Sunday, April 30, 2006

Л. Фейхтвангер. Гойя или Тяжкий путь познания

Прежде бой быков был самым благородным спортом, привилегией знати: и к самому искусству и к зрелищу допускалось только дворянство. Теперь, когда гранды презрели эту дикую забаву, народ предавался ей с особой страстью.

Счастье не приходит - со счастьем родятся, как с носом или с ногами, с задницей и всем прочим; или ты с ним родился, или нет.

Толпа смотрела на сожжение еретиков с такой Жадностью, перед которой меркло наслаждение боем быков...

Thursday, April 27, 2006

Джером К. Джером. Как мы писали роман/ Jerome K. Jerome - from 'Novel Notes' (1893)

И до и после мне пришлось пережить не одно дождливое лето. На основании горького опыта я узнал, как опасно и глупо покидать лондонский кров между первым мая и тридцать первым октября.

Лишь одна чета — единственная из многих сотен, которые мы наблюдали, — возвращалась обратно после испытания в хорошем настроении. Он усердно греб и пел, повязав носовой платок вокруг головы, чтобы не унесло шляпу, а она улыбалась ему, стараясь одной рукой удержать зонтик, а другой управлять лодкой.
Можно найти только два объяснения того, почему люди бывают веселыми на реке во время дождя. Одно из них я отверг, так как оно невероятно и говорит не в пользу людей. Второе — говорит в их пользу и, приняв его, я поклонился этой промокшей, но веселой паре, когда она проплывала мимо. В ответ они помахали рукой, и я долго смотрел им вслед, пока они не скрылись в дымке.
Я склонен думать, что эти молодые люди счастливы и до сих пор, если они живы. Может, судьба была милостива к ним, может — нет, но в любом случае, я склонен думать, они счастливее большинства людей.

Когда я был молод, я жаждал услышать чужое мнение обо мне и обо всем, созданном мною; теперь я больше всего стремлюсь к тому, чтобы как-нибудь уклониться от этого.

...Но другой, полный критического азарта, который у цивилизованных людей подменяет жестокость, отвечает скорее откровенно, нежели по-дружески.

Я не видел его много лет. Дороги жизни многолюдны, и если мы выпустили чью-то руку, нас скоро оттеснят далеко в сторону.

Кошки изумительно смышленые зверьки и похожи на людей не только добродетелью и нравственными побуждениями; изумительная ловкость, проявляемая ими в заботе о собственной персоне, вполне достойна человеческого рода.

— Он был моряк, — ответил Джефсон. — Я встретил его в Хэмпстэде в трамвае, и мы с ним обсуждали вопрос об уме животных. «Да, сэр, — говорил он, — обезьяны умны; я встречал обезьян, которые могли бы дать сто очков вперед тем болванам, под чьим командованием я плавал, да и слоны не такие уж простаки, если верить всему, что о них рассказывают, — я слышал невероятные истории про слонов. И, разумеется, у собак головы тоже на месте, — не стану спорить. Но скажу вам одно: нужен вам образец здравого, разумного подхода к жизни — посмотрите на мою кошку. Видите ли, сэр, — собака, она слишком высокого мнения о человеке. Собаке кажется, что нет никого умнее человека, и собака изо всех сил старается довести это до всеобщего сведения. Поэтому-то мы, люди, и говорим, что собака самое разумное из животных. А вот кошка, — она держится особого мнения о человеческих достоинствах. Она помалкивает, но может наговорить такого, что вы не захотите слушать до конца. А в результате мы заявляем, что у кошки нет ума. Вот эти-то предрассудки и уводят нас с правильного курса...

Может ли человек измениться к лучшему? Бальзак утверждает, что не может. В меру моего собственного опыта я согласен с мнением Бальзака, — факт, из которого поклонники этого писателя вольны делать какие угодно выводы.

— Говоря со всей серьезностью, — продолжал он, — не полагаете ли вы, что в жизни могут произойти события, достаточно значительные, чтобы переломить и полностью изменить натуру человека?
— Переломить, — отвечал я, — но не изменить! Значительное событие может сломить человека или закалить его, точно так же как пребывание в печи может расплавить или закалить металл, но ни одна печь, когда-либо зажженная на земле, не в состоянии превратить брус золота в брус свинца или брус свинца в брус золота.

Она была хрупкой деликатной молодой женщиной, и он женился на ней, повинуясь тому инстинктивному влечению к противоположностям, которое природа вложила в нас, стремясь к равновесию.

«Мой дорогой Мак, — продолжал он, положив руку мне на плечо, — в моей судьбе хорошо только то, что из нее можно вывести мораль: человек всегда остается таким, каким он создан. Не воображайте, что вы можете разбирать его на части и улучшать по своему разумению. Всю свою жизнь я противоестественно стремился сделать себя высшей личностью. Природа
отплатила мне тем, что одновременно сделала меня противоестественно низкой личностью. Природа ненавидит однобокость. Она создает человека как единую личность, и он должен развиваться как нерушимое целое. Когда я встречаю чересчур благочестивого, чересчур добродетельного или чересчур умного человека, то всегда думаю: а не таят ли они в себе свою собственную скрытую противоположность?»

Жена его оказалась высоконравственной женщиной, хотя нравственность ее была, как это часто бывает, негативного свойства: она больше ненавидела зло, чем любила добро.

