Monday, December 31, 2007

Г. Чхартишвили про "народ" и "не-народ"

С «народом» вроде бы ясно: «необразованные массы» (Добролюбов), «низший слой государства» (Белинский), «чернь, простолюдье, низшие сословия» (Даль), «электорат» (эвфемизм новейшего времени). Но как определить «не-народ»? Видимо – никуда не денешься – придется использовать затасканный и мутный термин «интеллигенция». Если принять дефиницию, предложенную Боборыкиным («Интеллигенция – разумная, образованная, умственно развитая часть жителей»), становится ясно, что общего у просвещенного александровского аристократа, приват-доцента из поповичей и младшего научного сотрудника брежневской эпохи.
«Интеллигенция» и «народ» (оставим кавычки, чтобы обозначить авторское недовольство этими некорректными определениями) традиционно находились в ситуации неразделенной любви первой ко второму, что, в общем, естественно: душа может любить тело, к которому приписана, но телу на душу наплевать.

Достаточно двум нашим соотечественникам взглянуть друг на друга и перекинуться парой фраз, чтобы стало ясно, кто из них «народ», а кто «не-народ», и при этом первый скорее всего проникнется ко второму спонтанной неприязнью, а второй ощутит некий трудновыразимый дискомфорт, знакомый всякому, кто мучился, пытаясь найти общий язык с сантехником.

Приверженность простолюдинов чисто внешней обрядности ввела русскую «интеллигенцию» в заблуждение, поспособствовав созданию мифа о «народе-богоносце». Если б это не было фикцией, советской атеистической пропаганде не удалось бы так быстро и эффективно разрушить именно в «народе» христианскую этику и вообще привычку к набожности.

...писал Гоголю сердитый от сознания своей правоты Белинский. – Основы религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе кое-где. Он говорит об образе: годится – молиться, не годится – горшки покрывать. Приглядитесь попристальней, и вы увидите, что это по натуре глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности».

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Sunday, December 30, 2007

сон, психобиология, группы риска, "сезонность" суицида

Сегодня мы знаем и можем объяснить,
- почему горожане убивают себя чаще, чем сельские жители
(Причин много: в аграрных сообществах крепче институт семьи; дезорганизованные городские зоны – рассадник самоубийств и т.п.)
- почему снижение рождаемости пагубно отражается на уровне самоубийств
(Установлено, что уровень самоубийств находится в обратной зависимости с долей детей в популяции: дети цементируют семью, крепкая семья – хороший барьер против суицида).
- почему число самоубийц резко падает во время войны
(В годы военных испытаний общество консолидируется, что понижает степень социальной изоляции).
и так далее, и так далее.

...Разумный совет меланхоликам давал и Ф. Бэкон: заниматься математикой, ибо она восстанавливает душевную гармонию.

Сон – это своего рода «маленькая смерть», временное отключение сознания. Интересное исследование связи суицидального поведения с привычками сна провел Эдвин Шнейдман, установивший, что больше склонности к самоубийству проявляют не только те, кто страдает бессонницей, но и люди, просыпающиеся по утрам с трудом и в плохом настроении. Иными словами, среди «сов» самоубийц больше, чем среди «жаворонков».

С точки зрения психобиологии депрессия – это неврофизиологическая дисфункция, определяемая либо наследственностью, либо гормональным дисбалансом, либо иными подобными факторами. Более лестное для нас объяснение дает экзистенциализм: виноваты не гены и не гормоны, а этический нигилизм и утрата смысла жизни. Бихейвористика выделяет в качестве главного толчка к депрессии ощущение человеком своей беспомощности и «негативное усиление» заниженной самооценки.

Группа суицидального риска в интерпретации «психического» направления суицидологии выглядит иначе, чем у социологов:
1) суициденты с психической патологией;
2) алкоголики и наркоманы;
3) акцентуированные личности (в иной терминологии «абнормальные личности», «индивиды с личностными нарушениями» и проч.);
4) люди практически здоровые, но склонные к острым ситуационным реакциям.

...с категориями группы риска, описанной в предыдущем абзаце, никаких проблем не возникает. Просмотрев нашу «Энциклопедию», можем распределить по этим четырем графам всех ее фигурантов без остатка. Психическая патология? Всеволод Гаршин, Жерар де Нерваль, Сильвия Плат. Алкоголизм? Сергей Есенин, Харт Крейн, Николай Успенский. Наркомания? Марек Хласко, Борис Поплавский, Георг Тракль. Акцентуированные личности? Да почти все. Склонность к острым ситуационным реакциям? Большая часть. Впрочем, я уже говорил о том, что в группу суицидального риска входят все литераторы – люди опасной профессии... Возможно, писатель-самоубийца и безумец, но не «общественное животное» и тем более не раб серотонина.

