Friday, December 29, 2006

Be Happy

I just love this girl ('met' her in the one of animal welfare LJ communities). Can't help citing her post here.

1. Don't take yourself so damned seriously.
(I see people doing this all the time, just looking for some reason to take offense at something someone else has said, and finding it in places where it isn't even meant. Assume that perceived offense is given out of stupidity rather than cupidity. And if someone is intentionally offensive, walk away from it: you don't need the irritation, and they need your sympathy, because obviously their life is miserable enough that they can't help being miserable to others.)

2. Be grateful for what you've got.
(Some people constantly compare the troubles of others to their own so that they can prove that they are really the one who has it bad. Trust me; there will always be people above you on the scale and there will always be people below you. Stop worrying about it. Celebrate the good fortune of your friends - they didn't get it at your expense: it's not like there's only so much to go around, and the more someone else has the less there is available out there for you.)

3. Avoid people who bring you down.
(This is such an easy trap to fall into. Joe Po'mouth is a funny guy, what with his cynical outlook on the world. It's great fun to egg him on - heck sometimes it's fun to be him. But being around that too much just breeds discontent and misery. Likewise, the person who is continually looking at the dark side of life and seeing the worst in people will drag you down there with him. Don't follow down that path, and certainly don't lead!) I'd add "Avoid people who waste your time."

4. Be kind to yourself.
Don't run yourself down continually. Your brain hears you and starts to believe.

5. But be honest with yourself.
Being kind to yourself is not the same as giving yourself permission to be crappy to others, or to excuse bad habits in yourself. Change what you can, and keep some perspective.

6. Treat others with respect and expect the same. Do I even need to elaborate?

7. Go outside and enjoy -- be part of -- the world.
It's easy, in this day and age, to spend your entire life in front of a computer. But it's not very satisfying. Like eating too many fat free cookies, when just one of The Real Thing would suffice.

8. GIVE of yourself. Volunteer, give money, make something. Make a difference in just one person's or animal's life. It's amazing how much such things ground you in the world.

9. Laugh, sing, dance, act goofy. Life is too short not to actively create enjoyment whenever possible. And it's too LONG to dwell in/on misery. Tick Tock Tick Tock.

Thursday, December 28, 2006

Валентин Гафт. "Зоосад"...

ОХОТА

Кто обманывает рыбу,
Прерывает птицы пенье,
Тащит волоком оленя
Без стыда и униженья?
Кто свалил медведя глыбу.

"Я постепенно познаю..."

со-чувствие и со-страдание/ Kundera on compassion

Все языки, восходящие к латыни, образуют слово "сострадание" с помощью приставки "со-" (corn-) и корня, который изначально означал "страдание" (поздняя латынь: passio). На другие языки - например, на чешский, польский, немецкий, шведский - это слово переводится существительным, состоящим из приставки того же значения, сопровождаемой словом "чувство" (по-чешски: soucit; по-польски: wspolczucie; по-немецки: Mitgefuhl; по- шведски: medkansla).
В языках, восходящих к латыни, слово "сострадание" (compassion) означает: мы не можем с холодным сердцем смотреть на страдания другого; или: мы соболезнуем тому, кто страдает. От другого слова, имеющего приблизительно то же значение (от французского pitie, от английского pity, от итальянского pieta и так далее), исходит даже некая снисходительность по отношению к тому, кто страдает. Avoir de la pitie pour une femme означает, что нам лучше, чем женщине, что мы с жалостью склоняемся над ней, снисходим до нее.
Вот причина, по которой слово "сострадание" вызывает определенное недоверие; кажется, что оно выражает какое-то худшее, второразрядное чувство, имеющее мало общего с любовью. Любить кого-то из сострадания значит не любить его по-настоящему.
В языках, образующих слово "сочувствие" не от корня "страдание" (passio), а от корня "чувство", это слово употребляется приблизительно в том же смысле, но сказать, что оно выражает какое-то худшее, второразрядное чувство, было бы нельзя. Тайная сила этимологии этого слова озаряет его иным светом и придает ему более широкий смысл: сочувствовать (или же иметь сочувствие) значит не только уметь жить несчастьем другого, но и разделять с ним любое иное чувство: радость, тревогу, счастье, боль. Такого рода "сочувствие" (в смысле soucit, wspolczucie, Mitgefuhl, medkansla) означает, стало быть, максимальную способность эмоционального воображения, искусство эмоциональной телепатии. [эмпатии - Е.К.] В иерархии чувств это чувство самое высокое.
Когда Тереза рассказывала Томашу о своем сне, в котором вонзала себе под ногти иголки, она тем самым призналась в том, что украдкой просматривала его ящики. Сделай это какая-нибудь другая женщина, он бы в жизни уже с нею не разговаривал. Тереза это знала и потому сказала ему: "Выгони меня!" Но он не только не выгнал ее, но схватил ее за руку и стал целовать кончики пальцев, ибо в ту минуту сам почувствовал боль под ее ногтями, словно нервы ее пальцев врастали прямо в кору его мозга.
Любой, кто не наделен дьявольским даром, называемым "сочувствие", способен лишь холодно осудить Терезу за ее поступок, ибо личная жизнь другою человека - священна, и ящики с его интимными письмами открывать не положено.
Но поскольку сочувствие стало уделом Томаша (или проклятием), ему представилось, что это он сам стоял на коленях перед открытым ящиком письменного стола и не мог оторвать взгляда от фраз, написанных Сабиной. Он понимал Терезу и не только не в состоянии был сердиться на нее, но любил ее еще больше.

Милан Кундера. Невыносимая легкость бытия

Saturday, December 23, 2006

Бродский. Из книги интервью/ Brodsky - Book of interviews

- Что вы цените выше всего в человеке?
- Умение прощать, умение жалеть. ...Наверное, потому, что мы все конечны.
Судьба страны мне далеко не безразлична. 1990

**
- Блока я терпеть не могу.
Стихотворение – это фотография души. 1987

**
- Я терпеть не могу фолк музыку. Кино в целом кажется мне в последнее время ерундой. Интересуюсь поэзией, отчасти прозой, хотя не так уж слежу за прозой. И, честно говоря, я не выношу рок-н-ролл. Есть нечто вездесущее в таких вещах. Они просто везде. Мне это действует на нервы.

- Никогда не любил балет...
Гений в изгнании. 1988

**
За интеллигентом всегда стоит другой интеллигент, даже за страдающим интеллигентом всегда стоит другой интеллигент. За страдающим крестьянином не стоит никто, никакая «Эмнисти Интернэшнл», никакие литературные круги или группы на Западе или на Востоке, никакой Милан Кундера за него не заступится. И поэтому интеллигенту не пристало говорить о трагичности своего положения.
Жить в истории. 1988

**
- Я вообще не хожу в театр. Я читаю пьесы - это доставляет мне удовольствие. Смотреть постановки – невыносимо, уж очень в них всё «понарошку». Не могу делать над собой усилие, чтобы заставить себя поверить в то, что происходит на сцене.

Сегодня любая пьеса Шекспира, по сути, просветительская. Предположим, ставится «Мера за меру» именно здесь, в этом университете, где люди высокообразованные. Они не поймут и половины намеков и ссылок. А часто ли ставится Шекспир? Возьмем Бродвей – хоть одна пьеса Шекспира была поставлена за последнее время? Нет.

- Читать Чехова или смотреть какую-нибудь его вещь – упаси Боже! Я никогда не хожу в театр – зачем совершать над собою насилие. По мне, Чехову не хватает душевной агрессии.
И как прозаик он мне не нравится.
Поэзия в театре, 1988

**
- Бунин – замечательные поэт, куда более интересный, нежели прозаик.

- Все остальные [русские писатели] слабее, причем на много порядков. Включая Булгакова, включая Пильняка, включая Замятина, включая Бабеля.
Чувство перспективы, Томас Венцлова, 1988

**
... Бердяев последний человек, который должен высказываться по поводу Шестова, поскольку он, по моему убеждению, был гораздо худшим мыслителем, чем Шестов, хотя более известным, делающим себе publicity…
Я позволял себе всё, кроме жалоб, 1988

**
- ... Для меня важны Паскаль и Пруст, а не Томас Манн, крайне неприятный тип, чья деятельность лежит вне пределов искусства, изготовитель романов...

- В том числе и как политическая фигура?

- Оставим эту тему... лозунги вместо искусства! Именно поэтому у меня вызвало раздражение появление Гюнтера Грасса в Нью-Йорке на конгрессе Пен-клуба. Нам здесь не нужны немцы, которые являются, чтобы рассказать нам о ситуации в Америке.
Литературе всё по силам, 1989

**
Французы слишком любят разглагольствовать, это пошло со времен Ларошфуко...
Эстетика- мать этики. 1990

**
... посмотрите, белорусы ненавидят русских, а русские – украинцев, особенно после Чернобыля...
Нельзя дважды войти в одну реку... 1990

**
У меня к нему очень мало снисхождения. Розанов – проповедник безответственности.
Наглая проповедь идеализма. 1991

**
- Этот господин [Булгаков] производит на меня куда меньшее впечатление, чем кто-либо.

- Чем кто-либо из трактующих эту [евангельскую] тему?

- Чем кто-либо из известных русских прозаиков.
Рождество: точка отсчета. 1991

**
...Кундера – это быдло. Глупое чешское быдло.

...То, что говорит Солженицын, - монструозная бредятина.
Чаще всего в жизни я руководствуюсь... 1995

источник: Бродский. Книга интервью

Friday, December 22, 2006

Каренин как куранты их жизни...

Каренин не одобрял переезда в Швейцарию. Каренин ненавидел перемены. Собачье время не движется по прямой, все дальше и дальше вперед, от одного события к другому. Оно совершается по кругу, подобно времени часовых стрелок, что также не бегут безрассудно куда-то вперед, а вращаются по циферблату, изо дня в день по той же дорожке. Стоило им в Праге купить новый стул или передвинуть вазон, как Каренин тотчас отмечал это с неудовольствием. Это нарушало его чувство времени. Это было, как если бы они дурачили стрелки, без конца изменяя цифры на циферблате.
И все-таки вскоре ему удалось и в цюрихской квартире восстановить старые порядки и ритуалы. Так же, как и в Праге, он вспрыгивал к ним поутру на кровать поздороваться, а затем сопровождал Терезу в магазин за покупками и требовал, как и в Праге, регулярных прогулок.
Он был курантами их жизни. В минуты безнадежности она говорила себе, что должна выдержать хотя бы ради него, поскольку он еще слабей, чем она, пожалуй, еще слабее, чем Дубчек и ее покинутая родина.

Милан Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

Wednesday, December 20, 2006

идиллическая любовь - между человеком и собакой

Отчего же получалось, что менструация собаки вызывала в ней веселую нежность, тогда как собственная менструация была ей омерзительна? Ответ представляется мне несложным: собака никогда не была изгнана из Рая. Каренин ничего не знал о дуализме тела и души, как и не знал, что такое омерзение. Поэтому Терезе с ним так хорошо и спокойно. (И поэтому так опасно превратить животное в "machina animata", а корову в автомат для производства молока: Человек таким образом перерезает нить, которая связывала его с Раем, и в его полете сквозь пустоту времени уже ничто не в состоянии будет ни остановить его, ни утешить.)

...еще одно: любовь к собаке - чувство добровольное, никто не принуждает Терезу любить Каренина.

