Saturday, September 30, 2006

Андрей Лошак: Быть подгузником / TV: "Don't Worry - Be Huggies!"

Несколько писателей и журналистов рассказали Esquire о том, как, по их мнению, меняется Россия. В этом номере - мнение корреспондента НТВ Андрея Лошака.

Esquire, сентябрь 2006 №14

Я точно знаю число, когда все изменилось. Это было два года назад, 01.06.2004. В тот день закрыли программу «Намедни», где я тогда работал. В мою жизнь - всю из себя такую независимую и далекую, как мне казалось, от политики - вдруг вломилось государство. Надо признаться, оно застало меня врасплох. Я вовсе не планировал расставаться с самым успешным на тот момент телепроектом. Это сделали за меня. С тех пор я не то чтобы политизировался, но, как бездомная собака, всегда готовая к худшему, стал опасливо наблюдать за действиями государства, ожидая в любой момент очередного вторжения на территорию собственной жизни.

Конечно, личный пример не совсем корректен. Звоню своему столичному приятелю Стыриковичу - владельцу небольшого дизайнерского бюро. Он отлично зарабатывает, раз в два месяца обязательно ездит отдыхать куда-нибудь подальше от родины. И так на протяжении последних 5 лет. С его точки зрения ничего не изменилось. Ну разве что программу Quark окончательно похоронил InDesign. Задаю болезненный вопрос, ответ на который знаю заранее: а как же телевидение? Телевизор он не смотрит, потому что с тех пор, как закрыли программу «Намедни», смотреть там нечего. Недавно даже отрезал под корень телевизионный кабель, потому что тот «некрасиво торчал из стены».

Это произошло постепенно. Мои друзья, раньше звонившие после удачного сюжета с поздравлениями, перестали смотреть телевизор. Совсем. Те, кто повежливее, просят записать им последний репортаж на DVD: «Все равно телевизор уже давно работает в режиме кинотеатра». Но большинство даже этого не хотят, потому что «разве могут по ящику показать что-нибудь приличное?» А что я им могу возразить, если сам отечественных программ почти не смотрю, довольствуясь спутниковым ТВ со сводками Euronews и успокаивающими картинками Travel Channel.

В компании TNS Gallup Media объясняют: зрительская аудитория повзрослела (45+) и стала более женской. Ничего не имею против женщин 45+, но интересы у меня с ними, как выяснилось, расходятся. Впервые я это понял, когда провалился фильм о группе русских туристов, отправившихся в Перу за психоделическим опытом. Выпив галлюциногенного напитка, наши люди, прервав бубнеж шамана, доставали гитары, и в ночной тишине перуанской сельвы раздавалось: «Виноградную косточку в теплую землю зарою...» Суперистория, прошедшая с рейтингом, как любит в таких случаях повторять наш шеф-редактор, «ниже, чем у технического перерыва на Первом канале». Но главное: ее не посмотрел ни один из моих друзей. При этом материал точь-в-точь на ту же тему, вышедший через пару месяцев в «Большом городе», вызвал массу обсуждений. Было ужасно обидно слышать от знакомых: «Читал «БГ»? Вот они молодцы. Вечно придумают что-нибудь этакое...»

Изменилось качество аудитории. Абсолютное большинство теперь составляют домохозяйки, рабочие и пенсионеры. Можно было бы подумать, что это проблемы «серьезных», «взрослых» каналов, но согласно все той же Gallup Media средний возраст зрителей вроде бы «молодежно-развлекательного» СТС - 50 лет!

Мужчины 25-45 с уровнем доходов выше среднего - самая лакомая для рекламодателей группа населения - телевизор смотреть больше не хотят. Они читают о нем в журнале Esquire. Пройдя мессианскую стадию 1990-х и парфеновский «золотой век», телевидение девальвировалось до нынешнего статуса «развлечения для бедных».