...[Фрейд]: «…С подобающим честному человеку смирением перед судьбой я молю только об одном: не стать калекой, не допустить, чтобы телесные страдания парализовали волю. Как сказал Макбет, давайте же умрем во всеоружьи». Как известно, основатель психоанализа так и поступил – когда не смог больше работать, а физические страдания стали невыносимыми, его ученик и друг доктор Макс Шур, следуя предварительному уговору, сделал умирающему профессору летальную инъекцию морфия.

Попытка создать «сезонную» теорию тоже ни к чему не привела. ...пик самоубийств в Северном полушарии приходился на май-июнь ...в начале лета усугубляется диссонанс между внутренней депрессией и бурным расцветом природы; суицидент чувствует себя еще более одиноким – даже природе нет дела до его переживаний.
...пик самоубийств приходится как раз на то время года, когда в небе сияет весеннее солнце, с особенной безжалостностью высвечивающее несовершенства и уродства человеческого мира.

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Saturday, December 29, 2007

основатель суицидологии Эмиль Дюркгейм / Emile Durkheim

Эмиль Дюркгейм (Emile Durkheim) (15 апреля 1858, Эпиналь — 15 ноября 1917, Париж) — французский мыслитель, социолог, основатель французской социологической школы) сводит всю совокупность мотиваций суицида к пагубному воздействию социальной среды и происходящих внутри нее процессов. Индивид не убивает себя – происходит убийство, совершаемое обществом. Основатель суицидологии выделяет всего три типа самоубийства: эгоистическое, альтруистическое и анемичное.

Эгоистическое самоубийство происходит тогда, когда узы, соединяющие человека с жизнью, разрываются, когда ослабевает его связь с обществом, результатом чего становится крайний индивидуализм. Писатель-самоубийца, центральный персонаж нашего исследования (и шире – вообще творческий человек), по понятной причине относится именно к этой дюркгеймовской категории. Высокий уровень образования в смысле суицидорасположенности – вещь опасная. Интеллектуалы убивают себя раз в десять чаще, чем люди малообразованные – именно потому, что образованность и связанная с нею материальная обеспеченность (во всяком случае, во времена Дюркгейма они были связаны) способствуют обострению индивидуализма. Парадоксально, но факт: чем легче и приятней жизнь человека, тем чаще он задумывается о самоубийстве. Что, собственно, и демонстрирует наша благоустроенная эпоха.

Альтруистическое самоубийство, наоборот, является следствием недостаточно развитой индивидуальности. К этой категории, например, относится самоустранение стариков в примитивном обществе.


Значительное преобладание мужских самоубийств над женскими Дюркгейм объяснял тем, что у женщины менее развита чувствительность, женщина недостаточно проникнута общественной жизнью и «очень несложных социальных форм достаточно для удовлетворения всех ее требований». Это утверждение, разумеется, звучит до комичного шовинистично, однако дальнейшее развитие суицидологии подтвердило, что женщины действительно совершают самоубийства в среднем в 3-4 раза реже. Современная психология объясняет это тем, что женщины отличаются большей ментальной пластичностью и обладают лучшей социальной адаптируемостью. Правда, они совершают в 5 раз больше суицидальных попыток, чем мужчины, но в большинстве случаев эти покушения носят демонстративный характер. Характерно, что в скандинавских странах, где эмансипация началась раньше и получила большее развитие, социальные роли полов почти полностью сглажены, и, как результат, количество самоубийств среди женщин и мужчин почти сравнялось.

Редким исключением в этом отношении является Япония – там женщины убивают себя чаще, чем мужчины, что особенно проявляется в старших возрастных группах. Суицидальная картина в Японии вообще уникальна, о чем мы поговорим в соответствующей главе, что же касается высокой суицидной смертности среди женщин, то она, видимо, объясняется особенностями национальной культуры – прежде всего воспитания: в традиционной японской семье девочек приучают считать высшими добродетелями самопожертвование, терпение и подчинение, что при отсутствии укорененного нравственного табу на самоубийство подталкивает к суицидальному выходу из сложной или мучительной ситуации.

...Дюркгеймом, писавшим: «В утонченном обществе, живущем высшей умственной жизнью, неврастеники составляют своего рода духовную аристократию». // см. у Хаксли

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Friday, December 28, 2007

Достоевский и самоубийство

Л.Х. Симонова-Хохрякова вспоминает: «Федор Михайлович был единственный человек, обративший внимание на факты самоубийства; он сгруппировал их и подвел итог, по обыкновению глубоко и серьезно взглянув на предмет, о котором говорил. Перед тем, как сказать об этом в „Дневнике“, он следил долго за газетными известиями о подобных фактах, – а их, как нарочно, в 1876 г. явилось много, – и при каждом новом факте говаривал: „Опять новая жертва и опять судебная медицина решила, что это сумасшедший! Никак ведь они (т.е. медики) не могут догадаться, что человек способен решиться на самоубийство и в здравом рассудке от каких-нибудь неудач, просто с отчаяния, а в наше время и с прямолинейности взгляда на жизнь. Тут реализм причиной, а не сумасшествие“».