Человеческая природа так долго была облачена в условности, что они просто приросли к ней. Теперь, в XIX веке, невозможно уже сказать, где кончается одежда условностей и где начинается естественный человек. Наши добродетели привиты нам как некие признаки «умения себя держать». Наши пороки — это пороки, признанные нашим временем и кругом. Религия, как готовое платье, висит у нашей колыбели, и любящие руки торопятся надеть ее на нас и застегнуть на все пуговицы. Мы с трудом приобретаем необходимые вкусы, а надлежащие чувства выучиваем наизусть.
Ценой бесконечных страданий мы научаемся любить виски и сигары, высокое искусство и классическую музыку. В один период времени мы восхищаемся Байроном и пьем сладкое шампанское; двадцать лет спустя входит в моду предпочитать Шелли и сухое шампанское. В школе мы учим, что Шекспир — великий поэт, а Венера Медицейская — прекрасная статуя, и вот до конца дней своих мы продолжаем говорить, что величайшим поэтом считаем Шекспира и что нет в мире статуи, прекрасней Венеры Медицейской. Если мы родились французами, то обожаем свою мать. Если мы англичане, то любим собак и добродетель. Смерть близкого родственника мы оплакиваем в течение двенадцати месяцев, но о троюродном брате грустим только три месяца.
Порядочному человеку полагается иметь свои определенные положительные качества, которые он должен совершенствовать, и свои определенные пороки, в которых он должен раскаиваться. Я знал одного хорошего человека, который страшно беспокоился оттого, что не был достаточно гордым и не мог поэтому, логически рассуждая, молиться о смирении.
В обществе полагается быть циничным и умеренно испорченным, а богема считает правилом не признавать никаких правил.

Джером К. Джером "Как мы писали роман"

Sunday, April 23, 2006

Джером К. Джером: тщеславие, погода, возможность выбраниться/ Jerome K. Jerome - misc

Все мы высокого мнения о своих друзьях (когда их, нет с нами, как правило — более высокого, чем тогда, когда они налицо)...

— Гм, — пробормотал он в задумчивости, — а как насчет ребенка, который просит, чтобы никто не плакал, и умирает?
— Ну, и хорошо, что от него избавились! — со злостью ответил я. — На свете слишком много детей. Посмотрите, как они шумят и сколько денег идет на одну их обувь.
Мой редактор согласился со мной, что я совсем не в таком настроении, чтобы писать трогательный детский рассказ.
[// Хармс]

Трогательная история (из сборника «Дневник одного паломничества и шесть очерков»)

*
Мы сделали попытку открыть дискуссию на тему: «Следует ли считать детей благословением Божиим?» Младший из наших репортеров, который подписывался просто и трогательно «Мать шестерых детей», открыл кампанию едкой, хотя не совсем относящейся к делу атакой на мужей, как таковых.

Как мы писали роман

*
Я не очень-то люблю сюрпризы. По собственному опыту я знаю, что они большей частью бывают неприятными.

Сюрприз мистера Милбери

*
Из сборника «Досужие мысли досужего человека: книга для чтения на досуге» ("Idle Thoughts of on Idle Fellow: a Book for an Idle Holiday", 1886):

Тщеславие — вот дарованная природой черта, которая роднит весь мир.
Охотник-индеец гордится поясом, увешанным скальпами, а европейский генерал пыжится от спеси, выставляя напоказ свои звезды и медали. Китаец любовно отращивает косичку, а светская кокетка ценой невыносимых мучений затягивает талию в рюмочку. Маленькая замарашка Полли Стиггинс с важностью прохаживается по Севен-дайэлсу с рваным зонтиком над головой, а княгиня скользит по гостиной, волоча за собой шлейф в четыре ярда. Какой-нибудь ‘Арри* из Ист-Энда радуется, когда своими грубыми прибаутками заставляет приятелей надрывать животики от смеха, а государственный деятель наслаждается возгласами одобрения, которые раздаются после его возвышенных тирад. Чернокожий африканец меняет драгоценные пахучие масла и слоновую кость на стеклянные бусы, а девушка-христианка продает себя, свое белоснежное тело за десяток блестящих камушков и никчемный титул, который она присоединяет к своей фамилии. Все, все они двигаются, сражаются, истекают кровью и умирают под мишурным знаменем тщеславия.
Как это ни печально, но тщеславие — вот истинная сила, движущая колесницу человечества, и не что иное, как лесть, смазывает бегущие колеса.
Если вы хотите завоевать любовь и уважение в этом мире — льстите людям. Льстите высшим и низшим, богатым и бедным, глупым и умным, и тогда у вас все пойдет как по маслу. Хвалите у одного человека добродетели, у другого — пороки. Восхваляйте каждого за все качества, какие у него есть, но в особенности за те, которых у него нет и в помине. Восторгайтесь красотой урода, остроумием дурака, воспитанностью грубияна, и вас будут превозносить до небес за светлый ум и тонкий вкус.
Лестью можно покорить всех без исключения.

[*Особенностью произношения лондонской бедноты, жителей Ист-Энда, которых принято называть кокни, является то, что в словах, начинающихся с буквы "h", они опускают начальный звук и, наоборот, прибавляют "h" к словам, начинающимся с гласной. В буржуазной прессе имя 'Арри является презрительной кличкой лондонского простолюдина.]