Все чаще можно услышать, как о телевидении говорят с брезгливой интонацией: «Это же трэш!» Загадочный термин, определения которому - не считая буквального перевода с английского, означающего «мусор», - ни в «Британской энциклопедии», ни даже в «Википедии» я не обнаружил. Есть «китч», есть зонтаговский «кэмп», есть другие разновидности дурного вкуса, но «трэша» нет. При этом все прекрасно понимают, о чем речь. Это мэйнстрим, господствующий стиль, как екатерининский классицизм или модерн начала прошлого века. Вот простой пример «трэша»: один из двух Малаховых, ведущих программу «Малахов плюс Малахов», - с плохими зубами и ростовским акцентом, - рассказывает о вреде «шишечек» (произнося «шишачки») на ногах. Другой Малахов - холеный брюнет с красивым загаром - согласно кивает головой. Потом они вместе с женщинами, чьи волосы выкрашены луковой шелухой, становятся в кружок и хором повторяют: «Шишачки и боль, отстаньте! Шишачки и боль, уйдите прочь»! Похоже на сцену из раннего Сорокина. Кстати, писателя в последнем романе не узнать: чистая, чуть ли не «лермонтовская» проза и никакого «трэша». С того момента, как «трэш» стал массовой культурой, для искусства он потерял всякую ценность. Если раньше фильмы «Тромы» вызывали улыбку, то теперь от них тошнит. Зачем нужны «Кровососущие уроды», если ими и так забиты эфиры криминальных программ? В столкновении с нашей действительностью все, как всегда, перевернулось вверх ногами, и оказалось, что «трэш» - это не художественная игра, а хтонический ужас реальности, захвативший экран. Сеанс уринотерапии в утренней программе? Трэш. Петросян сразу на двух каналах? Трэш. Отец и изнасилованная им дочь в дневном ток-шоу? Адский трэш. Порог чувствительности понижается, аудитория требует самых примитивных, самых шокирующих зрелищ.

Когда почти 10 лет назад мы делали программу «Про это», представлявшую из себя гремучую смесь из карликов, трансвеститов, мультиоргастических женщин и фут-фетишистов под предводительством ведущей-негритянки, - в этом была провокация, «пощечина общественному вкусу». Когда пять лет назад мы показали в «Намедни» сюжет про Институт послеконтактной реабилитации и академика Вселенского, конструирующего звездотрон на 17-м этаже 16-этажного дома, на столе у продюсера появилась табличка: «Отдел адского трэша». Тогда все это еще было прикольно. Теперь в комнате, где стоял этот стол, разместилась «Программа максимум» - абсолютный лидер рейтингов на канале НТВ и, пожалуй, самое знаковое явление на телеэкране за последний год. Для тех, кто еще не видел эту программу, привожу текст одного из ее анонсов:

Туалеты власти! Откуда взялся кокаин в кабинках Госдумы и Совета Федерации? «Под носом у депутатов» - сенсационное расследование «Программы максимум»!

Фальшивая медицина. Тазик от СПИДа и трусы от импотенции. Что продают под видом спасительных чудо-приборов? И почему известные артисты рекламируют сомнительные товары?

Она готова есть землю, чтоб не досталась оккупантам. Поедательница земли Литовской: медицинский феномен или политическая провокация?

Пишут анонсы и придумывают сюжеты для этой программы мои друзья Николай Картозия, Сергей Евдокимов и Георгий Андроников. Двое из них тоже работали в программе «Намедни». Хоть мы и видимся каждый день на работе, место для интервью предлагаю назвать им самим. Они выбирают французский ресторан в подвальчике, где никого, кроме нас, нет. Разговор идет под салат из утиной печени и бордо 2000 года. Трудно поверить, что эти рафинированные молодые люди (им нет еще 30) делают программу, которую один мой знакомый назвал «лаем бешеного ротвейлера». Сами они на ходу придумывают определения программе, одно другого убийственнее: «кровавый «Ералаш», «мрачный «Фитиль», «бескудниковский пост-модернизм»:

- Мы делаем информационное телешоу, - говорит Картозия, - с элементами агрессии, трэша и так далее. У нас все через край, все чрезмерно. Моя любимая фраза: к сожалению, жизнь гораздо скучнее, чем это требуется респонденту панели Гэллапа. Почему у нас трэшевые анонсы? Это - установка на поражение. Ракета «Булава», которая должна убить. Так люди вообще-то не разговаривают.
- Ну вот как бы мы описали происходящее в этом ресторане? - вступает в разговор Гоша Андроников. - «Тайная вечеря в подземельях Столешникова».
- Да! - моментально подхватывает Картозия. -«Тайная вечеря в подземельях Столешникова» - после этого нужно дать лайв! (фрагмент интершума: разбитое стекло, чей-то крик и т. п. - Примечание автора).
- «Кровь или вино в их бокалах?!» - продолжает Гоша со зловещей интонацией. - «И что делает приличный журналист Лошак в компании отпетых трэшеров?!!!»
- Ситуация такова, что это - единственное, что можно делать сегодня в информационной тележурналистике, - говорит Картозия.
- Я вообще считаю, что желтая журналистика - это последнее прибежище свободы слова - добавляет Евдокимов.

Проблема заключается в том, что «Намедни» мои друзья смотрели, а «Программу максимум», так же как и «Профессию - репортер», в которой я сейчас работаю, - нет. Несмотря на весь «бескудниковский пост-модернизм». Все окончательно встало на свои места в этом июне. Свалившись с пневмонией, мне пришлось почти месяц торчать дома и, как говорят в таких случаях, «тупить» перед телевизором. По вечерам я смотрел реалити-шоу «Дом-2». Наблюдать за тем, на что готовы идти люди в борьбе за место под крышей, было познавательно. Отрезвление пришло, когда жители «Дома» выбрали открытым голосованием очередную жертву, обязанную покинуть шоу. Неожиданно ведущая Ксения Собчак сказала, что шоу покинет другой участник, на чье имя пришла повестка из военкомата. Она попеняла ему за уклонение от воинской службы, напутствовав словами: «Прежде чем построить дом, каждый должен внести свой вклад в строительство крепкого государства. Так что иди, дорогой мой, выполнять свой гражданский долг!»

Я почувствовал себя оскорбленным. Меня подставили: вместо шоу подсунули агитку. Как если бы мне продали билет на The Strokes, а на концерте оказалось, что выступает Краснознаменный хор им. Александрова. Именно поэтому мои друзья больше не смотрят телевизор.

А кто же тогда типичный «респондент панели Гэллапа»? Его всегда можно увидеть в коридорах «Останкино». Эти невыразительные личности, сбившись в стайки, вечно рыскают там в поиске знаменитостей. Они кочуют с шоу на шоу, воплощая мечту своей жизни - любой ценой попасть в ящик. Как правило, это женщины с кислотного цвета шалью на плечах, боевым, как у индейца, мейк-апом и волосами, крашенными луковой шелухой. Их лица можно разглядеть за фигурами ведущих или на перебивках, когда показывают клакеров в студии, хлопающих по команде режиссера. Я работал в ток-шоу и знаю, как это выглядит. По команде режиссера они будут хлопать всему чему угодно, даже если из динамиков раздастся что-нибудь вроде: «А теперь поприветствуем Антихриста, пришедшего на Землю, чтобы погубить род людской...» Осознав это, государство вплотную занялось телевидением. А мои друзья терпеть не могут, когда их держат за электорат, а не за людей. Вот они и выключили свои телевизоры.

Чтобы вернуть их в число «респондентов», государству придется оставить телевидение в покое. Пока же получается, как в рекламе, которую сейчас часто крутят в эфире: «Don't worry be Huggies» - «Ни о чем не беспокойся - просто будь подгузником».

Thursday, September 28, 2006

Хулио Кортасар. "Экзамен" (1950)

- не цветной кочан, а цветная капуста...
И удивилась, обнаружив, что ощупывает пальцами пакет, словно насекомое скользит по холодной морщинистой поверхности кочана. Она поднесла пальцы к носу: пахло влажными отрубями, и дождливым днем в комнате с пианино и мебелью в чехлах, и спрятанным в шкафу альбомом «Для тебя».

Мы стали редко встречаться, почти как близкие друзья.

Когда ты просыпаешься,
Будильник истекает кровью.
Когда ты просыпаешься,
На часах без двадцати двенадцать,
А простыни – хоть выжимай, любовь моя,
Когда ты просыпаешься...


