин. Этого мы не знаем, сказал один ангел, а второй добавил, словно жалуясь: Нам о таких делах не говорят почти ничего, нас, по правде тебе сказать, используют только на тяжелых работах...

Заполнявшие трюмы сотни, если не тысячи животных, из коих многие были весьма крупногабаритными, гадили непрестанно и так обильно, что просто мое почтение. Мыть это все и ежедневно выгребать тонны экскрементов было тяжелейшим испытанием для четырех женщин, испытанием в первую очередь их физических сил, ибо бедняжки поднимались наверх совершенно измочаленными, но также и для чувствительности, поскольку нестерпимый смрад пропитывал, казалось, их насквозь, въедался в самую кожу. И вот в однажды, когда шторм разыгрался с особенной силой и ковчег швыряло из стороны в сторону, а животные бились друг об друга, женщина эта, жена хама, поскользнулась на влажном полу и обрела гибель под ногами слона. Ее выбросили за борт такую, как есть — всю в крови и кале, жалкие, бренные человеческие останки, лишенные чести и достоинства. Почему сначала не обмыли покойницу, спросил каин, и ной ответил ему: Море обмоет, там воды хватит. С этой минуты и уже навсегда, до самого конца этой истории каин возненавидит его смертельно. Принято считать, что нет последствий без причин и причин без последствий, а потому кажется, что отношения между тем-то и тем-то должны быть в каждую минуту не только очевидны, но и во всех своих аспектах объяснимы.

Жозе Сарамаго «Каин»

Переводчик: Александр Богдановский

Wednesday, August 31, 2016

Друзья, поймите, что я вам — снюсь/ Tsvetaeva, poem

В огромном городе моем — ночь.
Из дома сонного иду — прочь
И люди думаю: жена, дочь, —
А я запомнила одно: ночь.

Июльский ветер мне метет — путь,
И где-то музыка в окне — чуть.
Ах, нынче ветру до зари — дуть
Сквозь стенки тонкие груди — в грудь.

Есть черный тополь, и в окне — свет,
И звон на башне, и в руке — цвет,
И шаг вот этот — никому — вслед,
И тень вот эта, а меня — нет.

Огни — как нити золотых бус,
Ночного листика во рту — вкус.
Освободите от дневных уз,
Друзья, поймите, что я вам — снюсь.

Марина Цветаева, 1916

* * *
И — гроба нет! Разлуки — нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть на свадебный обед,
Я — жизнь, пришедшая на ужин.

6 марта 1941,
из последнего дошедшего до нас стихотворения МЦ «Все повторяю первый стих…»

Sunday, August 28, 2016

Летопись своей судьбы. Свое самособытие./ Tsvetaeva, from diaries and notebooks

Марина Цветаева - Из записных книжек и тетрадей

— Вы любите детей? — Нет. — Могла бы прибавить: «не всех, так же, как людей, таких, которые» и т. д.
Могла бы — думая об 11-летнем мальчике Османе в Гурзуфе, о «Сердце Анни» Бромлей, и о себе в детстве — сказать «да».
Но зная, как другие говорят это «да» — определенно говорю — «нет».

Не люблю (не моя стихия) детей, пластических искусств, деревенской жизни, семьи.

Почему я люблю веселящихся собак и не люблю (не выношу) веселящихся детей?!

Детское веселье — не звериное. Душа у животного — подарок, от ребенка (человека) я ее требую и, когда не получаю, ненавижу ребенка.

Люблю (выношу) зверя в ребенке, в прыжках, движениях, криках, но когда этот зверь переходит в область слова (что уже нелепо, ибо зверь бессловесен) — получается глупость, идиотизм, отвращение.

Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен.

Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствую отвращение, чуждость, никак не могу любить.

«Взрослые не понимают детей». Да, но как дети не понимают взрослых! И зачем они вместе?!

Июльское солнце я чувствую черным.

Из письма:
Женщине, если она человек, мужчина нужен, как роскошь, — очень, очень иногда. Книги, дом, забота о детях, радости от детей, одинокие прогулки, часы горечи, часы восторга, — что тут делать мужчине?
У женщины, вне мужчины, целых два моря: быт и собственная душа.