Но самое главное: Ни один человек не может принести другому дар идиллии. Это под силу только животному, благо оно не было изгнано из Рая. Любовь между человеком и собакой - идиллическая любовь. В ней нет конфликтов, душераздирающих сцен, в ней нет развития. Каренин окружил Терезу и Томаша своей жизнью, основанной на повторении, и ожидал от них того же.
Если бы Каренин был человеком, а не собакой, он наверняка давно бы сказал Терезе: "Послушай, мне уже надоело каждый день носить во рту рогалик. Не можешь ли ты придумать для меня чего-нибудь новенького?" В этой фразе заключено всяческое осуждение человека. Человеческое время не обращается по кругу, а бежит по прямой вперед. И в этом причина, по которой человек не может быть счастлив, ибо счастье есть жажда повторения. Да, счастье - жажда повторения, говорит себе Тереза.

У собаки по сравнению с людьми нет особых преимуществ, но одно из них стоит многого: эвтаназия в ее случае законом не возбраняется; животное имеет право на милосердную смерть.

Как это страшно - взять на себя роль смерти! Томаш долго настаивал на том. что сам он никакой инъекции делать Каренину не станет, а позовет ветеринара. Но потом вдруг понял, что может предоставить псу привилегию, которая не доступна ни одному человеку: смерть придет к нему в образе тех, кого он любил.

Она не могла вынести этот взгляд, чуть ли не испугалась его. Так Каренин никогда не смотрел на Томаша, так он смотрел только на нее. Но никогда с таким напряжением, как на этот раз. Это не был отчаянный или грустный взгляд, нет. Это был взгляд страшной, невыносимой доверчивости. Этот взгляд выражал собою жадный вопрос.

Впрочем, все уже было у нее подготовлено и продумано, словно смерть Каренина она представляла себе за много дней наперед. (Ах, как это ужасно, мы, собственно, заранее мечтаем о смерти тех, кого любим!)
Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

Sunday, December 03, 2006

Ницше – Камю – Кундера

А вспомните святого Симеона Столпника! Он выстроил в пустыне столп, на котором была маленькая площадочка. На ней нельзя было сидеть - только стоять. И он стоял там всю жизнь, и весь христианский мир восхищался этим невероятным рекордом, которым человек как бы перешагивает грани­цы человеческих возможностей. Святой Симеон Столпник - это Гагарин третьего столетия.
Можете ли вы представить себе блаженство, переполнившее Геновефу Парижскую, когда она услышала от галльских купцов, что святой Симеон Столпник знает о ней и благословляет ее со своего столпа? А почему, думаете, он стремился поставить рекорд? Уж не потому ли, что жизнь и люди для него ничего не значили? Не будьте наивной! Отцы церкви очень хорошо знали, что святой Симеон Столпник честолюбец, и подвергли его испытанию. От имени духовных властей приказали ему слезть со столпа и перестать состязаться. Это был удар для святого Симеона Столпника! Но он был настолько мудр или хитер, что послушался. Отцы церкви не возражали против его рекордов, они хотели лишь удостовериться, что его тщеславие не превышает его послушания. И увидев, с какой печалью он слезает со столпа, тотчас повелели ему вернуться наверх, так что святой Симеон получил право умереть на своем столпе под сенью всеобщей любви и восхищения.
Кундера. Вальс на прощание

«Во имя Господа получай пощечину! На тебе!» Во имя Господа? Он не требовал такого рвения, друг мой. Он хотел, чтобы Его любили, и только. Конечно, есть люди, которые Его любят, даже среди христиан. Но сколько их? По пальцам можно перечесть! Он, впрочем, предвидел это – у Него было чувство юмора. Апостол Петр, как известно, струсил и отрекся от Него: «Я не знаю этого человека…». Ужасно испугался! А Учитель так остроумно ему сказал: «На сем камне воздвигну я Церковь свою». Какая ирония!
А Камю. Падение

«Не судите, да не судимы будете… какою мерою мерите, такой и вам будут мерить" (Мф, 7:1) Какое же понятие о справедливости, о «праведном» суде!
"А если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших" (Мф, 6:15) Это сильно компрометирует так называемого Отца.
Ницше. Антихристианин

Friday, December 01, 2006

об ужасе, вере, призвании, силе и слабости

Ужас - это шок, минута полного ослепления. Ужас лишен даже малейшего следа красоты. Мы не видим ничего, кроме резкого света неведомого события, какое ждет нас впереди. Грусть, напротив, предполагает то, что мы знаем.

Томаш продолжал: - Я всегда восхищался верующими. Думал, что у них какой-то особый дар сверхчувственного восприятия, в котором мне отказано. Что-то вроде ясновидцев. Но теперь вижу по своему сыну, что верить довольно просто. Когда ему было плохо, за него вступились католики, и этого ему оказалось достаточно, чтобы обратиться к вере. Может, он решил верить из благодарности. Человек принимает решения на удивление просто.

Подчас придешь к какому-то решению, даже сам не понимая как, а потом это решение существует уже в силу собственной инерции. И год от года его труднее изменить.

Мы все склонны считать силу виновником, а слабость - невинной жертвой. Но Тереза сейчас понимает: в их жизни все было наоборот! И ее сны, словно зная о единственной слабости этого сильного человека, выставляли перед ним напоказ ее страдания, чтобы принудить его пасовать! Терезина слабость была агрессивной и принуждала его постоянно капитулировать, пока наконец он перестал быть сильным и превратился в зайчика на ее руках! Она непрерывно думала о своем сне.

...Останься мы в Цюрихе, ты оперировал бы больных.
- А ты была бы фотографом.
- Нелепое сравнение, - сказала Тереза. - Твоя работа для тебя значила все, тогда как я могу делать что угодно, мне это совершенно безразлично. Я не потеряла абсолютно ничего. Ты же потерял все.
...Тереза, призвание чушь. У меня нет никакого призвания. Ни у кого нет никакого призвания. И это огромное облегчение - обнаружить, что ты свободен, что у тебя нет призвания.
Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

Thursday, November 30, 2006

"ребенок - это концентрация непредвиденного"

...я думаю, что жизнь надо принимать во всех ее проявлениях. Это первая заповедь еще до Десятословия. Все события в руках Божьих. И мы ничего не ведаем об их завтрашней судьбе, иными словами, я хочу сказать, что принимать жизнь во всех ее проявлениях означает принимать непредвиденное. А ребенок - это концентрация непредвиденного.
Ребенок - сама непредвиденность. Вам не дано знать, что из него получится, что он принесет вам, и именно потому вы должны принять его. Иначе вы живете лишь вполовину, живете как человек, не умеющий плавать и плещущийся у берега, тогда как настоящее море только там, где оно глубоко.

...Кто из нас не пережил подобных мук! Это одно из великих испытаний. Тех, кто не выстоит в нем и станет отцом вопреки своей воле, ждет пожизненный крах. Впоследствии они становятся злобными, как все проигравшие люди, и желают такой же участи всем остальным.

Интеллигентный человек рождается в абсолютном изгнании. В силу своей профессии я только и занят этой мыслью: человечество плодит невероятное количество идиотов. Чем глупее индивид, тем сильнее у него желание размножаться. Полноценные личности производят на свет не более одного ребенка, а лучшие из них, вроде тебя, приходят к решению вообще не плодиться. Это катастрофа.

…В нашем веке необходимо по-иному решить проблему разумного деторождения. Человек не может до бесконечности смешивать любовь с размножением.

...если бы каждый человек имел возможность убивать тайно и на расстоянии, род людской за несколько минут иссяк бы.

Милан Кундера, "Вальс на прощание"

Saturday, November 25, 2006

некрофильская пляска толстых баб в бассейне

И почему эти толстые тетки так весело визжали? Не потому же, верно, что хотели покрасоваться перед молодыми людьми и соблазнить их?
Вовсе нет. Их показное бесстыдство было как раз порождено сознанием, что никакой соблазнительной красотой они не обладают. Они были полны неприязни к женской молодости и стремились выставить свои сексуально непригодные тела, как едкую издевку над женской наготой. Безобразием своих тел они хотели мстительно подорвать славу женской красоты, ибо знали, что отвратительные и прекрасные тела в конце концов одинаковы и что отвратительное тело бросает тень на прекрасное, шепча мужчине на ухо:
- Смотри, это подлинная суть того тела, что околдовывает тебя! Смотри, эти большие приплюснутые груди - то же самое, что и те перси, которые ты боготворишь!
Веселое бесстыдство толстых баб в бассейне было некрофильской пляской над скоротечностью молодости, и было тем веселее, что в бассейне в качестве жертвы присутствовала молодая девушка. Жест Ольги, обернувшейся в простыню, они восприняли как саботаж своего злобного обряда и разъярились.
"Вальс на прощание"

Маршировать в строю голой для Терезы было самым основным образом ужаса. Когда она жила дома, мать запрещала ей запираться в ванной. Этим она как бы хотела сказать ей: твое тело такое же, как и остальные тела; у тебя нет никакого права на стыд; у тебя нет никакого повода прятать то, что существует в миллиардах одинаковых экземпляров. В материнском мире все тела были одинаковы, и они маршировали друг за другом в строю. Нагота для Терезы с детства была знамением непреложного единообразия концентрационного лагеря; знамением унижения.
И был еще один ужас в самом начале этого сна: все женщины должны были петь! Мало того, что их тела были одинаковы, одинаково не представляющими никакой ценности, мало того, что они были простыми звучащими механизмами без души, но женщины еще тому радовались! Это была радостная солидарность бездушных! Женщины были счастливы тем, что отбросили бремя души, эту смешную гордыню, иллюзию исключительности, и что теперь они подобны друг другу. Тереза пела вместе с ними, но не радовалась. Она пела, потому что боялась: если не будет петь, женщины убьют ее.
Женщины, радующиеся своей одинаковости и неразличимости, празднуют, в сущности, свою грядущую смерть, которая сделает их сходство абсолютным. Таким образом, выстрел был лишь счастливой кульминацией их макабрического похода. После каждого выстрела они начинали смеяться, и по мере того как труп опускался под гладь бассейна, их пение набирало силу.
..."Мы тоже все чувствуем", - смеялись трупы. Они смеялись совершенно таким же смехом, как и те живые женщины, которые когда-то с радостью убеждали ее, что если у нее будут плохие зубы, больные яичники и морщины, так это в порядке вещей: у них тоже плохие зубы, больные яичники и морщины. С таким же смехом они теперь объясняли ей, что она мертвая и что это совершенно нормально!
"Невыносимая лёгкость бытия"

Monday, November 20, 2006

дети, счастье, братство и кич

Десятью годами позже (она жила уже в Америке) приятель ее друзей, один американский сенатор, вез ее в своем огромном автомобиле. На заднем сиденье жались друг к дружке его четверо детей. Сенатор остановился; дети вышли и побежали по широкому газону к зданию стадиона, где был искусственный каток. Сидя за рулем и мечтательно глядя вслед четырем бегущим фигуркам, сенатор обратился к Сабине:
- Посмотрите на них... - Описав рукой круг, который должен был охватить стадион, газон и детей, он добавил: - Это я называю счастьем...
... Откуда этот сенатор знал, что дети означают счастье? Разве он заглядывал им в души? А что, если в ту минуту, когда они скрылись из виду, трое из них набросились на четвертого и стали его бить?
У сенатора был лишь один аргумент в пользу такого утверждения: свое чувство. Там, где говорит сердце, разуму возражать не пристало. В империи кича властвует диктатура сердца.
Чувство, которое порождает кич, должно быть, без сомнения, таким, чтобы его могло разделить великое множество. Кич поэтому не может строиться на необычной ситуации, он держится на основных образах, запечатленных в людской памяти: неблагодарная дочь, заброшенный отец, дети, бегущие по газону, преданная родина, воспоминание о первой любви.
Кич вызывает две слезы растроганности, набегающие одна за другой. Первая слеза говорит: Как это прекрасно - дети, бегущие по газону!
Вторая слеза говорит: Как это прекрасно умилиться вместе со всем человечеством при виде детей, бегущих по газону! Лишь эта вторая слеза делает кич кичем.
Братство всех людей на земле можно будет основать только на киче.