... сон – короткая легкая смерть без последствий. Каникулы от самого себя – не видеть ничего вокруг и самого себя не видеть. Замечательно, че.

«Как мало надо человеку, - подумал он. Можно даже без поцелуя. Чашечка кофе, сваренного с минимальным священнодействием, насекомое, заснувшее на книжной странице, старый аромат духов. Да почти что ничего...»

«Ненавижу фольклор, - заверил он себя. – Фольклор мне нравится только чужой, другими словами, свободный и для меня необязательный, не тот, что навязывает мне зов крови. Вообще зов крови тошнотворен...»

Да, я веду дневник. Ну и что? И даже не дневник, а скорее ночник.... И от дневника тоже несет туманом. Дело в том, что мы глотаем этот грязный, волглый воздух и запечатлеваем его на бумаге. Мой дневник похож на липучку для мух, мерзкая патока, в которой застряли и подыхают массы крошечных живых существ...

Хочется парировать коротким и высокомерным английским «so what» // [Уорхол]

Я уже говорил, что поэзия – вовсе не достоинство человека, а фатальное свойство, которым он страдает.

...невыраженность – самое исконное наше свойство.
Беда лишь, что сны битком набиты телефонами, лестницами, дурацкими полетами и преследователями, совершенно не вдохновляющими.

Такие, как мы, вызывают у меня жалость.

...просыпаясь, он видел белесое небо, словно вставленное в оконную раму вместо стекла, небо вязкое, грязноватое – рассвет.

Wednesday, September 27, 2006

еще "Экзамен" Кортасара

*
Время подобно ребенку,
Ведомому за руку:
Смотрит назад...
*
В сегодня падают все и всегда...
*
...Слова разобщают
*
Только самым высокоорганизованным существам дано право абстрагироваться от собеседника и смеяться самому с собой; этот смех божественный, ибо он возникает сам собой и доставляет удовольствие себе. Своеобразная мастурбация гортани.
*
В подземке, в туннеле движение снимает это ощущение. Но когда движение прекращается, тебя начинает душить. И ты смотришь на потолок вагона и понимаешь, что у тебя над головой – земля, метры, метры... Геофобия, назову это так.
*
"Какое чудо быть вместе, - думал он. - Встречаемся, и сразу
возникает контакт. Просто шли рядом, иногда я брал ее под
руку, а иногда мы спорили -
порою она бывала недоброй, или забывчивой,
или чуть-чуть, -
ну и что, раз мы были рядом, вместе,
невыразимый миг, когда что-то отделяется от твоего "я" и
говорит "ты". Говорит так, и так оно есть -
вот тут, есть, вот она, пресветлая…"
*
И ходят боги среди брошенного хлама, брезгливо
подбирая полы одеяний.
И бродят меж гнилых кошачьих трупов,
открытых язв и аккордеонов,
подошвами сандалий ощущая волглость
гниющего тряпья,
блевотины времён.
Им не живется больше в голом небе, их сбросили оттуда
боль и сон тревожный,
и бродят, раненные грязью и кошмаром, вдруг
останавливаясь
пересчитать почивших, мертвых,
и облака, упавшие ничком, и издыхающих собак
с разодранною пастью.
Они лежат без сна ночами и любятся застывшими
движениями сомнамбул,
валяются вповалку на ложе нищенском,
обмениваясь хмурыми, как плач, лобзаньями

и с завистью заглядывая в пропасть,
где крысы ловкие, визжа, дерутся
за лоскуты знамён.

Хулио Кортасар, "Экзамен"

Tuesday, September 26, 2006

Хулио Кортасар, роман "Экзамен"

По сути дела писать – то же, что смеяться или заниматься любовью: даёшь волю чувствам и всё.