Тяготение к мучительству. Срываю сердце на Але. Не могу любить сразу Ирину и Алю, для любви мне нужно одиночество. Аля, начинающая кричать прежде, чем я трону ее рукой, приводит меня в бешенство. Страх другого делает меня жестокой.

Июль 1931 г.
…Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно, со мной бы в 1931 году по лесу гулял.

1931 г.
Не хотела бы быть ни Керн, ни Ризнич, ни даже Марией Раевской. Карамзиной. А еще лучше — няней. Ибо никому, никому, никогда — с такой щемящей нежностью:
Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя…
Ведь Пушкин (как вся его порода) любя презирал, дружа — чтил, только Гончарову не презирал (понятие жены!).

10 июля 1931 г.
Зубная боль сильнее (грубее) душевной. Но умирают — от душевной, от зубной — нет.
Сила еще не есть мерило вещи, это только — признак ее. И даже если от зубной боли пускают пулю в лоб — да, боль сильная, но и она и такая смерть — невысокого порядка.

Май 1936 г.
Мне нечего давать в С[овременные] З[аписки], потому что все стихи недописаны: в последнюю секунду уверенность, что можно — или отчаяние, что дóлжно — данную строку (иногда дело в слове) сделать лучше.

Оставьте меня, потрясения, войны и т. д. У меня свои события: свой дар и своя обида — о, за него, не за себя.
Летопись своей судьбы.
Свое самособытие.
Войны и потрясения станут школьной невнятицей, как те войны, которые учили — мы, а мое — вечно будет петь.

[...] Итак, вчера, 28 апреля [1939], возвращаясь из Printemps [«Весна» — название фирменного магазина (фр.)], где два-три часа сряду видела из всех зеркал свою зеленую образину — в синем (самовязаном) берете и кожан‹ом› пальто...
Дело не в благодарности (беспамятности), благодарнее меня нет — a… в неуверенности ни в чем достоверном, в отродясь потерянном чувстве достоверности, в чувстве исправления, в неудивлении — чудесам: а если я вдруг, идя, полечу — не удивлюсь, а узнаю, что не может быть — раз все это есть — что нет того света: я сама уже тот свет, с его чувствами. Не может быть, — раз все это есть — не быть того света.

Записная книжка, [19 июня, понедельник] 1939 год
Утр<ом> проснулась, подумала, что годы — считанные (пот<ом> будут — месяцы…)
— Прощай, поля!
Прощай, заря!
Прощай, моя!
Прощай, земля!
Жалко будет. Не только за себя. П<отому> ч<то> никто этого — как я — не любил.

1940 г.
Возобновляю эту тетрадь 5-го сентября 1940 г. в Москве. 18-го июня приезд в Россию. 19-го в Болшево, свидание с больным С‹ережей›. Неуют. За керосином. С‹ережа› покупает яблоки. Постепенное щемление сердца. Мытарства по телефонам. Энигматическая Аля, ее накладное веселье. Живу без бумаг, никому не показываюсь. Кошки. Мой любимый неласковый подросток — кот. (Всё это для моей памяти, и больше ничьей: Мур, если и прочтет, не узнает. Да и не прочтет, ибо бежит — такого.) Торты, ананасы, от этого — не легче. Прогулки с Милей. Мое одиночество. Посудная вода и слезы. Обертон — унтертон всего — жуть. Обещают перегородку — дни идут, Мурину школу — дни идут. И отвычный деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя. Болезнь С‹ережи›. Страх его сердечного страха. Обрывки его жизни без меня, — не успеваю слушать: полны руки дела, слушаю на пружине. Погреб: 100 раз в день. Когда — писать??
Девочка Шура. Впервые — чувство чужой кухни. Безумная жара, которой не замечаю: ручьи пота и слез в посудный таз. Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С‹ережа› бессилен, совсем, вo всем.
(Разворачиваю рану. Живое мясо. Короче:)
27-го в ночь арест Али. Аля — веселая, держится браво. Отшучивается.
Забыла: последнее счастливое видение ее — дня за 4 — на Сельско-хоз‹яйственной› выставке, «колхозницей», в красном чешском платке — моем подарке. Сияла. Уходит, не прощаясь.
Я: — Что же ты, Аля, тaк, ни с кем не простившись? Она в слезах, через плечо — отмахивается. Комендант (старик, с добротой): — Так — лучше. Долгие проводы — лишние слезы…

О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы — если это голова — так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня — в жизни. Никто не видит — не знает, — что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но его нет, п‹отому› ч‹то› везде электричество. Никаких «люстр»… Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть, я хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна… Но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!
Доживать — дожевывать
Горькую полынь —
Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено. Н‹иколай› Николаевич принес немецкие переводы. Самое любимое, что есть: немецкие народные песни. Песенки. О, как все это я любила!