Никто не знает этого лучше, чем политики. Когда рядом случается фотоаппарат, они тотчас бегут к близстоящему ребенку, чтобы поднять его повыше и чмокнуть в лицо. Кич суть эстетический идеал всех политиков, всех политических партий и движений.
В обществе, где существуют различные политические направления и тем самым их влияние взаимно исключается или ограничивается, мы можем еще кое-как спастись от инквизиции кича; личность может сохранить свою индивидуальность, художник - создать неожиданные произведения. Однако там, где одно политическое движение обладает неограниченной властью, мы мгновенно оказываемся в империи тоталитарного кича.

Милан Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

**
из интервью Кундеры, взятом Ольгой Карлайл (1985):

Вопрос: Дети занимают странное место в Ваших книгах. В «Невыносимой легкости бытия» дети мучают ворону, и Тереза внезапно говорит Томашу: «Я благодарна тебе за то, что ты никогда не хотел детей.» С другой стороны, в Ваших книгах находишь нежность к животным. В упомянутой симпатичным героем была свинья. Не есть ли этот взгляд на животных несколько кичевым?

Кундера: Я так не думаю. Кич – желание угодить любым способом. Хорошо говорить о животных и скептически относиться к детям не может угодить публике. Это может её даже немного раздражать. Не то, чтобы я имел что-то против детей. Но кич детства мне докучает.

Monday, November 13, 2006

крах человечества

Тереза все время гладит Каренина по голове, тихо покоящейся на ее коленях. И про себя говорит, пожалуй, так: Нет никакой заслуги в том, чтобы хорошо относиться к другому человеку. Тереза должна быть порядочной по отношению к односельчанам, а иначе она не могла бы и жить в деревне. И даже к Томашу она обязана относиться любовно, потому как Томаш ей нужен. Нам никогда не удастся установить с полной уверенностью, насколько наше отношение к другим людям является результатом наших чувств - любви, неприязни, добросердечности или злобы - и насколько оно предопределено равновесием сил между нами и ими.
Истинная доброта человека во всей ее чистоте и свободе может проявиться лишь по отношению к тому, кто не обладает никакой силой. Подлинное нравственное испытание человечества, то наиглавнейшее испытание (спрятанное так глубоко, что ускользает от нашего взора) коренится в его отношении к тем, кто отдан ему во власть: к животным. И здесь человек терпит полный крах, настолько полный, что именно из него вытекают и все остальные.

Когда-то давно, а точнее, сорок лет назад у всех коров в этой деревне были имена. (А поскольку имя есть знак души, могу сказать, что, вопреки Декарту, душа у них была.) Но потом деревни превратили в большие кооперативные фабрики, и коровы проживали уже всю свою жизнь на двух метрах коровника. С тех пор у них нет имен, и они стали "machinae animatae". Мир согласился с Декартом.

У меня все время перед глазами Тереза: она сидит на пеньке, гладит Каренина по голове и думает о крахе человечества. В эту минуту вспоминается мне другая картина. Ницше выходит из своего отеля в Турине и видит перед собой лошадь и кучера, который бьет ее кнутом. Ницше приближается к лошади, на глазах у кучера обнимает ее за шею и плачет.
Это произошло в 1889 году, когда Ницше тоже был уже далек от мира людей. Иными словами: как раз тогда проявился его душевный недуг. Но именно поэтому, мне думается, его жест носит далеко идущий смысл. Ницше пришел попросить у лошади прощения за Декарта. Его помешательство (то есть разлад с человечеством) началось в ту самую минуту, когда он заплакал над лошадью.
И это тот Ницше, которого я люблю так же, как люблю Терезу, на чьих коленях покоится голова смертельно больного пса. Я вижу их рядом: оба сходят с дороги, по которой человечество, "господин и хозяин природы", маршем шествует вперед.
Милан Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

Saturday, November 11, 2006

einmal ist keinmal

Как можно осудить то, что канет в Лету? Зори гибели озаряют очарованием ностальгии все кругом; даже гильотину.
Недавно я поймал себя на необъяснимом ощущении: листая книгу о Гитлере, я растрогался при виде некоторых фотографий, они напомнили мне годы моего детства; я прожил его в войну; многие мои родственники погибли в гитлеровских концлагерях; но что была их смерть по сравнению с тем, что фотография Гитлера напомнила мне об ушедшем времени моей жизни, о времени, которое не повторится?
Это примирение с Гитлером вскрывает глубокую нравственную извращенность мира, по сути своей основанного на несуществовании возвращения, ибо в этом мире все наперед прощено и, стало быть, все цинично дозволено.

**
В мире вечного возвращения на всяком поступке лежит тяжесть невыносимой ответственности. Это причина, по которой Ницше называл идею вечного возвращения самым тяжким бременем (das schwerste Gewicht).

**
Нет никакой возможности проверить, какое решение лучше, ибо нет никакого сравнения. Мы проживаем все разом, впервые и без подготовки. Как если бы актер играл свою роль в спектакле без всякой репетиции. Но чего стоит жизнь, если первая же ее репетиция есть уже сама жизнь? Вот почему жизнь всегда подобна наброску. Но и "набросок" не точное слово, поскольку набросок всегда начертание чего-то, подготовка к той или иной картине, тогда как набросок, каким является наша жизнь, - набросок к ничему, начертание, так и не воплощенное в картину.
Einmal ist keinmal, повторяет Томаш немецкую поговорку. Единожды - все равно что никогда. Если нам суждено проживать одну-единственную жизнь - это значит, мы не жили вовсе.

Милан Кундера. "Невыносимая лёгкость бытия"

Monday, November 06, 2006

о РАБстве

Тот, кто не может располагать двумя третями дня для себя, должен быть назван рабом.
Ницше

Saturday, November 04, 2006

Из "Книги смеха и забвения"

Человек, пусть он и смертен, не может представить себе ни конца пространства, ни конца времени, ни конца истории, ни конца нации, он всегда живет в иллюзорной бесконечности.

...в башне, где царствует мудрость музыки, человек подчас испытывает тоску по тому монотонному ритму бездушного крика, который доносится извне и в котором все люди братья.
Постоянно общаться только с Бетховеном опасно, как опасны все привилегированные положения.
Тамина всегда немного стеснялась, когда должна была признать, что она со своим мужем счастлива. Она опасалась, что люди будут ее ненавидеть за это.
Поэтому сейчас ею владеет двойное чувство: любовь - привилегия, а все привилегии - вещь незаслуженная, и за них надо платить.

Она хотела просто убежать.
Значит ли это, что она хотела умереть?
Нет, нет, вовсе нет. Напротив, ей ужасно хотелось жить.
И все-таки она должна была представлять себе мир, в котором хотела жить!
Нет, она не представляла его.

Кундера. Книга смеха и забвения

Wednesday, November 01, 2006

"Это твой и есть"

Каждый несет свой крест, данный ему Богом. Один человек считал, что его крест невыносимо тяжел и молил Господа забрать или облегчить его.
Молитвы человека были услышаны, к нему снизошел ангел и сказал: «Пойдем».
Он привел этого человека в комнату, где было множество разных крестов, всех возможных размеров и форм. Ангел сказал: «Выбирай».
Человек долго ходил, выбирал, и наконец выбрал маленький крестик.
Спросил: «Можно мне взять этот?»
На что ангел ответил: «Бери. Это твой и есть».

Легенда.

Monday, October 23, 2006

оттачивание злобы на животных: "Кто вам дороже: дети или собаки?"

Дойдя до конца парка, она заметила Якуба. <…>
Лицо этого человека ей не нравилось. Оно казалось ироничным, а Ружена иронию ненавидела. Ей всегда казалось, что ирония (любая ирония), точно
вооруженный страж, стоит в воротах ее будущего, испытующе оглядывает ее и отрицательно качает головой. Она выпрямилась и прошла мимо Якуба,
стараясь уязвить его дерзостью своей груди и гордостью своего живота. И этот человек вдруг сказал (она наблюдала за ним лишь краешком глаза) ласковым, спокойным голосом:
— Поди сюда... ну поди ко мне...
В первую минуту она не поняла, почему он зовет ее. Смутила ласковость в его голосе, и она не знала, как ему ответить. Но, оглянувшись, увидела, что за ней идет толстый боксер с человечьей уродливой мордой.
Голос Якуба приманил собаку. Якуб взял ее за ошейник:
— Пойдем со мной, не то тебе не сдобровать.
Пес поднял к Якубу доверчивую морду — из пасти высовывался язык, трепеща как веселый флажок.
<…>
...К Якубу из парка ринулись два старика с шестами. Она [Ружена] смотрела на это со злорадством и, сама того не сознавая, приняла сторону стариков.
Якуб повел собаку за ошейник к входу в здание, а старик кричал: — Немедленно отпустите собаку!
И второй старик: — Именем закона!
Не обращая внимания на стариков, Якуб продолжал идти, но один шест сзади скользнул вдоль его тела, и над головой боксера неуверенно закачалась проволочная петля. Якуб схватил конец шеста и отбросил его в сторону.
Тут же подбежал третий старик и крикнул: — Это нарушение официального указа! Я вызову полицию!
А второй старик высоким голосом вопил:
— Он бегал по парку! Он бегал по детской площадке! Беззаконие! Он ссал детям на песок! Кто вам дороже: дети или собаки?

Милан Кундера, Вальс на прощание

Sunday, October 22, 2006

оттачивание злобы на животных: старики-живодеры

(в продолжение)
Мужчина прокричал внутрь автобуса какую-то команду, и из двери вышел еще один старик, на рукаве которого была такая же красная повязка, а в руке длинный трехметровый шест с проволочной петлей на конце. Следом за ним выпрыгнули и другие мужчины и выстроились в ряд перед автобусом. Все это были пожилые люди, на рукавах у всех были красные повязки, и все они держали в руках длинные шесты с проволочной петлей на конце.
Мужчина, который выпрыгнул из машины первым, был без шеста, он отдавал команды, а пожилые господа, точно дружина странных копьеносцев, всякий раз вытягивались по стойке "смирно". Затем мужчина выкрикнул еще одну команду, и отряд стариков бросился в парк. Там они разбежались в разные стороны: кто по дороге, а кто прямиком по газонам. В парке прогуливались курортники, бегали дети, но сейчас все замерли на месте и с удивлением глядели на стариков, кинувшихся в атаку с занесенными шестами.
Ружена также очнулась от сковывавших ее мыслей и стала наблюдать за тем, что происходит. В одном из стариков она узнала отца и смотрела на него с неудовольствием, хотя и без удивления.
У березы посреди газона носилась дворняжка. Один из стариков бросился к ней, и она, остановившись, недоуменно уставилась на него. Старик вытянул вперед шест, пытаясь накинуть на ее голову проволочную петлю. Но шест был длинным, старческие руки слабыми, и ему никак не удавалось поймать собаку. Проволочная петля неуверенно качалась над головой дворняжки, и та с любопытством следила за ней.
На помощь старику с другой стороны подбежал еще один, у которого руки были сильнее, и дворняжка в конце концов оказалась в проволочном ошейнике.
Старик дернул шестом, проволока впилась в мохнатую шею, и собака завыла.
Оба пенсионера рассмеялись и потащили ее по газону к припаркованным машинам. Открыв большую дверь фургона, из которого вы­рвалась мощная волна собачьего лая, старики забросили туда дворняжку.