Поэты, например, счастливы своими стихами, хотя более элегантным считается полагать обратное. Поэты прекрасно понимают, что их стихи – это способ реализоваться, и смакуют их как могут. Не верь в россказни, будто стихи пишутся слезами, если слёзы и случаются, то они – в удовольствие, как у читателей. Настоящие слезы, слезы с хлористым натрием, льются наедине с собою или только для себя, а не для того, чтобы разбавлять ими лирические чернила. ...У поэта только один девиз: в моих страданиях моя радость... По сути, поэт никогда не принимает боли; он страдает и одновременно является тем, другим, что смотрит на него, как он страдает, стоя в изножье его постели и думая, что за стенами дома сейчас солнечно.

Счастье возможно только потому, что человек способен забывать.

...почему стоит сказать «без сомнения», как тотчас возникает самое что ни на есть серьезное сомнение?

Почувствовала, что соскальзывает в дурноту...

Там не было ничего, имеющего отношение к физиологии; единственное место, куда не было доступа сладким пирогам, грязной сиесте, одним словом, занятиям, связанным с продолжением рода.

...всякое воспоминание в определенном смысле – обвинение.
...но не помнить – всё равно, что убить, предать.

...запах – это вкус, только ущербный; если запах вдыхаешь ртом, можно почувствовать вкус запаха.

Какой кошмар эти встречи. Встречи выпускников, серебряные свадьбы, вручение почетных грамот, помнишь, старик, какие были славные времена –

Он вдруг увидел, ему показалось, что увидел чудовищным видением череп Клары под её лицом, под её волосами...

Я тебя всеобожаю!
Многообъемлю!
Я тебя разноцвечу,
я тебя переосознаю!

Машины по производству какашек. Кто нас так назвал?

Monday, September 18, 2006

Ариадна Эфрон (Цветаева). Из писем

...для того, чтобы поправиться, мне нужно только солнце, много-много солнца и воздуха. Чтобы выветрился и исчез весь мрак всех тех лет. Да и вообще я, как и все сумасшедшие, очень сильно реагирую на погоду. И какая погода, такое и настроение, и самочувствие...
Крупными ломтями шлепается мокрый снег; сильный ветер… Вот и настроение – гаже некуда.

Живу, как умею – а умею плохо.

Говорят, что горностай – самое чистое животное на свете. Если испачкать его шкурку, скажем, дегтем – так, что он не сможет ее отмыть, – он умирает.

...детство – это открытие мира.
Юность – открытие себя в мире.
Зрелые годы – открытие того, что ты - не для мира, а мир - не для тебя. И - установив это – успокаиваешься. Когда ты внутренне спокоен – суета тебя охватывает, одолевает физически, а душа не тонет...

Мама говорила всегда, что «неразборчивый» почерк – неуважение к адресату.

Начала вспоминать и задумалась – и слов нет. Были бы слова, соответствующие думам – и я была бы поэтом. Мама (вполне справедливо!) говорила о том, что быть «поэтом в душе» так же немыслимо, как бы боксером в душе!

Современные здания - кубики, в которые играет ребенок, патологически лишенный фантазии.

Красные розы, их сильный, почти осязаемый запах...

Я впервые почувствовала, что радость где-то граничит с печалью; так хорошо, что почти грустно – почему?

...его [Пастернака] доброта была лишь высшей формой эгоцентризма.

Ариадна Эфрон. "А душа не тонет..." Письма 1942-1975

Friday, September 15, 2006

Хаксли, "Через много лет"