Что касается любви, то без лести она просто немыслима. Беспрерывно накачивайте человека самообожанием, и то, что перельется через край, достанется на вашу долю, — утверждает один остроумный и наблюдательный французский писатель, имени которого я, хоть убейте, не могу вспомнить.

Джером К. Джером. О суете и тщеславии

*
Послушать нас, так погода всегда бывает скверной. Она — что правительство: всегда и во всем виновата. Летом мы говорим, что от жары нечем дышать, зимой — что холод просто убийственный; весной и осенью мы осуждаем погоду за то, что нам не холодно и не жарко, и мечтаем, чтобы она решила этот вопрос в ту или другую сторону. Если светит солнце, мы
говорим, что в деревне все гибнет без дождя; если идет дождь, мы молим бога о хорошей погоде. Если в декабре не выпало снега, мы негодующе вопрошаем, куда девались наши славные старинные зимы, и рассуждаем так, словно у нас обманом отняли то, что давно куплено и оплачено; а когда идет снег, мы употребляем выражения, недостойные христианина. Мы будем недовольны до, тех пор, пока каждый из нас не станет делать себе собственную погоду и единолично пользоваться ею. Если же это нельзя устроить, мы бы предпочли обходиться без всякой погоды.

Стоит мне особенно полюбить что-то, как с объектом моей любви обязательно что-нибудь стрясется.

Всему виной то, что некоторые из нас слишком привлекательны, как сказала старушка, когда в нее ударила молния.

...можно сказать, что в городах весна редко бывает удачной. Все это еще куда ни шло в деревне, как я говорил, но в тех городах, где население превышает десять тысяч, весну следует отменить. В мрачных мастерских нашей земли она, как дети, — не к месту. И весна и дети плохо выглядят среди пыли и мусора. Грустно видеть, как маленькие перепачканные ребятишки пытаются играть в шумных дворах и на грязных улицах. Бедные маленькие заброшенные человеческие молекулы, незванно явившиеся на свет, — разве можно назвать их детьми? У детей ясные глаза, пухлые щечки, застенчивые голоса. А это — перемазавшиеся в грязи, визгливые гномики, их крошечные лица высохли и сморщились, их детский смех звучит надтреснуто и хрипло.

Все мысли, которые проникают за пределы нашего тесного мира, могут быть лишь туманными и бесформенными. Мысли, которые легко понятны нам, — очень маленькие мыслишки: «дважды два — четыре», «когда человек голоден — приятно поесть», «честность всегда окупается» — и так далее, и тому подобное. Все более глубокие мысли кажутся нашим бедным инфантильным умам неопределенными и слишком пространными. Мы лишь с трудом угадываем грядущие дали сквозь туманы, которые клубятся вокруг нашего опоясанного временем острова жизни, и слышим только отдаленный рокот простирающегося за ним океана.

Джером К. Джером. О погоде

*
Возможность выбраниться так же смягчающе действует на ваши взволнованные чувства, как разбивание мебели, посуды и других полезных предметов и оглушительное хлопанье дверьми, только гораздо дешевле обходится. Брань служит для наших умов таким же очистительным средством, как щепотка ружейного пороха для чистки печных труб. Для тех и других такие временные вспышки бывают очень полезны. Я скорее отнесусь с недоверием к человеку, который в досаде опрокидывает и ломает ногами стулья или с ожесточением колотит кочергой по дровам в камине, чем к тому, кто откровенно выругается.

Не имея исхода, постоянное раздражение, причиняемое нам мелкими житейскими дрязгами, осталось бы у нас внутри; осев и накопившись там, оно вызывало бы злокачественные гнойники, с которыми трудно было бы справиться. Если вы не отбросите от себя мелкие неприятности, они прицепятся к вам и, высасывая кровь из вашего сердца, вырастут в большие скорби; а маленькие обиды, взращиваемые в парниках пережевыванья, превращаются в страшные оскорбления, под ядовитым воздействием которых зарождаются ненависть и жажда мести.

Джером К. Джером «Досужие мысли досужего человека: книга для чтения на досуге»

Thursday, April 20, 2006

Кундера - об имагологии / Kundera on imagology

«Политик зависит от журналиста. Но от кого зависят журналисты? От тех, кто платит. А платят рекламные агентства, покупающие для своих реклам у газет место, а у телевидения время. На первый взгляд, можно было бы утверждать, что они не колеблясь обратятся к газетам, пользующимся большим спросом, дабы увеличить продажу предложенной продукции. Однако это наивный взгляд на вещи. Продажа продукции заботит их менее, чем вы думаете. Достаточно обратить свой взор на коммунистические страны: нельзя же утверждать, что миллионы изображений Ленина, вывешенных повсюду, куда ни кинь глазом, могут увеличить любовь к Ленину. Рекламные агентства коммунистической партии (так называемые отделы агитации и пропаганды) уже давно забыли о практической цели своей деятельности (привить любовь к коммунистической системе) и превратились в самоцель: они создали свой язык, свои формулировки, свою эстетику (руководители подобных агентств когда-то обладали абсолютной властью над искусством своих стран), свое представление о стиле жизни, который культивируют, распространяют и навязывают несчастным народам.
Вы, пожалуй, возразите, что реклама и пропаганда несравнимые вещи, поскольку одна служит торговле, а другая - идеологии?
Заблуждаетесь.
Примерно сто лет назад в России преследуемые марксисты стали тайно объединяться в небольшие кружки, в которых изучали "Манифест" Маркса; они упростили содержание этой простой идеологии, чтобы распространять ее в других кружках, члены которых, упрощая еще больше это упрощенное простое, передавали ее и распространяли еще дальше, так что когда марксизм стал известен и влиятелен по всей планете, от него осталось лишь собрание шести-семи лозунгов, столь зыбко связанных между собой, что трудно их называть идеологией. И так как все, что осталось от Маркса, уже давно являет собою не логическую систему идей, а лишь ряд суггестивных образов и лозунгов (улыбающийся рабочий с молотом, белый человек, держащий за руку желтого и черного, голубь мира, взмывающий в поднебесье, и так далее, и так далее), мы можем с полным правом говорить о постепенном, общем и всепланетном превращении идеологии в имагологию.