…На песчаной дорожке стоял мальчик лет одиннадцати и отчаянно звал свою собачку, забредшую в кустарник. Однако вместо собаки к мальчику подбежал с шестом отец Ружены. Мальчик мгновенно умолк. Он уже боялся позвать собаку, понимая, что старик с шестом поймает ее. Мальчик побежал по дорожке дальше, чтобы спастись от старика, но тот бросился следом. Сейчас они бежали рядком. Руженин отец с шестом и мальчик, всхлипывавший на бегу. Потом мальчик повернул и побежал вспять. Отец Ружены тоже повернул. И они снова побежали рядком.
Затем из кустарника вынырнула такса. Отец Ружены протянул к ней шест, но песик увернулся и бросился к мальчику. Он поднял его и прижал к груди. Но на помощь отцу Ружены прибежали другие старики и вырвали таксу из объятий мальчика. Мальчик плакал, кричал, отбивался от стариков, но они скрутили ему руки и зажали рот, так как его крики привлекали внимание прохожих - те оглядывались, но боялись вмешаться.

…Якуб всегда приходил в ужас от того, что такие зрители безоглядно готовы придержать для палача жертву. Ибо палач с течением времени стал по-соседски близкой фигурой, тогда как от преследуемого попахивает чем-то аристократическим. Душа толпы, которая когда-то, возможно, отождествлялась с преследуемым убогим, теперь отождествляется с убогостью преследователей. Ибо охота на человека в нашем веке стала охотой на привилегированных: на тех, кто читает книги или имеет собаку.

Милан Кундера. Вальс на прощание

Friday, October 20, 2006

оттачивание злобы на животных

Тереза вспоминает, как однажды, лет десять назад, она прочла в газете коротенькое (в две строчки) сообщение о том, что в одном русском городе перестреляли всех собак. Это сообщение, неприметное и на вид незначительное, заставило ее впервые содрогнуться перед этой слишком большой соседней страной.
Это сообщение было предвестием всего, что пришло потом. В первые годы после русского вторжения еще нельзя было говорить о терроре. Поскольку практически весь народ противостоял оккупационному режиму, русским должно было среди чехов найти какие-то исключения и продвинуть их к власти. Но где искать таких людей, когда вера в коммунизм и любовь к России были мертвы? Искали среди тех, кто жаждал за что-то мстить жизни. Их агрессивность нужно было взращивать, объединять и удерживать в боевой готовности. И поначалу - направить на цель временную. Такой целью оказались животные.
Газеты стали тогда печатать целые циклы статей и организовывать письма читателей. В них требовали, например, истребить в городах голубей. И голуби таки были истреблены. Но главный удар был направлен против собак. Люди еще не пришли в себя после катастрофы оккупации, а газеты, радио и телевидение уже не грубили ни о чем другом, кроме как о собаках: они пакостят тротуары и парки и тем угрожают здоровью детей, проку от них никакого, а кормить изволь... Такой начался психоз, что Тереза стала тревожиться, как бы науськанный сброд не отыгрался на Каренине. Накопленная (и на животных отточенная) злоба лишь позже ударила по своей истинной цели: по людям. Пошли увольнения с работы, аресты, судебные процессы. Животные наконец смогли вздохнуть с облегчением.
Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

Wednesday, October 18, 2006

Кортасар, из интервью: соучастие, инцест, перчатки и тень кота.../Cortazar, interview

...влияние, оказанное на меня Борхесом, было не тематическим и не стилистическим. Оно было прежде всего этическим... Пожалуй, Борхес научил меня — и все наше поколение — суровой требовательности к себе, научил трезво оценивать себя, научил не печатать ничего, что не было бы очень хорошо сделано с профессиональной точки зрения. Это важно подчеркнуть, ведь в ту пору Аргентина в своем отношении к литературе оставалась страной весьма беспечной или даже безалаберной. Публиковали все подряд. И даже очень талантливые люди.

**
Мне понадобилось прочитать много критических работ о собственных писаниях — и только тогда я уразумел, что тут к чему. Честно признаюсь, сам я мало что знаю о себе самом. Зато вы, критики, любите все разъяснять да растолковывать — тут и я начинаю что-то соображать.

**
Мне теперь пришел на память рассказ “Остров в полдень”. Я летел из Тегерана в Париж на самолете “Эр Франс”, и в полдень мы пролетали над Эгейским морем. Я сидел у иллюминатора и вдруг увидел в потрясающе синем море чудный маленький остров — он напоминал плывущую золотую черепаху. Меня пронзило ощущение чуда, ощущение ирреальности: представь, я пролетал над местом, названия которого знать не мог, и справляться о нем у стюарда тоже не имело смысла — тот наверняка тоже ничего о нем не ведал. Это было безымянное место. Но ведь я-то находился над ним, и у меня даже появилось смутное желание побывать там, внизу. А потом остров исчез из поля зрения, и я неожиданно превратился в стюарда, который постоянно видит этот остров. Иначе говоря, рассказ возникает из реально пережитого.
[...] фантастическое для меня — часть реальности, и эту часть порой можно потрогать руками — когда в буквальном смысле слова, а когда только мысленно.

**
...я совершенно искренен, для меня тут вся правда: конец любого из моих рассказов становится неожиданностью в первую очередь для меня самого. Когда я пишу, я никогда не знаю, чем все кончится. Во мне лишь зреет некая смутная идея, но рассказ обычно завершается совсем не так, как я предполагал. С романами у меня получалось то же самое, но там механика иная. <...> Так что я сам становлюсь первой жертвой, как ты выразилась однажды, неожиданных эффектов в собственных рассказах.

**
...“писатель-соучастник”. Конечно! Именно! Подумай, мне всегда было как-то неловко подписываться под собственными рассказами — я об этом не раз говорил. Потому что в глубине души у меня сохраняется ощущение, будто пишу их вовсе не я, хотя физически, разумеется, пишу я. Но рассказ — это нечто, лишь пропущенное сквозь меня, меня использующее. Иначе говоря, рассказ использует Хулио Кортасара, чтобы стать рассказом. Так что же это? Какие силы здесь действуют? Вот этого я объяснить тебе не могу.

**
Я абсолютно убежден и с каждым днем ощущаю глубже и глубже: мы выбрали не тот путь, ошибочный путь. Короче говоря, человечество заблудилось, ошиблось дорогой. Я имею в виду прежде всего западный мир, потому что о Востоке знаю довольно мало. Итак, мы пустились по исторически неправильному пути, который ведет нас прямиком к финальной катастрофе, в любом случае нас ждет уничтожение — война, загрязнение окружающей среды, усталость, коллективное самоубийство, что угодно.

**
Давай посмотрим: кто я такой? Есть “я”, каким осознаю себя я сам. Но ведь есть и всякие другие уровни, формирующие личность, совокупность подсознательного и бессознательного. Я же первый не знаю своих глубинных пластов, так что иногда постигаю себя по тому, что пишу. Уже по написанному открываю определенные вещи в себе самом. Так что, думаю, чуткий читатель может в какой-то мере узнать меня, и даже довольно хорошо, по моим текстам. Может узнать, скажем, мои патологические черты, что-то болезненное, запретное — это проявляется в рассказах, отражающих мои навязчивые идеи, фобии, комплексы. Когда кто-то в первый раз сказал мне, прочитав “Зверинец”: “А ведь тебя волнует проблема инцеста, эта тема тебя не отпускает”, я очень удивился, потому что сознательно никогда ни о чем таком не помышлял. Но ведь и на самом деле, если проанализировать рассказы из “Зверинца”, можно обнаружить навязчивое повторение темы инцеста. Например, в рассказе “Зверинец” брат Нене влюблен в Рему. И в “Захваченном доме” действуют герои, брат и сестра, которые сами называют себя супружеской парой. И вот когда мне об этом сказали, я начал раздумывать и пришел к выводу: да, проблема инцеста связана с моими сновидениями, со снами о сестре. У меня только одна сестра. И вот что любопытно: в обычной жизни мы с сестрой практически не общались. Мы никогда не понимали друг друга. Мы как день и ночь — и в конце концов даже возненавидели друг друга. Теперь, когда мы годами не видимся, отношения стали более сердечными. Но мы разительно отличаемся друг от друга. И несмотря на это, я часто просыпался в сильном волнении, потому что во сне овладевал сестрой.

**
Каждый раз, беря в руки фотоаппарат, я видел, как соединялись вместе два-три несовместимых элемента: скажем, стоящий человек отбрасывает тень, которая похожа на большого черного кота. И если кому-то удается такое запечатлеть, я называю это чудом. По сути, я занимаюсь литературой: фотографирую метафору — человека, у которого тень — кот.
[...] Идея коллажа — фото и текст — увлекает меня чрезвычайно. Будь у меня техническая возможность самому печатать собственные книги, я наверняка делал бы книги-коллажи.

**
Я не могу писать ни по чужой указке, ни насилуя себя. Что бы я ни сочинял, там должны быть элементы фантастики, гротеска, юмора, словотворчество. Иначе я писать не способен.

**
Я написал его [рассказ “Захваченный дом”] очень жарким утром, в разгар лета, в Буэнос-Айресе. Очень хорошо помню, что был в пижаме, только что поднялся с постели. Было семь утра, помню ощущение испуга — мне только что приснился рассказ. Это один из самых моих сновидческих рассказов. Приснился не рассказ сам по себе, а общее представление о рассказе. Но там не было ничего, связанного с инцестом. Я один находился в каком-то очень странном доме — со множеством коридоров и закоулков, но все было совсем обычно, хотя не помню, что сам я делал в своем же сне. Вдруг из какого-то закутка очень отчетливо начинал слышаться шум, возникало ощущение кошмара. Что-то такое происходило, от чего меня накрывало волной ужаса, как бывает только в кошмарных снах. Тогда я поспешил закрыть дверь на все запоры, чтобы угроза осталась по ту сторону, снаружи. И на миг почувствовал облегчение; казалось, кошмар снова перешел в мирный сон. Но тотчас по эту сторону двери опять стало нарастать ощущение угрозы. Я проснулся подавленный, не в силах стряхнуть чувства, испытанные в страшном сне. Хотя проснуться как раз и значило окончательно вырваться из пут кошмара. Я очень хорошо помню, как прямо в пижаме, даже не почистив зубы, не причесавшись, кинулся к машинке и за час или полтора — ведь рассказ совсем короткий — все написал. По формальным причинам появились брат и сестра, а содержание выстроилось так, а не иначе.

**
В ранней юности я ни разу не испытал прямого соблазна покончить с собой, но когда на меня валились неудачи, когда я попадал в ситуации, из которых почти невозможно было найти выхода, самоубийство всякий раз представлялось мне очень даже подходящим вариантом — ведь это великолепный способ разом решить неразрешимую проблему. Я не испытывал абсолютно никакого страха перед таким шагом, напротив, считал это делом самым что ни на есть естественным. Наверное, в молодости жизнелюбия во мне было гораздо меньше, чем теперь. Но где-то к середине пути мое отношение к самоубийству резко переменилось — пожалуй, я стал жить полнее и лучше, и хоть проблем не поубавилось — нет, они скорее умножились, — я научился так или иначе с ними справляться, во всяком случае мириться. А сейчас? Не скажу, чтобы мысль о самоубийстве была для меня невыносимой, она просто не приходит мне в голову. Я перестал видеть в самоубийстве запасной выход, последнее оружие.