Сентябрь 1940
…Тарасенков, например, дрожит над каждым моим листком. Библиофил. А то, что я, источник (всем листочкам!), — как бродяга с вытянутой рукой хожу по Москве: — Пода-айте, Христа ради, комнату! — и стою в толкучих очередях — и одна возвращаюсь темными ночами, темными дворами — об этом он не думает…
… — Господа! Вы слишком заняты своей жизнью, вам некогда подумать о моей, а — стоило бы… (Ну не «господа», — «граждане»…)

Сегодня, 26-е сентября по старому (Иоанн Богослов), мне 48 лет. Поздравляю себя: 1) (тьфу, тьфу тьфу!) с уцелением, 2) (а м‹ожет› б‹ыть›) с 48-ю годами непрерывной души.

Моя трудность (для меня — писания стихов и, м‹ожет› б‹ыть›, для других — понимания) в невозможности моей задачи. Например, словами (то есть смыслами) сказать стон: a — а — а. Словами (смыслами) сказать звук. Чтобы в ушах осталось одно a — а — а.
Зачем (такие задачи?).

Октябрь 1940 г.
Нынче, 3-го, наконец, принимаюсь за составление книги, подсчет строк, ибо 1-го ноября все-таки нужно что-то отдать писателям, хотя бы каждому — половину. (NB! Мой Бодлер появится только в январской книге, придется отложить — жаль.)
…Да, вчера прочла — перечла — почти всю книгу Ахматовой и — старо, слабо. Часто (плохая и верная примета) совсем слабые концы; сходящие (и сводящие) на нет. [...]
...Ну, ладно…
Просто, был 1916 год, и у меня было безмерное сердце, и была Александровская Слобода, и была малина (чyдная рифма — Марина), и была книжка Ахматовой… Была сначала любовь, потом — стихи…
А сейчас: я — и книга.
А хорошие были строки: …Непоправимо-белая страница… Но что она делала: с 1914 г. по 1940 г.? Внутри себя. Эта книга и есть «непоправимо-белая страница»…
Ну, с Богом, — за свое. (Оно ведь тоже и посмертное.) Но —
Et ma cendre sera plus chaude que leur vie. [И прах мой будет жарче их жизни (фр.)]

24-го октября 1940 г.
Вот, составляю книгу, вставляю, проверяю, плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и — почти уверена, что не возьмут, диву далась бы — если бы взяли. Нy, я свое сделала, проявила полную добрую волю (послушалась — я знаю, что стихи — хорошие и кому-то — нужные (может быть даже — как хлеб)).
Ну — не выйдет, буду переводить, зажму рот тем, которые говорят: — Почему Вы не пишете? — Потому что время — одно, и его мало, и писать себе в тетрадку — Luxe [роскошь (нем.)]. Потому что за переводы платят, а за свое — нет.
По крайней мере — постаралась.

26-го (кажется!) октября 1940 г. — перед лицом огромного стылого окна.
Я, кажется, больше всего в жизни любила — уют (securite [обеспеченность, гарантия (фр.)]). Он безвозвратно ушел из моей жизни.

25-го декабря 1940 г. …Иду в Интернациональную, в коридоре… встречаю Живова — мил, сердечен — чуть ли не плачу. — «Вас все так любят. Неужели это — только слова?» И в ответ на мой рассказ, что моя книга в Гослитиздате зарезана словом (Зелинского, я всегда за авторство) формализм: — У меня есть все Ваши книги, — наверное, больше, чем у Вас, и я объявляю, что у Вас с самого начала до нынешних дней не было и нет ни одной строки, которая бы не была продиктована… (Я: — Внутренней необходимостью) какой-нибудь мыслью или чувством.
Вот — аттестация читателя.
Поэт (подлинник) к двум данным (ему Господом Богом строкам) ищет — находит — две зaданные. Ищет их в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифм — тех, Господом данных, являющихся — императивом.
Переводчик к двум данным (ему поэтом) основным: поэтовым богоданным строкам — ищет — находит — две заданные, ищет в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифмы — к тем, первым. Господам (поэтом) данным, являющимся — императивом.
Рифмы — к тем же вещам — на разных языках — разные.
Что нам дано в начале каждой работы и в течение каждой ее строки: полное сознание — не то, то есть неузнавание настоящего: этого берегись (звучащего слова, образа), берегись: заведет! и каждое то сопутствуется радостью узнавания: та — строка — эта из всех человеческих лиц — то самое, да чтo лица — в лицах ошибаешься, в строках — нет! (А здесь работа с неудачным подстрочником Этери…) Мы должны бороться с зафиксированными (в звуках и в образах) неудачами автора.