Имагология! Кто раньше придумал этот превосходный неологизм от латинского imago, образ? Я или Поль? В конце концов это не имеет значения. Главное, что это слово поможет нам наконец соединить под одной крышей то, что имеет столько названий: рекламные конторы, советники государственных мужей по вопросам так называемой коммуникации, дизайнеры, которые предлагают форму автомобилей и гимнастических снарядов, творцы модной одежды, парикмахеры, звезды шоу-бизнеса, диктующие норму физической красоты, которой руководствуются все отрасли имагологии. Имагологи, как теперь известно, существовали еще до того, как создали свои мощные институты. И у Гитлера был свой личный имаголог, который, стоя перед ним, терпеливо обучал его жестам, какие следует принимать во время выступлений, дабы завораживать толпу. Но если бы тот имаголог вздумал дать тогда интервью журналистам, в котором позабавил бы немцев тем, как Гитлер неумело двигал руками, он и на полдня не пережил бы своих откровенностей.
Однако нынешний имаголог не только не скрывает своей деятельности, он даже часто сам говорит о ней вместо своих государственных деятелей, объясняя публике, чему он их научил и от чего отучил, как (согласно его инструкциям) они будут вести себя, каких лозунгов и формул придерживаться и какой галстук носить. И нечего нам удивляться его самоуверенности: имагология в последние десятилетия одержала историческую победу над идеологией.
Потерпели крах все идеологии: в конечном счете их догмы были разоблачены как иллюзии, и люди перестали принимать их всерьез. Коммунисты, к примеру, верили, что пролетариат в ходе капиталистического развития будет нищать все больше и больше, и когда однажды оказалось, что рабочие по всей Европе катят на работу в авто, они готовы были кричать, что реальность жульничает. Реальность оказалась сильнее идеологии. И именно в этом смысле имагология превзошла ее: она сильнее реальности, которая, впрочем, уже давно перестала быть для человека тем, чем была для моей бабушки, жившей в моравской деревне и знавшей все по собственному опыту - как печется хлеб, как строится дом, как забивают хряка и делают из него копчености, что кладется в перины, что думает о мире пан священник и пан учитель; каждодневно она встречалась со всей деревней и знала, сколько было совершено в округе за последние десять лет убийств; у нее был, так сказать, личный контроль над действительностью, так что никто не мог убедить ее, что моравское земледелие процветает, когда дома нечего было есть. Мой сосед в Париже все свое время проводит в конторе, где восемь часов сидит напротив другого чиновника, потом садится в машину, возвращается домой, включает телевизор, и когда диктор информирует его об опросе общественного мнения, согласно которому большинство французов решило, что в их отечестве наибольшая безопасность в Европе (я недавно знакомился с таким опросом), он на радостях откупоривает бутылку шампанского, даже не имея понятия о том, что именно в этот день на его улице были совершены три ограбления и два убийства.

Опросы общественного мнения стали решающим инструментом имагологической власти, которая благодаря им живет в совершеннейшей гармонии с народом. Имаголог бомбардирует людей вопросами: прибыльна ли французская экономика? будет ли война? существует ли во Франции расизм? а расизм - это хорошо или плохо? кто самый великий писатель всех времен? Венгрия в Европе или в Полинезии? кто из государственных мужей мира наиболее сексуален? А поскольку реальность для современного человека - материк, все менее и менее посещаемый и, кстати, заслуженно нелюбимый, данные опросов превратились в некую высшую реальность, или, скажем иначе, стали правдой. Опросы общественного мнения - это перманентно заседающий парламент, цель которого - продуцировать правду, причем самую демократическую правду, какая когда-либо существовала. И поскольку власть имагологов никогда не окажется в разладе с парламентом правды, она всегда будет жить по правде, и, хоть все человеческое, как известно, недолговечно, я не могу представить себе, что могло бы сломить эту власть.
....
... имагологи правы. Человек - это всего лишь то, что являет собой его образ. Философы могут убеждать нас, будто безразлично, что думает о нас мир, что действительно лишь то, каковы мы на самом деле. Но философы ничего не смыслят. Поскольку мы живем с людьми, мы не что иное, как то, за кого люди нас принимают. Думать о том, какими нас видят другие, и стараться, чтобы наш образ был по возможности более симпатичным, считается своего рода притворством или фальшивой игрой. Но разве существует какой-либо прямой контакт между моим и их "я" без посредничества глаз? Разве мыслима любовь, если мы не озабочены тем, каков наш образ в мыслях любимого? Когда нам становится безразлично, каким нас видит тот, кого мы любим, это значит, мы его уже не любим.