**
Рассказ [“Заколоченная дверь”] родился из состояния крайней усталости, нервного напряжения. В 1954 году я отправился из Парижа в Монтевидео на генеральную конференцию ЮНЕСКО. Это было первое мое возвращение в Рио-де-ла-Плата после того, как я обосновался в Европе. И конференция пришлась очень кстати, я мог после нее заехать в Буэнос-Айрес и повидать родственников. В этом смысле с конференцией мне просто повезло. Но в Монтевидео я оказался совсем один. И вообще в моей жизни это был период одиночества и дикой неуравновешенности. То есть я и не хотел никого видеть, чувствовал себя очень и очень одиноким. К несчастью, меня поместили в гостиницу, которую я абсолютно точно описал в рассказе: то же название, тот же портье, та же фигура Венеры Милосской в коридоре. Все в точности. Мне дали отвратительную комнату, просто ужасную — узкую, со старым шкафом. И я — уж не знаю зачем, может, просто от скуки — заглянул за шкаф и обнаружил там заколоченную дверь. Ее загородили шкафом. Понимаешь, гостиница располагалась в старинном доме, где все комнаты меж собой соединялись, и новый хозяин таким образом решил проблему. И это произвело на меня сильнейшее впечатление — то, что в моей комнате была не только обычная, скажем “официальная”, дверь, но еще и другая, которую открыть нельзя, — хотя, возможно, с другой стороны она и открывалась. Понимаешь? С моей стороны она была заставлена шкафом, а с другой — открывалась. И тогда — видимо, из-за того, что я был взвинчен, из-за моей нервозности — мне стало казаться, будто в соседней комнате что-то происходит. На самом деле ничего там не происходило, но в рассказе с этого все и начинается.

**
...мне вообще нравится всякое зверье. Животные мне гораздо ближе, чем растения. К растительному миру я отношусь вполне безразлично. А животные мне нравятся по-настоящему. Кот, например, мое тотемическое животное. Я в этом уверен. И кошки знают, что я их люблю, поэтому связь между нами устанавливается мгновенно. Они сразу отличают меня среди прочих людей. А что касается существ более примитивных, существ поменьше, как улитки, наверное, это вопрос эстетический. Меня восхищает форма улитки. Ее способность быть self-contained. Не знаю, уместно ли здесь это английское выражение. Меня восхищает сама возможность наблюдать в профиль совершенную спираль улитки. И не забывай: спираль — это лабиринт, а лабиринты — одна из моих архетипических тем, моя игра в классики. Вот где пригодился бы Юнг, он бы наверняка все сумел объяснить. Так вот, улитка — лабиринт. Кроме того, улитка живет так, как хотелось бы жить мне: почти все у нее с собой, она движется по жизни, неся все необходимое на себе. Несет собственный дом. Я напрочь лишен чувств частного собственника. Я могу уйти с одним чемоданом, а все прочее оставить. Так я покинул Аргентину, так уходил из многих домов и от многих людей, я все оставлял и не оборачивался. Пожалуй, мне и нравится в улитке то, что ей нет нужды возвращаться в свое родное гнездо, как пауку или насекомым. Она несет свой дом с собой и так передвигается по миру.

[...] Могу только сказать, что меня всегда связывали с животными странные отношения, с самого детства. Я невероятно любил животных. И смерть для себя открыл, когда умер бесконечно любимый мною кот. Я был совсем маленьким, мне было лет семь, мама поставила яд у муравейника, чтобы вывести муравьев — опять муравьи! Вот еще одно звено цепочки! А кот, видно, схватил еды с отравой — тогда для таких целей использовали цианистый калий. Утром мы нашли кота мертвым. Все в доме его любили и очень огорчились, но не более того. А для меня эта смерть явилась откровением, страшным потрясением. Как это можно, чтобы мой кот умер? Отчетливо помню, как я сам, не спрашивая ни у кого разрешения, похоронил его. У меня был садик, мой собственный садик, кусочек земли, выделенный специально для меня, там я сажал что хотел. Так вот, я повырывал все с корнем. Все-все. Выкопал ямку и похоронил кота. Помню, как я плакал, оплакивал мертвого кота. Это была жуткая трагедия, я почувствовал, что такое смерть, подошел совсем близко к пониманию смерти. Наверное, та история еще больше сблизила меня с животными.

**
Мне не нравятся виды спорта, где участвует сразу много людей — например футбол, регби, — когда одиннадцать игроков сражаются против одиннадцати. Мне нравятся поединки в буквальном смысле слова — один на один, скажем, теннис и бокс, где два человека встречаются лицом к лицу.

**
Руки для меня — что-то вроде навязчивой идеи. [...] Еще одна навязчивая идея для меня — перчатки. Это очень болезненный образ. Знаешь, когда я остаюсь дома один, а на столе лежит пара перчаток — моих или чьих-то еще, мужских или женских, — я ни за что не засну, пока не уберу их или не придавлю сверху тяжелым предметом. Я не мог бы спать, зная, что перчатки остались вот так просто лежать где-то поблизости. Меня преследует мысль, что в назначенный миг они чем-то наполнятся.

Эвелин Пикон Гарфилд. Интервью с Хулио Кортасаром

... и эти мои ностальгические и немного насмешливые страницы (каждый утирает слёзы на свой манер)... (ИК, №2, 1993)

Friday, October 06, 2006

человек - паразит коровы

В начале книги Бытия сказано, что Бог сотворил человека, дабы дать ему власть над птицами, рыбами и всякими животными, пресмыкающимися по земле. Конечно, Бытие написал человек, а вовсе не лошадь. Нет никакой уверенности, что Бог действительно дал человеку власть над другими созданиями. Скорее, похоже на то, что человек выдумал Бога, чтобы власть над коровой и лошадью, узурпированную им, превратить в дело священное. Да, право убить оленя или корову - единственное, на чем братски сходится все человечество даже в период самых кровавых войн.
И право это представляется нам естественным лишь по той причине, что, на вершине иерархии находимся мы. Но достаточно было бы вступить в игру кому-то третьему, допустим, гостю с иной планеты, чей Бог сказал бы: "Ты будешь владычествовать над тварями всех остальных планет", как вся бесспорность "Бытия" стала бы сразу сомнительной. Человек, запряженный в повозку марсианином или запеченный на вертеле существами с Млечного Пути, возможно, и вспомнил бы тогда о телячьей отбивной, которую привык резать на тарелке, и принес бы корове свои (запоздалые!) извинения.

Соседка останавливается: "Что это ваш песик? Вроде хромает!" Тереза говорит: "У него рак. Он обречен" - и чувствует, как сжимается горло и нет сил говорить.
Соседка, видя Терезины слезы, чуть ли не возмущается: "Господи, не хватает вам только реветь из-за пса!" Говорит она это беззлобно, она добрая женщина, просто хочет по-своему утешить Терезу. Тереза знает это, впрочем, она здесь, в деревне, уже довольно давно, чтобы понять: люби крестьяне каждого кролика так, как она любит Каренина, они ни одного не смогли бы забить и вскорости умерли бы с голоду вместе со своими животными. И все-таки ей кажется, слова соседки звучат недружелюбно. "Я понимаю", - говорит она покорно, но быстро поворачивается к ней спиной и продолжает путь. В своей любви к собаке она чувствует себя одинокой. С печальной улыбкой она говорит себе, что должна скрывать ее больше, чем скрывала бы измену. Любовь к собаке возмущает людей. Узнай соседка, что Тереза неверна Томашу, она в знак тайного согласия разве что весело шлепнула бы ее по спине.

Итак, идет Тереза дальше со своими телочками, что трутся друг о друга боками, и думает о том, какие это премилые животные. Спокойные, бесхитростные, подчас ребячливо веселые, они похожи на толстых пятидесятилетних баб, которые делают вид, что им четырнадцать. Нет ничего трогательнее, чем коровы, когда они играют. Тереза смотрит на них с симпатией и говорит себе (эта мысль уже в течение двух лет неотступно к ней возвращается), что человечество паразитирует на коровах, как солитер на человеке: оно присосалось к их вымени, слово пиявки. Человек - паразит коровы, так бы определил человека в своем учебнике зоологии нечеловек.
Конечно, это определение мы можем считать простой шуткой и принять его со снисходительной улыбкой. Но когда Тереза серьезно задумывается над ним, почва уходит у нее из-под ног: ее мысли становятся опасными и отдаляют ее от человечества. Уже в "Бытии" сказано, что Бог дал человеку власть над животными, но мы можем понять это и так, что Он лишь вверил их его попечению. Человек был не собственником планеты, а всего только ее управителем, которому однажды придется отвечать за свое управление. Декарт сделал решительный шаг вперед: он понимает человека как "господина и хозяина природы". Но явно есть некая глубокая зависимость между этим шагом и тем фактом, что именно он окончательно отказал животным в душе: человек - господин и хозяин, тогда как животное, по утверждению Декарта, не более чем автомат, оживленная машина, "machina animata". Если животное стонет, это не стон, а скрип плохо работающего механизма. Когда колесо телеги скрипит, это не значит, что телега страдает, а значит, что она просто не смазана. Точно так мы должны воспринимать и плач животного и не огорчаться из-за собаки, когда в виварии ее заживо потрошат.
Кундера. Невыносимая лёгкость бытия

Monday, October 02, 2006

Кундера: Смерть - не голубого цвета/ Kundera about dying

Вот что я прочла как-то в газете: жил-был тип, выдававший себя за русского аристократа в изгнании. Его заподозрили в присвоении чужого имени. Тут он и умер. Для доказательства его вины пришлось разрыть могилу, где покоились бренные останки крестьянки, его предполагаемой матери. Разворошили кости, исследовали гены. Хотела бы я знать, какая благовидная причина позволила им заниматься гробокопательством! Осквернять наготу, абсолютную наготу, супернаготу скелета! Ах, Жан-Марк, я чувствую только отвращение, сплошное отвращение! А история с головой Гайдна тебе известна? Ее отрезали от еще не остывшего тела, чтобы какой-то чокнутый ученый мог вскрыть ему мозг и уточнить, в каком именно месте находится его музыкальный гений. А история с Эйнштейном? Он честь честью составил завещание, согласно которому его должны были кремировать. Воля покойного была исполнена, но тут самый верный и преданный его ученик решил, что не может жить без взгляда учителя. И вот перед кремацией он вынул глазные яблоки учителя и опустил их в банку со спиртом, чтобы они смотрели на него до тех самых пор, пока он сам не отдаст богу душу. Вот почему я тебе только что сказала, что вся наша надежда на огонь крематория. Это единственная абсолютная смерть. И я не хочу никакой другой. Я, Жан-Марк, хочу абсолютной смерти.
«Подлинность»

(Михаил Врубель. Молчание. 1883 год)

С мертвыми обращаются как с отбросами или как с символами. Такое же неуважение к его исчезнувшей индивидуальности.
«Нарушенные завещания»

Возможно, смерти положено быть. Но разве нельзя было придумать как-нибудь по-другому? Неужто необходимо, чтобы после человека оставалось тело, которое нужно зарыть в землю или бросить в огонь? Ведь всё это чудовищно!
«Бессмертие»