Октябрь — декабрь 1940 г.
…Да, мысль:
Одиноко — как собака…
— гарантия поэта… oко — aка…
— может быть, наводящее (и никогда не случайное) созвучие, настойчивость созвучия, уже дающее смысл: одинoко — как собaка — ведь эта строка — уже целая поэма, и, может быть, правы японцы и тысячелетия, дающие — первые — и оставляющие — вторые — только одну строку, всё в одной строке — и представляющие дальнейшее — тебе…
Может быть, наше малодушие — дописывать — то есть богоданной строке (чаще двум) приписывать — начало, достигнутой цели — дорогу? (уже пройденную внутри, может быть, в течение всей жизни (она и была — дорога!), может быть — в молнию сна…)

Я, любя природу, кажется, больше всего на свете, без ее описаний обошлась: я ее только упоминала: видение дерева. Вся она была фоном моей душе. Еще: я ее иносказывала: Березовое серебро! Ручьи живые!
Во мне — таинственно! — уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением — изумлением и доверием. Для меня всякий — хорош (а плохой — больной)

Январь 1941 г.
Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике.
Не большой — целиком пропадает: распадается на случайности рифм и созвучий.

27-го января 1941 г., понедельник.
Мне 48 лет, а пишу я — 40 лет и даже 41, если не сорок два (честное слово) и я, конечно, по природе своей — выдающийся филолог, и — нынче, в крохотном словарчике, и даже в трех, узнаю, что ПАЖИТЬ — pacage — пастбище, а вовсе не поле, нива: сжатое: отдыхающее — поле. Итак, я всю жизнь считала (и, о ужас м‹ожет› б‹ыть› писала) пажить — полем, а это луг, луговина. Но — вопреки трем словарям (несговорившимся: один французский — старый, другой — советский, третий — немецкий) все еще не верю. Пажить — звучит: жать, жатва.

Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставит меня сдать рукописи до последней проставленной точки, а срок этой точки — известен только Богу.
— С Богом! (или:) — Господи, дай! — так начиналась каждая моя вещь, так начинается каждый мой, даже самый жалкий, перевод (Франко, напр‹имер›).
Я никогда не просила у Бога — рифмы (это — мое дело), я просила у Бога — силы найти ее, силы на это мучение.
Не: — Дай, Господи, рифму! — а: — Дай, Господи, силы найти эту рифму, силы — на эту муку. И это мне Бог — давал, подавал.

— Какая на сердце пустота
От снятого урожая!
И это мне — от Бога — в награду за старание. Удача — (сразу, само приходящее) — дар, а такое (после стольких мучений) — награда.

[февраль 1941]
Я отродясь — как вся наша семья — была избавлена от этих двух ‹понятий›: слава и деньги. Ибо для чего же я так стараюсь нынче над… вчера над… завтра над… и вообще над слабыми, несуществующими поэтами — так же, как над существующими, над ‹Кнапгейсом?› — как над Бодлером?
Первое: невозможность. Невозможность иначе. Привычка — всей жизни. Не только моей: отца и матери. В крови. Второе: мое доброе имя. Ведь я же буду — подписывать. Мое доброе имя, то есть: моя добрая слава. — «Как Цветаева могла сделать такую гадость?» невозможность обмануть — доверие.
(Добрая слава, с просто — славой — незнакома.) Слава: чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили — плохого. Добрая слава: один из видов нашей скромности — и вся наша честность.
Деньги? — Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их — нет. Есть — естественно, ибо есть естественно (ибо естественно — есть). Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну — и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останется? Если взять эту мою последнюю спокойную… радость.
Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги.


Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...