Высмеивание собственных недостатков служит им прививкой, которая позволяет не так болезненно переносить чужие издевательства.
**
- Время ведь, знаешь ли, весьма неприятная штука.
- Это только если боишься смерти или старости.
- Да нет, - не согласился Проптер, - даже если не боишься. Оно кошмарно по сути своей - так сказать, по своей внутренней природе.
**
Странно, - задумчиво продолжал он, - что люди всегда бились лишь над проблемой зла. Только над ней. Как будто природа добра - это что-то самоочевидное. Вовсе нет. Есть и проблема добра, по меньшей мере столь же трудная, как и проблема зла.
**
...Но что такое идеал? Идеал есть всего лишь сильно увеличенная проекция какой-нибудь из сторон личности.
**
- В первую очередь, это производство оружия. Новые самолеты, новые бомбы, новые пушки и газы - каждое усовершенствование увеличивает общий объем страха и ненависти,
расширяет сферу влияния националистической истерии. Другими словами, каждый новый вид оружия затрудняет людям уход от своего "я", мешает им забыть те ужасные отображения самих себя, которые они называют идеалами патриотизма, героизма, доблести и тому подобное. И даже менее пагубные приложения науки едва ли более удовлетворительны. Ибо к чему ведут эти приложения? К увеличению числа вещей, которыми люди стремятся завладеть; к появлению новых средств искусственной стимуляции; к возникновению новых потребностей благодаря пропаганде, отождествляющей обладание с успехом, а постоянную искусственную стимуляцию - со счастьем.
Но постоянная стимуляция извне есть источник порабощения; то же относится и к жажде приобретательства. А ты еще грозишь продлить нам жизнь, чтобы мы могли и дальше подстегивать себя, и дальше стремиться к приобретениям, и дальше размахивать флагами, и ненавидеть наших врагов, и бояться воздушных налетов, поколение за поколением, все глубже и глубже увязая в вонючей трясине нашей индивидуальности. - Он покачал головой.- Нет, не разделяю я твоих симпатий к науке.
**
- Французская революция породила Наполеона, - сказал Проптер после минутной паузы. - Наполеон породил германский национализм. Германский национализм породил войну 1870 года. Война 1870 года породила войну 1914-го. Война 1914-го породила Гитлера. Таковы отрицательные результаты Французской революции. За освобождение же французских крестьян от феодальной зависимости и расширение политической демократии ей можно сказать спасибо. Положи хорошее на одну чашу весов, а плохое - на другую и посмотри, что перевесит.
Затем проделай ту же операцию с Россией. На одну чашу положи крах царизма и капитализма, на другую положи Сталина, положи тайную полицию, голод, двадцать лет лишений для ста пятидесяти миллионов -жителей, ликвидацию интеллигентов, кулаков и старых большевиков, несметные полчища заключенных в лагерях; положи воинскую повинность, обязательную для всех, будь то мужчина или женщина, ребенок или старик, положи революционную пропаганду, подтолкнувшую буржуазию к изобретению фашизма.
**
- А как насчет парней Гитлера? - спросил Проптер. - Как насчет парней Муссолини? Как насчет парней Сталина? Ты думаешь, они не такие же смелые, не такие же верные друзья, не так же преданы своему общему делу и не так же твердо убеждены, что их дело правое, что они - честные и благородные борцы за справедливость и свободу? - Он испытующе поглядел па Пита, но Пит молчал. - То, что люди бывают наделены многими добродетелями, отнюдь не помогает им делать добро. Ты можешь иметь все добродетели - все, кроме двух, которые действительно что-то значат, то есть умения понимать и сострадать, - я повторяю, ты можешь иметь все остальные и быть при этом закоренелым злодеем.

Олдос Хаксли, "Через много лет"

Thursday, September 14, 2006

о переводах / translators & translations

Перевод – процедура болезненная, что-то вроде хирургического вмешательства: разрезаются фразы, ампутируются оттенки смысла, производится пересадка каламбуров, что-то отсекают, что-то наращивают; под предлогом точности текст кромсают, перекраивают...
Эрик Орсенна. Два лета

**
Оригинал неверен по отношению к переводу.
Хорхе Луис Борхес

**
Перевод - всегда комментарий.
Лео Бек

**
Перевод - это автопортрет переводчика.
Корней Чуковский


**
Переводчик в прозе - раб, переводчик в стихах - соперник.
В.А. Жуковский

**
Переводчики - почтовые лошади просвещения.
А.С. Пушкин

**
Переводы - это цветы под стеклом.
Вольфганг Менцель

**
Переводы как женщины: если верны, то некрасивы, а если красивы, то неверны.
Сафир Мориц-Готлиб

**
Переводы очень похожи на оборотную сторону вышитых по канве узоров.
Пьер Буаст

сравнить:
Сервантес: "читать перевод – всё равно, что рассматривать гобелен с изнанки"