Когда на следующий день она, придя в больницу, нашла постель мужа пустой, старик, лежавший в той же палате, сказал ей: «Сударыня, вам надо подать жалобу! Ужасно, как они обращаются с умершими!» В глазах у него был страх, он знал, что и его ждет скорая смерть. «Его схватили за ноги и потащили по полу. Думали, что я сплю. Я видел, как его голова ударилась о порог и подскочила».
У смерти – двойное обличье: с одной стороны, она означает небытие, с другой – чудовищно материальное бытие трупа.
Когда Тамина была очень молода, смерть представлялась ей только в первом обличье, в обличье небытия, и страх смерти (впрочем, довольно неопределенный) был вызван ужасной мыслью, что когда-нибудь ее не станет. С течением времени этот страх уменьшался и в конце концов почти исчез (мысль, что однажды она не увидит неба или деревьев, уже совсем не пугала ее), зато она всё чаще думала о той, второй, материальной стороне смерти: её ужасало, что она станет трупом.
Быть трупом казалось ей невыносимым унижением. Еще сколько-то минут назад человек был храним стыдом, святостью наготы и интимной жизни, но достаточно мгновения смерти, и его тело попадает в распоряжение кого угодно, его могут раздеть, распороть, могут копаться в его внутренностях, а затем, с отвращением зажав нос от смрада, сунуть в морозильник или в огонь. Она захотела кремировать мужа и развеять его прах еще и того ради, чтобы уже мучительно не представлять себе, что происходит с его дорогим телом.
А когда несколько месяцев спустя она подумала о самоубийстве, то решила утопиться где-нибудь далеко в море, чтобы об унижении ее мертвого тела знали только рыбы, которые немы.
Я уже упоминал о рассказе Томаса Манна: молодой человек, смертельно больной, садится в поезд, поселяется в незнакомом городе. В его комнате стоит гардероб, и каждую ночь из него выходит болезненно красивая обнаженная женщина и долго рассказывает ему что-то сладостно-грустное: и эта женщина, и этот рассказ - это смерть.
Это смерть сладостно голубоватая, как небытие. Ибо небытие - беспредельная пустота, а пустое пространство голубого цвета, и нет ничего более прекрасного и утешительного, чем голубизна. И вовсе не случайно Новалис, поэт смерти, любил голубизну и искал ее, куда бы ни отправлялся. Сладость смерти голубого цвета.
Но если небытие молодого человека у Томаса Манна было так прекрасно, что сталось с его телом? Тащили его за ноги через порог? Вспороли ему живот? Бросили его в яму или в огонь?
В то время Манну было двадцать шесть, а Новалис так и не дожил до тридцати. Мне, увы, больше, и в отличие от них я не могу не думать о теле. Нет, смерть не голубого цвета, и Тамина это знает не хуже меня. Смерть – это каторжная работа. Умирая, мой отец несколько дней лежал в жару, и мне казалось, он тяжко работает. Весь в поту, он был сосредоточен только на своем умирании, словно смерть была ему не по силам. Он уже не сознавал, что я сижу у его постели, уже не в состоянии был заметить меня, работа, которую он затрачивал на смерть, полностью его изнуряла, он был сосредоточен, словно всадник, из последних сил стремящий своего коня к далекой цели.
Да, он ехал верхом.
Куда он ехал?
Куда-то далеко, чтобы скрыть своё тело…
«Книга смеха и забвения»

Bleute. Окрашенный в синий цвет. Ни один другой цвет не знает этой лингвистической формы нежности. Новалисовское слово. «Смерть, окрашенная нежной синевой небытия» (Книга смеха и забвения)
«Семьдесят три слова»

Их неведение его устраивало. С тех пор как он похоронил жену, он всегда испытывал неловкость, когда приходилось сообщать кому-нибудь о ее смерти; будто тем самым он предавал ее, обнажая самую интимную её интимность. Ему неизменно казалось, что, умалчивая о её смерти, он защищает ее.
«Неведение»

Saturday, September 30, 2006

Андрей Лошак: Быть подгузником / TV: "Don't Worry - Be Huggies!"

Несколько писателей и журналистов рассказали Esquire о том, как, по их мнению, меняется Россия. В этом номере - мнение корреспондента НТВ Андрея Лошака.

Esquire, сентябрь 2006 №14

Я точно знаю число, когда все изменилось. Это было два года назад, 01.06.2004. В тот день закрыли программу «Намедни», где я тогда работал. В мою жизнь - всю из себя такую независимую и далекую, как мне казалось, от политики - вдруг вломилось государство. Надо признаться, оно застало меня врасплох. Я вовсе не планировал расставаться с самым успешным на тот момент телепроектом. Это сделали за меня. С тех пор я не то чтобы политизировался, но, как бездомная собака, всегда готовая к худшему, стал опасливо наблюдать за действиями государства, ожидая в любой момент очередного вторжения на территорию собственной жизни.

Конечно, личный пример не совсем корректен. Звоню своему столичному приятелю Стыриковичу - владельцу небольшого дизайнерского бюро. Он отлично зарабатывает, раз в два месяца обязательно ездит отдыхать куда-нибудь подальше от родины. И так на протяжении последних 5 лет. С его точки зрения ничего не изменилось. Ну разве что программу Quark окончательно похоронил InDesign. Задаю болезненный вопрос, ответ на который знаю заранее: а как же телевидение? Телевизор он не смотрит, потому что с тех пор, как закрыли программу «Намедни», смотреть там нечего. Недавно даже отрезал под корень телевизионный кабель, потому что тот «некрасиво торчал из стены».

Это произошло постепенно. Мои друзья, раньше звонившие после удачного сюжета с поздравлениями, перестали смотреть телевизор. Совсем. Те, кто повежливее, просят записать им последний репортаж на DVD: «Все равно телевизор уже давно работает в режиме кинотеатра». Но большинство даже этого не хотят, потому что «разве могут по ящику показать что-нибудь приличное?» А что я им могу возразить, если сам отечественных программ почти не смотрю, довольствуясь спутниковым ТВ со сводками Euronews и успокаивающими картинками Travel Channel.

В компании TNS Gallup Media объясняют: зрительская аудитория повзрослела (45+) и стала более женской. Ничего не имею против женщин 45+, но интересы у меня с ними, как выяснилось, расходятся. Впервые я это понял, когда провалился фильм о группе русских туристов, отправившихся в Перу за психоделическим опытом. Выпив галлюциногенного напитка, наши люди, прервав бубнеж шамана, доставали гитары, и в ночной тишине перуанской сельвы раздавалось: «Виноградную косточку в теплую землю зарою...» Суперистория, прошедшая с рейтингом, как любит в таких случаях повторять наш шеф-редактор, «ниже, чем у технического перерыва на Первом канале». Но главное: ее не посмотрел ни один из моих друзей. При этом материал точь-в-точь на ту же тему, вышедший через пару месяцев в «Большом городе», вызвал массу обсуждений. Было ужасно обидно слышать от знакомых: «Читал «БГ»? Вот они молодцы. Вечно придумают что-нибудь этакое...»

Изменилось качество аудитории. Абсолютное большинство теперь составляют домохозяйки, рабочие и пенсионеры. Можно было бы подумать, что это проблемы «серьезных», «взрослых» каналов, но согласно все той же Gallup Media средний возраст зрителей вроде бы «молодежно-развлекательного» СТС - 50 лет!

Мужчины 25-45 с уровнем доходов выше среднего - самая лакомая для рекламодателей группа населения - телевизор смотреть больше не хотят. Они читают о нем в журнале Esquire. Пройдя мессианскую стадию 1990-х и парфеновский «золотой век», телевидение девальвировалось до нынешнего статуса «развлечения для бедных».

Все чаще можно услышать, как о телевидении говорят с брезгливой интонацией: «Это же трэш!» Загадочный термин, определения которому - не считая буквального перевода с английского, означающего «мусор», - ни в «Британской энциклопедии», ни даже в «Википедии» я не обнаружил. Есть «китч», есть зонтаговский «кэмп», есть другие разновидности дурного вкуса, но «трэша» нет. При этом все прекрасно понимают, о чем речь. Это мэйнстрим, господствующий стиль, как екатерининский классицизм или модерн начала прошлого века. Вот простой пример «трэша»: один из двух Малаховых, ведущих программу «Малахов плюс Малахов», - с плохими зубами и ростовским акцентом, - рассказывает о вреде «шишечек» (произнося «шишачки») на ногах. Другой Малахов - холеный брюнет с красивым загаром - согласно кивает головой. Потом они вместе с женщинами, чьи волосы выкрашены луковой шелухой, становятся в кружок и хором повторяют: «Шишачки и боль, отстаньте! Шишачки и боль, уйдите прочь»! Похоже на сцену из раннего Сорокина. Кстати, писателя в последнем романе не узнать: чистая, чуть ли не «лермонтовская» проза и никакого «трэша». С того момента, как «трэш» стал массовой культурой, для искусства он потерял всякую ценность. Если раньше фильмы «Тромы» вызывали улыбку, то теперь от них тошнит. Зачем нужны «Кровососущие уроды», если ими и так забиты эфиры криминальных программ? В столкновении с нашей действительностью все, как всегда, перевернулось вверх ногами, и оказалось, что «трэш» - это не художественная игра, а хтонический ужас реальности, захвативший экран. Сеанс уринотерапии в утренней программе? Трэш. Петросян сразу на двух каналах? Трэш. Отец и изнасилованная им дочь в дневном ток-шоу? Адский трэш. Порог чувствительности понижается, аудитория требует самых примитивных, самых шокирующих зрелищ.

Когда почти 10 лет назад мы делали программу «Про это», представлявшую из себя гремучую смесь из карликов, трансвеститов, мультиоргастических женщин и фут-фетишистов под предводительством ведущей-негритянки, - в этом была провокация, «пощечина общественному вкусу». Когда пять лет назад мы показали в «Намедни» сюжет про Институт послеконтактной реабилитации и академика Вселенского, конструирующего звездотрон на 17-м этаже 16-этажного дома, на столе у продюсера появилась табличка: «Отдел адского трэша». Тогда все это еще было прикольно. Теперь в комнате, где стоял этот стол, разместилась «Программа максимум» - абсолютный лидер рейтингов на канале НТВ и, пожалуй, самое знаковое явление на телеэкране за последний год. Для тех, кто еще не видел эту программу, привожу текст одного из ее анонсов:

Туалеты власти! Откуда взялся кокаин в кабинках Госдумы и Совета Федерации? «Под носом у депутатов» - сенсационное расследование «Программы максимум»!

Фальшивая медицина. Тазик от СПИДа и трусы от импотенции. Что продают под видом спасительных чудо-приборов? И почему известные артисты рекламируют сомнительные товары?

Она готова есть землю, чтоб не досталась оккупантам. Поедательница земли Литовской: медицинский феномен или политическая провокация?

Пишут анонсы и придумывают сюжеты для этой программы мои друзья Николай Картозия, Сергей Евдокимов и Георгий Андроников. Двое из них тоже работали в программе «Намедни». Хоть мы и видимся каждый день на работе, место для интервью предлагаю назвать им самим. Они выбирают французский ресторан в подвальчике, где никого, кроме нас, нет. Разговор идет под салат из утиной печени и бордо 2000 года. Трудно поверить, что эти рафинированные молодые люди (им нет еще 30) делают программу, которую один мой знакомый назвал «лаем бешеного ротвейлера». Сами они на ходу придумывают определения программе, одно другого убийственнее: «кровавый «Ералаш», «мрачный «Фитиль», «бескудниковский пост-модернизм»:

- Мы делаем информационное телешоу, - говорит Картозия, - с элементами агрессии, трэша и так далее. У нас все через край, все чрезмерно. Моя любимая фраза: к сожалению, жизнь гораздо скучнее, чем это требуется респонденту панели Гэллапа. Почему у нас трэшевые анонсы? Это - установка на поражение. Ракета «Булава», которая должна убить. Так люди вообще-то не разговаривают.
- Ну вот как бы мы описали происходящее в этом ресторане? - вступает в разговор Гоша Андроников. - «Тайная вечеря в подземельях Столешникова».
- Да! - моментально подхватывает Картозия. -«Тайная вечеря в подземельях Столешникова» - после этого нужно дать лайв! (фрагмент интершума: разбитое стекло, чей-то крик и т. п. - Примечание автора).
- «Кровь или вино в их бокалах?!» - продолжает Гоша со зловещей интонацией. - «И что делает приличный журналист Лошак в компании отпетых трэшеров?!!!»
- Ситуация такова, что это - единственное, что можно делать сегодня в информационной тележурналистике, - говорит Картозия.
- Я вообще считаю, что желтая журналистика - это последнее прибежище свободы слова - добавляет Евдокимов.