"Бессмертие"

Saturday, April 15, 2006

мир как право человека; смерть пёсика; поразительные банальности - из "Бессмертия"

Аньес в таких разговорах не принимала участия; она никогда не отзывалась о Поле плохо, хотя и знала, что это несколько отдаляет ее от остальных женщин.

Мир стал правом человека, и все стало правом: желание любви - правом на любовь, желание отдыха - правом на отдых, желание дружбы - правом на дружбу, желание ездить на запрещенной скорости - правом ездить на запрещенной скорости, желание издать книгу - правом на издание книги, желание кричать ночью на площади - правом кричать на площади. Безработные имеют право захватывать магазин с дорогими товарами, дамы в манто имеют право купить икры, Брижит имеет право парковаться на тротуаре, и все, безработные, дамы в манто и Брижит, принадлежат к одной и той же армии борцов за права человека.

...более всего нас всегда поражают самые банальные открытия.

Будучи слабее других, она постоянно подвергалась унижениям. Когда на человека обрушивается беда, он склонен, оттолкнув ее, свалить на других. Это называется спором, ссорой или местью. Но у слабого человека нет сил оттолкнуть от себя беду, обрушившуюся на него. Его собственная слабость оскорбляет и унижает его, и он перед нею абсолютно беззащитен. Ему не остается ничего другого, как уничтожить свою слабость вместе с самим собой.
Человек, оказавшийся вне мира, нечувствителен к боли мира. Единственное событие, что ненадолго вырвало ее из страдания, была болезнь и смерть ее песика. Соседка возмущалась: людям не сочувствует, а над собакой плачет. Она плакала над собакой, потому что собака была частью ее мира, а отнюдь не соседка; собака отзывалась на ее голос, а люди - нет.

(Кундера, "Бессмертие")

Tuesday, April 11, 2006

французский фаст-фуд - совсем как у нас!

Она запарковала машину, вышла и направилась к широкой авеню. Она чувствовала себя усталой, голодной, но обедать одной в ресторане было грустно и потому решила наскоро перекусить что-нибудь в первом попавшемся бистро. Когда-то в этом квартале располагалось много милых бретонских ресторанчиков, где можно было удобно и дешево поесть блинов и галет, запивая их сидром. Но однажды все эти кабачки исчезли, и вместо них здесь появились современные забегаловки, которые принято называть унылым выражением "fast food". Преодолев нежелание, она направилась к одной из них. Сквозь стекло она увидела за столами людей, склонившихся над засаленными бумажными подносиками. Взгляд ее остановился на девушке с удивительно бледным лицом и ярко накрашенными губами. Покончив с едой и отодвинув опорожненный из-под кока-колы стакан, девушка откинула голову и засунула глубоко в рот указательный палец; и, закатив глаза, долго крутила им. Мужчина за соседним столом полулежал на стуле и глазел на улицу, широко разевая рот. То была не зевота, имеющая начало и конец, а зевота бесконечная, как мелодия Вагнера: рот по временам закрывался, хотя и не совсем, и снова разевался, а глаза, уставленные на улицу, прищуривались и открывались в противовес движению рта. Впрочем, зевали и другие посетители, показывая зубы, пломбы, коронки, протезы, и ни один из них не пытался прикрыть рукой рот. Между столами ходила девочка в розовом платье, держа за ногу медвежонка; ее рот тоже был разинут, однако очевидно было, что она не зевает, а кричит; временами она ударяла медвежонком кого-нибудь из посетителей. Столы были придвинуты один к другому так, что даже сквозь стекло чувствовалось, что каждому сидящему вместе с едой приходится глотать и запах пота, вызванного на кожном покрове соседа жарой июньского дня. Волна омерзительности визуальной, обонятельной, вкусовой (Аньес ощутимо вообразила вкус жирного гамбургера, запитого сладкой кока-колой) ударила в лицо с такой силой, что она отвернулась, решив поискать другое место, где можно было бы утолить голод.
Кундера, "Бессмертие"

Monday, April 10, 2006

"любой отдан на произвол любому" Кундера - про всевидящее око камеры

В середине журнала был репортаж о катастрофе, происшедшей во время воздушного парада: в толпу зрителей рухнул горящий самолет. Фотографии были большие, каждая из них помещалась на развороте журнала, и на них были запечатлены люди, в ужасе разбегающиеся во все стороны, обгорелые одежды, обожженная кожа, пламя, взметающееся с тел; не в силах оторвать взгляда, Аньес думала о том, какую дикую радость должен был испытывать фотограф, скучавший во время банального зрелища и вдруг узревший, как в образе пылающего самолета падает к нему с неба удача.
…И там был фотограф. Везде - фотограф. Фотограф, спрятанный за кустом. Фотограф, переодетый в хромого нищего. Повсюду всевидящее око. Повсюду объектив.