**
Поэзия - то, что гибнет в переводе.
Роберт Фрост // Poetry is what is lost in translation. Robert Frost

**
Читать поэзию в переводе - все равно что целовать женщину через вуаль.
Джозеф Джейкобс

**
Русские переводчики с английского - ослы просвещения.
Владимир Набоков

Wednesday, September 13, 2006

из "Через много лет" Хаксли

Они тронулись дальше. С огромной афиши глядело лицо прекрасной девушки, искаженное страданием, - ни дать ни взять Магдалина. РАЗБИТАЯ ЛЮБОВЬ, - гласила надпись. - ПО НАУЧНЫМ ДАННЫМ, 73 ПРОЦЕНТА ВЗРОСЛЫХ СТРАДАЮТ ГАЛИТОЗОМ.
**
ПЕРВОКЛАССНЫЕ БЛЮДА. ГОРЫ МОРОЖЕНОГО.
ИИСУС СПАСЕТ МИР.
ГАМБУРГЕРЫ.
**
- Взять неверующего христианина и остатки стоика; тщательно перемешать с хорошими манерами и старосветским образованием, добавить немного деньжат и варить несколько лет в университете. Получится блюдо под названием "ученый и джентльмен". Что ж, бывают и худшие разновидности человеческих особей.
**
Какая прекрасная тема для очередного маленького эссе! Двадцать страниц эрудированной бессмыслицы-- богохульства в зарослях лаванды, - изысканной, озорной ученой непочтительности к знаменитым или безвестным мертвецам.
**
Но почему поступать дурно ради кого-то другого лучше, чем делать это ради себя самого? Результаты в обоих случаях совершенно одинаковы. От исполнения вами того, что вы называете своим долгом, жертвы страдают ничуть не меньше, чем от действий, идущих, как вы полагаете, на пользу лично вам.
**
Для большинства людей всякая радикальная перемена еще ненавистнее циничности. Единственный способ обойти дилемму - это любой ценой сохранить неведение, позволяющее по-прежнему поступать дурно, лелея успокоительную веру в то, что этого требует долг - долг по отношению к фирме, к своим компаньонам, к семье, к городу, к государству, к отечеству, к Церкви.
**
Бедность и страдание облагораживают только тогда, когда их избирают добровольно. Вынужденные бедность и страдания делают людей хуже. (// Моэм)

Олдос Хаксли, "Через много лет"

Sunday, September 10, 2006

из рассказов Бунина

И всего бесконечно даль: к чему всё? Всё проходит, всё пройдет, и всё тщетно, как и моё вечное ожидание чего-то, заменяющее мне жизнь…

Я всегда много читала, - и много вела дневников, как все неудовлетворенные жизнью люди, - много читаю и теперь... Как это странно! Чья-то рука где- то и что-то написала, чья-то душа выразила малейшую долю своей сокровенной жизни малейшим намеком, - что может выразить слово, даже такое, как Ваше! - и вот вдруг исчезает пространство, время, разность судеб и положений, и Ваши мысли и чувства становятся моими, нашими общими. Поистине только одна, единая есть душа в мире.
Неизвестный друг

...долго читал — и вдруг возмутило. Опять с раннего утра читаю, опять с книгой в руках! И так изо дня в день, с самого детства! Полжизни прожил в каком-то несуществующем мире, среди людей, никогда не бывших, выдуманных, волнуясь их судьбами, их радостями и печалями, как своими собственными...
Книга

Saturday, September 02, 2006

Кортасар "Игра в классики" /Rayuela (1963)


Еще напоминал запах сада, не успев превратиться в воспоминание об этом запахе...

Я счастлив, а следовательно, будущего нет.

После сорока лет настоящее лицо у нас – на затылке и взгляд в отчаянии устремлен назад.

И ад подешевел. Сегодняшние nekias [путешествие в ад – греч.]: проехаться в метро в половине седьмого.

Какой тебе прок от лета,
Соловей,
На снегу застывший.

Худший из запахов – смрад человеческого тела...

Вот бы зачать расу, которая могла бы объясняться с помощью рисунка, танца, макраме или абстрактной мимики. Удалось ли бы им избежать словесной подтасовки, в которой коренится обман?
Хулио Кортасар. «Игра в классики»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...