Проблема заключается в том, что «Намедни» мои друзья смотрели, а «Программу максимум», так же как и «Профессию - репортер», в которой я сейчас работаю, - нет. Несмотря на весь «бескудниковский пост-модернизм». Все окончательно встало на свои места в этом июне. Свалившись с пневмонией, мне пришлось почти месяц торчать дома и, как говорят в таких случаях, «тупить» перед телевизором. По вечерам я смотрел реалити-шоу «Дом-2». Наблюдать за тем, на что готовы идти люди в борьбе за место под крышей, было познавательно. Отрезвление пришло, когда жители «Дома» выбрали открытым голосованием очередную жертву, обязанную покинуть шоу. Неожиданно ведущая Ксения Собчак сказала, что шоу покинет другой участник, на чье имя пришла повестка из военкомата. Она попеняла ему за уклонение от воинской службы, напутствовав словами: «Прежде чем построить дом, каждый должен внести свой вклад в строительство крепкого государства. Так что иди, дорогой мой, выполнять свой гражданский долг!»

Я почувствовал себя оскорбленным. Меня подставили: вместо шоу подсунули агитку. Как если бы мне продали билет на The Strokes, а на концерте оказалось, что выступает Краснознаменный хор им. Александрова. Именно поэтому мои друзья больше не смотрят телевизор.

А кто же тогда типичный «респондент панели Гэллапа»? Его всегда можно увидеть в коридорах «Останкино». Эти невыразительные личности, сбившись в стайки, вечно рыскают там в поиске знаменитостей. Они кочуют с шоу на шоу, воплощая мечту своей жизни - любой ценой попасть в ящик. Как правило, это женщины с кислотного цвета шалью на плечах, боевым, как у индейца, мейк-апом и волосами, крашенными луковой шелухой. Их лица можно разглядеть за фигурами ведущих или на перебивках, когда показывают клакеров в студии, хлопающих по команде режиссера. Я работал в ток-шоу и знаю, как это выглядит. По команде режиссера они будут хлопать всему чему угодно, даже если из динамиков раздастся что-нибудь вроде: «А теперь поприветствуем Антихриста, пришедшего на Землю, чтобы погубить род людской...» Осознав это, государство вплотную занялось телевидением. А мои друзья терпеть не могут, когда их держат за электорат, а не за людей. Вот они и выключили свои телевизоры.

Чтобы вернуть их в число «респондентов», государству придется оставить телевидение в покое. Пока же получается, как в рекламе, которую сейчас часто крутят в эфире: «Don't worry be Huggies» - «Ни о чем не беспокойся - просто будь подгузником».

Thursday, September 28, 2006

Хулио Кортасар. "Экзамен" (1950)

- не цветной кочан, а цветная капуста...
И удивилась, обнаружив, что ощупывает пальцами пакет, словно насекомое скользит по холодной морщинистой поверхности кочана. Она поднесла пальцы к носу: пахло влажными отрубями, и дождливым днем в комнате с пианино и мебелью в чехлах, и спрятанным в шкафу альбомом «Для тебя».

Мы стали редко встречаться, почти как близкие друзья.

Когда ты просыпаешься,
Будильник истекает кровью.
Когда ты просыпаешься,
На часах без двадцати двенадцать,
А простыни – хоть выжимай, любовь моя,
Когда ты просыпаешься...


... сон – короткая легкая смерть без последствий. Каникулы от самого себя – не видеть ничего вокруг и самого себя не видеть. Замечательно, че.

«Как мало надо человеку, - подумал он. Можно даже без поцелуя. Чашечка кофе, сваренного с минимальным священнодействием, насекомое, заснувшее на книжной странице, старый аромат духов. Да почти что ничего...»

«Ненавижу фольклор, - заверил он себя. – Фольклор мне нравится только чужой, другими словами, свободный и для меня необязательный, не тот, что навязывает мне зов крови. Вообще зов крови тошнотворен...»

Да, я веду дневник. Ну и что? И даже не дневник, а скорее ночник.... И от дневника тоже несет туманом. Дело в том, что мы глотаем этот грязный, волглый воздух и запечатлеваем его на бумаге. Мой дневник похож на липучку для мух, мерзкая патока, в которой застряли и подыхают массы крошечных живых существ...

Хочется парировать коротким и высокомерным английским «so what» // [Уорхол]

Я уже говорил, что поэзия – вовсе не достоинство человека, а фатальное свойство, которым он страдает.

...невыраженность – самое исконное наше свойство.
Беда лишь, что сны битком набиты телефонами, лестницами, дурацкими полетами и преследователями, совершенно не вдохновляющими.

Такие, как мы, вызывают у меня жалость.

...просыпаясь, он видел белесое небо, словно вставленное в оконную раму вместо стекла, небо вязкое, грязноватое – рассвет.

Wednesday, September 27, 2006

еще "Экзамен" Кортасара

*
Время подобно ребенку,
Ведомому за руку:
Смотрит назад...
*
В сегодня падают все и всегда...
*
...Слова разобщают
*
Только самым высокоорганизованным существам дано право абстрагироваться от собеседника и смеяться самому с собой; этот смех божественный, ибо он возникает сам собой и доставляет удовольствие себе. Своеобразная мастурбация гортани.
*
В подземке, в туннеле движение снимает это ощущение. Но когда движение прекращается, тебя начинает душить. И ты смотришь на потолок вагона и понимаешь, что у тебя над головой – земля, метры, метры... Геофобия, назову это так.
*
"Какое чудо быть вместе, - думал он. - Встречаемся, и сразу
возникает контакт. Просто шли рядом, иногда я брал ее под
руку, а иногда мы спорили -
порою она бывала недоброй, или забывчивой,
или чуть-чуть, -
ну и что, раз мы были рядом, вместе,
невыразимый миг, когда что-то отделяется от твоего "я" и
говорит "ты". Говорит так, и так оно есть -
вот тут, есть, вот она, пресветлая…"
*
И ходят боги среди брошенного хлама, брезгливо
подбирая полы одеяний.
И бродят меж гнилых кошачьих трупов,
открытых язв и аккордеонов,
подошвами сандалий ощущая волглость
гниющего тряпья,
блевотины времён.
Им не живется больше в голом небе, их сбросили оттуда
боль и сон тревожный,
и бродят, раненные грязью и кошмаром, вдруг
останавливаясь
пересчитать почивших, мертвых,
и облака, упавшие ничком, и издыхающих собак
с разодранною пастью.
Они лежат без сна ночами и любятся застывшими
движениями сомнамбул,
валяются вповалку на ложе нищенском,
обмениваясь хмурыми, как плач, лобзаньями

и с завистью заглядывая в пропасть,
где крысы ловкие, визжа, дерутся
за лоскуты знамён.

Хулио Кортасар, "Экзамен"

Tuesday, September 26, 2006

Хулио Кортасар, роман "Экзамен"

По сути дела писать – то же, что смеяться или заниматься любовью: даёшь волю чувствам и всё.

Поэты, например, счастливы своими стихами, хотя более элегантным считается полагать обратное. Поэты прекрасно понимают, что их стихи – это способ реализоваться, и смакуют их как могут. Не верь в россказни, будто стихи пишутся слезами, если слёзы и случаются, то они – в удовольствие, как у читателей. Настоящие слезы, слезы с хлористым натрием, льются наедине с собою или только для себя, а не для того, чтобы разбавлять ими лирические чернила. ...У поэта только один девиз: в моих страданиях моя радость... По сути, поэт никогда не принимает боли; он страдает и одновременно является тем, другим, что смотрит на него, как он страдает, стоя в изножье его постели и думая, что за стенами дома сейчас солнечно.

Счастье возможно только потому, что человек способен забывать.

...почему стоит сказать «без сомнения», как тотчас возникает самое что ни на есть серьезное сомнение?

Почувствовала, что соскальзывает в дурноту...

Там не было ничего, имеющего отношение к физиологии; единственное место, куда не было доступа сладким пирогам, грязной сиесте, одним словом, занятиям, связанным с продолжением рода.

...всякое воспоминание в определенном смысле – обвинение.
...но не помнить – всё равно, что убить, предать.

...запах – это вкус, только ущербный; если запах вдыхаешь ртом, можно почувствовать вкус запаха.

Какой кошмар эти встречи. Встречи выпускников, серебряные свадьбы, вручение почетных грамот, помнишь, старик, какие были славные времена –

Он вдруг увидел, ему показалось, что увидел чудовищным видением череп Клары под её лицом, под её волосами...

Я тебя всеобожаю!
Многообъемлю!
Я тебя разноцвечу,
я тебя переосознаю!

Машины по производству какашек. Кто нас так назвал?

Monday, September 18, 2006

Ариадна Эфрон (Цветаева). Из писем

...для того, чтобы поправиться, мне нужно только солнце, много-много солнца и воздуха. Чтобы выветрился и исчез весь мрак всех тех лет. Да и вообще я, как и все сумасшедшие, очень сильно реагирую на погоду. И какая погода, такое и настроение, и самочувствие...
Крупными ломтями шлепается мокрый снег; сильный ветер… Вот и настроение – гаже некуда.

Живу, как умею – а умею плохо.

Говорят, что горностай – самое чистое животное на свете. Если испачкать его шкурку, скажем, дегтем – так, что он не сможет ее отмыть, – он умирает.

...детство – это открытие мира.
Юность – открытие себя в мире.
Зрелые годы – открытие того, что ты - не для мира, а мир - не для тебя. И - установив это – успокаиваешься. Когда ты внутренне спокоен – суета тебя охватывает, одолевает физически, а душа не тонет...

Мама говорила всегда, что «неразборчивый» почерк – неуважение к адресату.

Начала вспоминать и задумалась – и слов нет. Были бы слова, соответствующие думам – и я была бы поэтом. Мама (вполне справедливо!) говорила о том, что быть «поэтом в душе» так же немыслимо, как бы боксером в душе!

Современные здания - кубики, в которые играет ребенок, патологически лишенный фантазии.

Красные розы, их сильный, почти осязаемый запах...

Я впервые почувствовала, что радость где-то граничит с печалью; так хорошо, что почти грустно – почему?

...его [Пастернака] доброта была лишь высшей формой эгоцентризма.

Ариадна Эфрон. "А душа не тонет..." Письма 1942-1975

Friday, September 15, 2006

Хаксли, "Через много лет"

Высмеивание собственных недостатков служит им прививкой, которая позволяет не так болезненно переносить чужие издевательства.
**
- Время ведь, знаешь ли, весьма неприятная штука.
- Это только если боишься смерти или старости.
- Да нет, - не согласился Проптер, - даже если не боишься. Оно кошмарно по сути своей - так сказать, по своей внутренней природе.
**
Странно, - задумчиво продолжал он, - что люди всегда бились лишь над проблемой зла. Только над ней. Как будто природа добра - это что-то самоочевидное. Вовсе нет. Есть и проблема добра, по меньшей мере столь же трудная, как и проблема зла.
**
...Но что такое идеал? Идеал есть всего лишь сильно увеличенная проекция какой-нибудь из сторон личности.
**
- В первую очередь, это производство оружия. Новые самолеты, новые бомбы, новые пушки и газы - каждое усовершенствование увеличивает общий объем страха и ненависти,
расширяет сферу влияния националистической истерии. Другими словами, каждый новый вид оружия затрудняет людям уход от своего "я", мешает им забыть те ужасные отображения самих себя, которые они называют идеалами патриотизма, героизма, доблести и тому подобное. И даже менее пагубные приложения науки едва ли более удовлетворительны. Ибо к чему ведут эти приложения? К увеличению числа вещей, которыми люди стремятся завладеть; к появлению новых средств искусственной стимуляции; к возникновению новых потребностей благодаря пропаганде, отождествляющей обладание с успехом, а постоянную искусственную стимуляцию - со счастьем.
Но постоянная стимуляция извне есть источник порабощения; то же относится и к жажде приобретательства. А ты еще грозишь продлить нам жизнь, чтобы мы могли и дальше подстегивать себя, и дальше стремиться к приобретениям, и дальше размахивать флагами, и ненавидеть наших врагов, и бояться воздушных налетов, поколение за поколением, все глубже и глубже увязая в вонючей трясине нашей индивидуальности. - Он покачал головой.- Нет, не разделяю я твоих симпатий к науке.
**
- Французская революция породила Наполеона, - сказал Проптер после минутной паузы. - Наполеон породил германский национализм. Германский национализм породил войну 1870 года. Война 1870 года породила войну 1914-го. Война 1914-го породила Гитлера. Таковы отрицательные результаты Французской революции. За освобождение же французских крестьян от феодальной зависимости и расширение политической демократии ей можно сказать спасибо. Положи хорошее на одну чашу весов, а плохое - на другую и посмотри, что перевесит.
Затем проделай ту же операцию с Россией. На одну чашу положи крах царизма и капитализма, на другую положи Сталина, положи тайную полицию, голод, двадцать лет лишений для ста пятидесяти миллионов -жителей, ликвидацию интеллигентов, кулаков и старых большевиков, несметные полчища заключенных в лагерях; положи воинскую повинность, обязательную для всех, будь то мужчина или женщина, ребенок или старик, положи революционную пропаганду, подтолкнувшую буржуазию к изобретению фашизма.
**
- А как насчет парней Гитлера? - спросил Проптер. - Как насчет парней Муссолини? Как насчет парней Сталина? Ты думаешь, они не такие же смелые, не такие же верные друзья, не так же преданы своему общему делу и не так же твердо убеждены, что их дело правое, что они - честные и благородные борцы за справедливость и свободу? - Он испытующе поглядел па Пита, но Пит молчал. - То, что люди бывают наделены многими добродетелями, отнюдь не помогает им делать добро. Ты можешь иметь все добродетели - все, кроме двух, которые действительно что-то значат, то есть умения понимать и сострадать, - я повторяю, ты можешь иметь все остальные и быть при этом закоренелым злодеем.