...Камера лишь на первый взгляд проявляет интерес исключительно к знаменитостям, но достаточно, чтобы неподалеку от вас рухнул самолет, с вашей рубашки взметнулось пламя, как вы враз становитесь тоже знаменитым и вовлеченным во всеохватный "партуз", не имеющий ничего общего с наслаждением и торжественно оповещающий всех, что им некуда спрятаться и что любой отдан на произвол любому.
... в ней осталась горечь, что одна секунда ее жизни, вместо того чтобы превратиться в ничто, как это происходит со всеми остальными секундами жизни, будет выхвачена из бега времени и, если однажды какой-нибудь идиотской случайности заблагорассудится, оживет, как плохо погребенный покойник.

[...]
...Что здесь от индивидуализма, если камера фотографирует тебя в минуты агонии? Напротив, это означает, что индивид уже не принадлежит себе, что он целиком и полностью достояние других. Знаешь ли, я вспоминаю свое детство: если кто-то хотел кого-то фотографировать, спрашивал на то разрешения. Хоть я была и ребенком, но взрослые спрашивали меня: девочка, можно тебя сфотографировать? А потом в один прекрасный день перестали спрашивать. Право камеры было вознесено над всеми остальными правами, и тем самым все, абсолютно все изменилось.

"Бессмертие"

Wednesday, April 05, 2006

Кундера: 10 причин не иметь детей/ I can cite ten other reasons for not being a father

- Я мог бы привести с десяток доводов, по­чему не следует становиться отцом.
- Говорите, мне любопытно, - сказал Бер­тлеф.
- Прежде всего я не люблю материнства, - сказал Якуб и задумался. - Нынешний век ра­зоблачил все мифы. Детство давно уже не яв­ляет собой пору невинности. Фрейд обнаружил сексуальность у младенцев и поведал нам все об Эдипе. Одна Иокаста по-прежнему окутана тай­ной, и никто не решается сорвать с нее этот покров. Материнство - последнее и наиболь­шее табу, но в нем скрывается и наибольшее проклятие. Нет сильнее привязанности, нежели привязанность матери к ребенку. Но эта привя­занность навсегда калечит душу ребенка и с взрослением сына уготавливает матери самую жестокую любовную муку, какая существует. Я утверждаю, что материнство - проклятие, и не хочу его множить.
- Далее, - сказал Бертлеф.
- Есть еще и другие причины, по которым я не хочу умножать число матерей, - сказал Якуб в некотором смущении. - Я люблю жен­ское тело и испытываю отвращение, представ­ляя себе, как любимая грудь превращается в ме­шок для молока.
- Далее, - сказал Бертлеф.
- Пан доктор, несомненно, подтвердит нам, что к женщинам, лежащим в клинике после абор­та, врачи и сестры относятся значительно хуже, чем к роженицам, и не скрывают от них неко­торого презрения, хотя и сами, по крайней мере раз в жизни, не обходятся без подобной опера­ции. Однако это в них сильнее любых рассуж­дений, ибо культ размножения продиктован са­мой природой. Поэтому не ищите в призывах к увеличению популяции разумных аргументов. Вы полагаете, что в церковной морали, благослов­ляющей размножение, слышится глас Христа или что посредством коммунистической пропаганды деторождения с вами разговаривает Маркс? Из-за стремления к сохранению рода человечество вскоре задохнется на своей маленькой планете. Но призывы к увеличению популяции раздают­ся по-прежнему, и публика умильно льет слезы при виде кормящей матери или ухмыляющегося младенца. У меня это вызывает отвращение. Сто­ит представить себя склоненным с тупой улыб­кой над коляской, подобно миллионам прочих энтузиастов, мороз по коже подирает.
- Далее, - сказал Бертлеф.
- И, конечно, нельзя не думать и о том, в какой мир ты посылаешь ребенка. В скором времени его отберет у меня школа и станет вбивать ему в голову всяческие бредни, против которых я сам тщетно боролся всю жизнь. При­кажете мне смотреть, как из моего отпрыска вырастает болван-конформист? Или привить ему свой образ мыслей и затем смотреть, как он несчастен, ибо вовлечен в те же конфликты, что и я?
- Далее, - сказал Бертлеф.
- И, конечно, нельзя не думать и о себе. В этой стране дети наказуемы за непослушание родителей, а родители - за непослушание де­тей. Сколько молодых людей были выброшены из школ потому, что их родители попали в не­милость! А сколько родителей смирились со сво­ей трусостью до конца дней, лишь бы не навре­дить детям! Кто здесь хочет сохранить хотя бы частицу свободы, не должен иметь детей, - ска­зал Якуб и замолчал.
- Вам остается привести еще пять доводов, чтобы завершить ваши десять заповедей, - ска­зал Бертлеф.
- Последний довод настолько значителен, что он стоит всех пяти, - сказал Якуб. - Родить ребенка - значит выразить свое абсолютное согласие с человеком. Если у меня появился ребенок, то тем самым я как бы сказал: я родился, познал жизнь и убедился, что она настолько хороша, что заслуживает повторения.
- А для вас жизнь не была хороша? - спро­сил Бертлеф.
Якуб, стремясь быть точным, осторожно ответил:
- Знаю лишь, что я никогда не мог бы с полной убежденностью сказать: человек - замечательное творение, и его следует умножать.

Милан Кундера, "Вальс на прощание"

***
“…Aesthetic racism is almost always a sign of inexperience. Those who have not made their way far enough into the world of amorous delights judge women only by what can be seen. But those who really know women understand that the eye reveals only a minute fraction of what a woman can offer us. When God bade mankind be fruitful and multiply, Doctor, He was thinking of the ugly as well as of the beautiful. I am convinced, I might add, that the aesthetic criterion does not come from God but from the devil. In paradise no distinction was made between ugliness and beauty."

Jakub reentered the conversation, asserting that aesthetic considerations played no part in the loathing he felt for procreation. "But I can cite ten other reasons for not being a father."

"What are they? I am curious."

"First of all, I don't like motherhood," said Jakub, and he broke off pensively. "Our century has already unmasked all myths. Childhood has long ceased to be an age of innocence. Freud discovered infant sexuality and told us all about Oedipus. Only Jocasta remains untouchable; no one dares tear off her veil. Motherhood is the last and greatest taboo, the one that harbors the most grievous curse. There is no stronger bond than the one that shackles mother to child. This bond cripples the child's soul forever and prepares for the mother, when her son has grown up, the most cruel of all the griefs of love. I say that motherhood is a curse, and I refuse to contribute to it."

"Next!" said Bertlef.

"Another reason I don't want to add to the number of mothers," said Jakub with some embarrassment, "is that I love the female body, and I am disgusted by the thought of my beloved's breast becoming a milk-bag."

"Next! "said Bertlef.

"The doctor here will certainly confirm that physicians and nurses treat women hospitalized after an aborted pregnancy more harshly than those who have given birth, and show some contempt toward them even though they themselves will, at least once in their lives, need a similar operation. But for them it's a reflex stronger than any kind of thought, because the cult of procreation is an imperative of nature. That's why it's useless to look for the slightest rational argument in natalist propaganda. Do you perhaps think it's the voice of Jesus you're hearing in the natalist morality of the church? Do you think it's the voice of Marx you're hearing in the natalist propaganda of the Communist state? Impelled merely by the desire to perpetuate the species, mankind will end up smothering itself on its small planet. But the natalist propaganda mill grinds on, and the public is moved to tears by pictures of nursing mothers and infants making faces. It disgusts me. It chills me to think that, along with millions of other enthusiasts, I could be bending over a cradle with a silly smile."

"Next!" said Bertlef.

"And of course I also have to ask myself what sort of world I'd be sending my child into. School soon takes him away to stuff his head with the falsehoods I've fought in vain against all my life. Should I see my son become a conformist fool? Or should I instill my own ideas into him and see him suffer because he'll be dragged into the same conflicts I was?"

"Next!" said Bertlef.

"And of course I also have to think of myself. In this country children pay for their parents' disobedience, and parents for their children's disobedience. How many young people have been denied education because their parents fell into disgrace? And how many parents have chosen permanent cowardice for the sole purpose of preventing harm to their children? Anyone who wants to preserve at least some freedom here shouldn't have children," Jakub said, and fell into silence.

"You still need five more reasons to complete your decalogue," said Bertlef.

"The last reason carries so much weight that it counts for five," said Jakub. "Having a child is to show an absolute accord with mankind. If I have a child, it's as though I'm saying: I was born and have tasted life and declare it so good that it merits being duplicated."

"And you have not found life to be good?" asked Bertlef.

Jakub tried to be precise, and said cautiously: "All I know is that I could never say with complete conviction: Man is a wonderful being and I want to reproduce him."

Milan Kundera - Farewell Waltz

Tuesday, April 04, 2006

любимое из Шопенгауэра / Arthur Schopenhauer

Стадо дикобразов легло в один холодный день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. - Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, это вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: keep your distance! Хотя при таких условиях потребность во взаимном теплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл. - У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других.

*
Бедность в старости — великое несчастье.

*
Вежливость — заведомо фальшивая монета. Скупиться на неё – глупо.

*
Самая дешёвая гордость — это гордость национальная. Она обнаруживает в зараженном ею субъекте недостаток индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться.

*
Общительность человека приблизительно обратно пропорциональна его интеллектуальной ценности, и сказать «он очень необщителен» - это почти то же самое, что «он – человек высоких достоинств».

*
Из невыгод одиночества: душа после долгой замкнутой жизни и одиночества приобретает такую чувствительность, что незначительнейшее происшествие, слово, даже выражение лица уже беспокоит, задевает или оскорбляет нас, тогда как человек, постоянно вращающийся среди людской суеты вовсе не обратит на это внимания.

*
Скромность — прекрасное подспорье для болванов; она заставляет человека говорить про себя, что и он такой же болван, как и другие.

*
Где много гостей, там много и мусору.

*
Мы переживаем хорошие дни, не замечая их.

Артур Шопенгауэр

Monday, April 03, 2006

Пушкин - Вяземскому, 1825

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали.
Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением.
Поступок Мура лучше его «Лалла-Рук» (в его поэтическом отношенье). Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. — Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью — на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать (braver4) — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.

(Пушкин - Вяземскому, 1825)


**
Одна из причин жадности, с которой мы читаем записи великих людей, - наше самолюбие: мы рады, ежели сходствуем с замечательным человеком чем бы то ни было, мнениями, чувствами, привычками – даже слабостями и пороками. Вероятно, больше сходства нашли бы мы с мнениями, привычками, слабостями людей вовсе ничтожных, если бы они оставляли нам свои признания.