Олдос Хаксли, "Через много лет"

Thursday, September 14, 2006

о переводах / translators & translations

Перевод – процедура болезненная, что-то вроде хирургического вмешательства: разрезаются фразы, ампутируются оттенки смысла, производится пересадка каламбуров, что-то отсекают, что-то наращивают; под предлогом точности текст кромсают, перекраивают...
Эрик Орсенна. Два лета

**
Оригинал неверен по отношению к переводу.
Хорхе Луис Борхес

**
Перевод - всегда комментарий.
Лео Бек

**
Перевод - это автопортрет переводчика.
Корней Чуковский


**
Переводчик в прозе - раб, переводчик в стихах - соперник.
В.А. Жуковский

**
Переводчики - почтовые лошади просвещения.
А.С. Пушкин

**
Переводы - это цветы под стеклом.
Вольфганг Менцель

**
Переводы как женщины: если верны, то некрасивы, а если красивы, то неверны.
Сафир Мориц-Готлиб

**
Переводы очень похожи на оборотную сторону вышитых по канве узоров.
Пьер Буаст

сравнить:
Сервантес: "читать перевод – всё равно, что рассматривать гобелен с изнанки"

**
Поэзия - то, что гибнет в переводе.
Роберт Фрост // Poetry is what is lost in translation. Robert Frost

**
Читать поэзию в переводе - все равно что целовать женщину через вуаль.
Джозеф Джейкобс

**
Русские переводчики с английского - ослы просвещения.
Владимир Набоков

Wednesday, September 13, 2006

из "Через много лет" Хаксли

Они тронулись дальше. С огромной афиши глядело лицо прекрасной девушки, искаженное страданием, - ни дать ни взять Магдалина. РАЗБИТАЯ ЛЮБОВЬ, - гласила надпись. - ПО НАУЧНЫМ ДАННЫМ, 73 ПРОЦЕНТА ВЗРОСЛЫХ СТРАДАЮТ ГАЛИТОЗОМ.
**
ПЕРВОКЛАССНЫЕ БЛЮДА. ГОРЫ МОРОЖЕНОГО.
ИИСУС СПАСЕТ МИР.
ГАМБУРГЕРЫ.
**
- Взять неверующего христианина и остатки стоика; тщательно перемешать с хорошими манерами и старосветским образованием, добавить немного деньжат и варить несколько лет в университете. Получится блюдо под названием "ученый и джентльмен". Что ж, бывают и худшие разновидности человеческих особей.
**
Какая прекрасная тема для очередного маленького эссе! Двадцать страниц эрудированной бессмыслицы-- богохульства в зарослях лаванды, - изысканной, озорной ученой непочтительности к знаменитым или безвестным мертвецам.
**
Но почему поступать дурно ради кого-то другого лучше, чем делать это ради себя самого? Результаты в обоих случаях совершенно одинаковы. От исполнения вами того, что вы называете своим долгом, жертвы страдают ничуть не меньше, чем от действий, идущих, как вы полагаете, на пользу лично вам.
**
Для большинства людей всякая радикальная перемена еще ненавистнее циничности. Единственный способ обойти дилемму - это любой ценой сохранить неведение, позволяющее по-прежнему поступать дурно, лелея успокоительную веру в то, что этого требует долг - долг по отношению к фирме, к своим компаньонам, к семье, к городу, к государству, к отечеству, к Церкви.
**
Бедность и страдание облагораживают только тогда, когда их избирают добровольно. Вынужденные бедность и страдания делают людей хуже. (// Моэм)

Олдос Хаксли, "Через много лет"

Sunday, September 10, 2006

из рассказов Бунина

И всего бесконечно даль: к чему всё? Всё проходит, всё пройдет, и всё тщетно, как и моё вечное ожидание чего-то, заменяющее мне жизнь…

Я всегда много читала, - и много вела дневников, как все неудовлетворенные жизнью люди, - много читаю и теперь... Как это странно! Чья-то рука где- то и что-то написала, чья-то душа выразила малейшую долю своей сокровенной жизни малейшим намеком, - что может выразить слово, даже такое, как Ваше! - и вот вдруг исчезает пространство, время, разность судеб и положений, и Ваши мысли и чувства становятся моими, нашими общими. Поистине только одна, единая есть душа в мире.
Неизвестный друг

...долго читал — и вдруг возмутило. Опять с раннего утра читаю, опять с книгой в руках! И так изо дня в день, с самого детства! Полжизни прожил в каком-то несуществующем мире, среди людей, никогда не бывших, выдуманных, волнуясь их судьбами, их радостями и печалями, как своими собственными...
Книга

Saturday, September 02, 2006

Кортасар "Игра в классики" /Rayuela (1963)


Еще напоминал запах сада, не успев превратиться в воспоминание об этом запахе...

Я счастлив, а следовательно, будущего нет.

После сорока лет настоящее лицо у нас – на затылке и взгляд в отчаянии устремлен назад.

И ад подешевел. Сегодняшние nekias [путешествие в ад – греч.]: проехаться в метро в половине седьмого.

Какой тебе прок от лета,
Соловей,
На снегу застывший.

Худший из запахов – смрад человеческого тела...

Вот бы зачать расу, которая могла бы объясняться с помощью рисунка, танца, макраме или абстрактной мимики. Удалось ли бы им избежать словесной подтасовки, в которой коренится обман?
Хулио Кортасар. «Игра в классики»

Thursday, August 31, 2006

Неизданное. Записные книжки Марины Цветаевой: 1913-1919 гг


Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти.

Любовь к животным (кошкам, собакам) почти всегда исключает любовь к грудным детям (как чувственность – материнство).

Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен.

Нервы – тончайший мост между душой и телом.

Ни один язык – не есть родной язык.

Monday, August 28, 2006

Чжан Чао. Тени глубокого сна. XVII век

Страстный человек обязательно любит женщин – но любитель женщин необязательно страстный человек.
У красивой женщины обязательно несчастливая судьба – но женщина, у которой много несчастий в жизни, не обязательно красива.
Талантливый поэт обязательно любит вино – но любитель выпить не обязательно талантливый поэт.

Sunday, August 27, 2006

Как я растрепал одну компанию

У меня есть все данные считать себя великим человеком. Да, впрочем, я себя таким и считаю.
Потому-то мне и обидно, и больно находиться среди людей, ниже меня поставленных по уму, прозорливости и таланту, и не чувствовать к себе должного уважения.
Почему, почему я лучше всех?

Послушайте, друзья! Нельзя же в самом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все, только лучше.

Я слышал такое выражение: «Лови момент!» Легко сказать, но трудно сделать. По-моему, это выражение бессмысленно. И действительно, нельзя призывать к невозможному.
Говорю я это с полной уверенностью, потому что сам на себе все испытал.
Я ловил момент, но не поймал и только сломал часы. Теперь я знаю, что это невозможно.
Так же невозможно «Ловить эпоху», потому что это такой же момент, только побольше.
Другое дело, если сказать: «Запечетлевайте то, что происходит в этот момент». Это совсем другое дело.
Вот например: Раз, два, три! Ничего не произошло! Вот я запечатлел момент, в который ничего не произошло.

Хармс

Saturday, August 26, 2006

Хармс. Разное

...Вот жена профессора сидит и кофе пьет. Вдруг звонок. Что такое?- Вам посылка.Жена обрадовалась, улыбается во весь рот, почтальону полтинник в руку сует и скорее посылку распечатывает. Смотрит, а в посылке баночка с пеплом и записка: "Вот все, что осталось от Вашего супруга".
Судьба жены профессора

**
Лев Толстой очень любил детей. Приведет полную комнату, шагу ступить негде, а он все кричит: "Еще! Еще!"

Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей). Но не умел. Бывало пишет роман "Война и мир", а сам думает: "Трень-день-тер-деньдень!".

**
Дорогая Клавдия Васильевна, я часто вижу Вас во сне. Вы бегаете по комнате с колокольчиком в руках и все спрашиваете: "Где деньги? Где деньги?" А я курю трубку и отвечаю Вам: "В сундуке. В сундуке".
Даниил Хармс. Суббота, 10 февраля 1934

Friday, August 25, 2006

Даниил Хармс. Разное

Мы глядели друг на друга
В нехороший микроскоп.

Меры нет. Вместо меры – наши мысли,
Заключенные в предмет.

Задам по задам за дам.

Вот, например, стихи:
«В любви, друзья, куда ни глянь,
всюду дрынь и всюду дрянь».

...пни сердечного биенья...

Der Goldberg:
Кто хочет что-нибудь особенного,
Тоя спою не хуже Собинова!
Хозяин:
Иван Антоныч, принесите плеть!
Сейчас дер Гольдберг будет петь!
Der Goldberg (поет):
Любовь, любовь
Царит всечасно!...
Больше петь не буду. Зачем
Он меня пр каждом слове
Ударяет плеткой...
(«Бал»)

Олейникову:
Гомер тебе пошляк, и Гёте – глупый грешник,
Тобой осмеян Дант, - лишь Бунин твой кумир.

Нет ничего скучнее на свете, чем если кто-нибудь рассказывает свой сон.

Нет верующих и неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.

- Я не оторвал Вас от работы?
- Нет, нет, я просто сидел на полу...

Калугин проснулся, положил под голову газету, чтобы не мочить слюнями подушку, и опять заснул... Калугин проснулся, переменил газету, лег и заснул опять.
("Сон")

Но женщины, которых любит Александр Иванович, на мой вкус, все некрасивые, а потому будем считать, что это даже и не женщины. Я уважаю только молодых, здоровых и пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно.
Из дневниковых записей

...мы очень без вас соскрючились!

.. я проплывал на лодке, похож на норвежца и моя фигура должна излучать свежесть и здоровье и пахнуть морем. Тогда другой крикнул: «Подожди, когда проплывет эта кривая и потная личность» - и показал на меня ногой...

Я увлекся Моцартом. Вот где удивительная чистота!

Хармс писал: «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворение в окно, то стекло разобьется».

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...