А. Пушкин

Sunday, April 02, 2006

из "Крейцеровой сонаты" Толстого

Да-с, загодя укорачивать надо женский пол, а то всё пропадет.

*
Если допустить даже, что мужчина и предпочел бы известную женщину на всю жизнь, то женщина-то, по всем вероятиям, предпочтет другого, и так всегда было и есть на свете...
- Но может быть и взаимность, - сказал адвокат.
- Нет-с, не может быть, так же, как не может быть, что в возу гороха две замеченные горошины легли бы рядом. Да кроме того, тут не невероятность одна, тут, наверное, пресыщение. Любить всю жизнь одну или одного - это все равно, что сказать, что одна свечка будет гореть всю жизнь.

*
Жил до женитьбы, как все живут, то есть развратно, и, как все люди нашего круга, живя развратно, был уверен, что я живу, как надо.

*
Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное. Она говорит, делает гадости, и ты видишь что-то милое. Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас уверяешься, что она чудо как умна и нравственна.

*
...обмануты тут ведь только одни несчастные девушки. Матери же знают это, особенно матери, воспитанные своими мужьями, знают это прекрасно. И притворяясь, что верят в чистоту мужчин, они на деле действуют совсем иначе. Они знают, на какую удочку ловить мужчин для себя и для своих дочерей.

*
...наш брат все врет о высоких чувствах - ему нужно только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит. Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные.

*
Половая страсть, как бы она ни была обставлена, есть зло, страшное зло, с которым надо бороться, а не поощрять, как у нас. Слова Евангелия о том, что смотрящий на женщину с вожделением уже прелюбодействовал с нею, относятся не к одним чужим женам, а именно - и главное к своей жене.

*
Мужчина и женщина сотворены так, как животное, так что после плотской любви начинается беременность, потом кормление, такие состояния, при которых для женщины, так же как и для ее ребенка, плотская любовь вредна...
- Если так, то, - выходит, что любить жену можно раз в два года, а мужчина...
- Мужчине необходимо, - подхватил он. - Опять милые жрецы науки уверили всех. Я бы им, этим волхвам, велел исполнять должность тех женщин, которые, по их мнению, необходимы мужчинам, что бы они тогда заговорили? Внушите человеку, что ему необходима водка, табак, опиум, и все это будет необходимо.

*
Освобождают женщину на курсах и в палатах, а смотрят на нее как на предмет наслаждения. Научите ее, как она научена у нас, смотреть так на самую себя, и она всегда останется низшим существом. Или она будет с помощью мерзавцев-докторов предупреждать зарождение плода, то есть будет вполне проститутка, спустившаяся не на ступень животного, но на ступень вещи, или она будет то, что она есть в большей части случаев, - больной душевно, истеричной, несчастной, какие они и есть, без возможности духовного развития.

*
Я только говорил про то, что она прекрасно сама кормила детей и что это ношение и кормление детей одно спасало меня [!] от мук ревности… Дети спасали меня и ее. В восемь лет у ней родилось пять человек детей.

*
Она пополнела с тех пор, как перестала рожать, и болезнь эта - страдание вечное о детях - стало проходить; не то что проходить, но она как будто очнулась от пьянства, опомнилась и увидала, что есть целый мир божий с его радостями, про который она забыла, но в котором она жить не умела, мир божий, которого она совсем не понимала.

Л.Н.Толстой. Крейцерова соната

Saturday, April 01, 2006

Кундера о гедонизме и идиллии

На повседневном языке понятие "гедонизм" означает аморальную склонность к разгульной, а то и порочной жизни. Это, разумеется, неверно: Эпикур, первый великий теоретик наслаждения, рассматривал счастливую жизнь крайне скептически: наслаждение испытывает тот, кто не страдает. Страдание, стало быть, является основным понятием гедонизма: мы счастливы в той мере, в какой можем избежать страданий; и потому наслаждения приносят обычно больше горя, чем радости, Эпикур предписывает лишь благоразумные и скромные удовольствия. У эпикурейской мудрости меланхоличный привкус: испытывающий мирские невзгоды человек приходит к выводу, что единственной явной и подлинной ценностью является наслаждение, сколь бы малым оно ни было, которое он может ощутить: поток свежей воды, взгляд, обращенный в окно (к Божьим окнам), ласка.
Скромные или нет, удовольствия принадлежат лишь тому, кто их испытывает, и какой-нибудь философ мог бы, строго говоря, поставить в укор гедонизму его эгоистическое основание. Однако с этой точки зрения ахиллесова пята гедонизма - не эгоизм, а его (я был бы рад ошибиться!) безнадежно утопический характер: в самом деле, я сомневаюсь в достижимости гедонистического идеала, я боюсь, что рекомендуемая им жизнь несовместима с человеческой природой.
"Неспешность"

Idylle. Идиллия. Слово, редко используемое во Франции, но бывшее важным понятием для Гегеля, Гете, Шиллера: состояние мира до первого конфликта; или вне конфликтов; или с конфликтами, которые являются всего лишь недоразумениями, то есть ложными конфликтами. “Хотя любовная жизнь сорокалетнего была крайне разнообразна, в глубине души он был идиллическим персонажем…” (Жизнь не здесь). Желание примирить любовную авантюру с идиллией — сущность гедонизма и причина, по которой он невозможен.
"Семьдесят три слова"

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...