В мае 1876 года появляется статья «Одна несоответственная идея», где затронута острая общественная проблема – эпидемия добровольных смертей, охватившая русское общество, прежде всего молодежь. Описывая самоубийство 25-летней акушерки Писаревой, произошедшее «от усталости и скуки», Достоевский скорбит по «милым, добрым, честным» молодым людям, которые утратили Бога и оттого убивают себя.

...«кроткое» самоубийство молодой петербургской швеи [Марьи Борисовой], которая, не выдержав невыносимых условий жизни, выбросилась из окна с образом Богоматери в руках. Эта деталь поразила Достоевского более всего – пойти на худшее из христианских преступлений с иконой!

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Thursday, December 27, 2007

фразы о самоубийстве/ Чхартишвили, "Писатель и самоубийство"/Chkhartishvili Writer & Suicide

Кажется, Новалис был первым, кто сказал, что самоубийство – деяние чисто философское. Это безусловно так. Даже в тех случаях, когда самоубийца неграмотен и слыхом не слыхивал о философии, он все равно принял важное философское решение: признал, что его жизнь (а стало быть, и жизнь вообще, потому что все остальные жизни он может постигать лишь через собственное существование) плоха, лишена смысла, и лучше ее прекратить.

«Помни главное: дверь открыта». (Эпиктет)

Там же, в платоновском «Федоне», сказано, что философия – упражнение в смерти, а философствовать – значит приготовляться к смерти, облегчать себе смерть. Не оттого ли из всех жанров литературы философия дала наименьшее количество самоубийц, в чем легко убедиться, пролистав «Энциклопедию литературицида»? Философ все время помнит о смерти, работает с нею, видит ее перед собой. Он подобен верхолазу, который приучил себя не бояться высоты, и от взгляда вниз у него не кружится голова, как у обычного человека. Хотя профессия, конечно, опасная, и если утратить бдительность, то можно и сорваться. Это – стезя философа-дилетанта Кириллова...

«Самоубийство надо совершать, когда счастлив». (Валерий Максим)

«Хорошо уходить из жизни, когда у тебя все есть, когда ты счастлив материально и духовно и ни в чем не нуждаешься». (Плутарх)
А вот та же мысль, произнесенная совсем недавно:
«Самоубийство дозволено лишь тем, кто абсолютно счастлив». (Поль Валери)

«Стоики учат, что не должно сетовать на жизнь; дверь тюрьмы открыта… Я принял решение. С этого момента я почувствовал себя неуязвимым».
Хорхе-Луис Борхес. «25 августа 1983 года»

«Без способности к самоубийству человечество потеряло бы какое-то равновесие, перестало бы быть возможным …Это безумие, необходимое для цельности разума». (Морис Бланшо)
И еще у Бланшо о том же:
«Мы не убиваем себя, но можем себя убить. Это чудодейственное средство. Не будь под рукой этого кислородного баллона, мы бы задыхались, не могли бы жить. Когда смерть рядом, безотказно послушная, то становится возможной жизнь, ибо именно смерть дает нам воздух, простор, радостную легкость движения – она и есть возможность».

«Лучше всего добровольная смерть. Жизнь зависит от воли других, смерть же зависит только от нас».
(Монтень)

Идея добровольного ухода настолько величественна, считал Ницше, что самоубийцы, лишающие себя жизни из недостойных соображений, дискредитируют самоубийство. Это либо «ужасные, что носят в себе хищного зверя», либо «чахоточные душой». (Интересно, что той же точки зрения придерживается бесконечно далекий от Ницше Николай Бердяев, писавший: «Самоубийство может быть от совершенного бессилия и от избытка сил».)
[еще:
Мысль о самоубийстве – сильное утешительное средство: с ней благополучно переживаются иные мрачные ночи.
Родственники самоубийцы. Родственники самоубийцы ставят ему в вину, что он не сохранил жизни из внимания к их репутации.
- Ницше]

«Человек, прибегающий к самоубийству, доказывает только то, что он не понимает шутки, – что он, как плохой игрок, не умеет спокойно проигрывать и предпочитает, когда к нему придет дурная карта, бросить игру и в досаде встать из-за стола».
(Артур Шопенгауэр)

Вот высказывание еще одного счастливого человека:
«До сих пор у меня было двойственное отношение к самоубийству. В ранней юности я ни разу не испытал прямого соблазна покончить с собой, но когда на меня сваливались личные неудачи, когда я сталкивался с ситуациями, из которых почти невозможно было найти выход, вариант с самоубийством неизменно казался очень и очень подходящим – великолепный способ разом решить неразрешимую проблему. Я не испытывал абсолютно никакого страха перед таким шагом. Напротив, он рисовался мне чем-то вполне естественным. Наверное, в молодости во мне было гораздо меньше жизнелюбия, чем теперь. Но где-то к середине пути мое отношение к самоубийству резко переменилось. Пожалуй, я стал жить полнее и лучше, и хоть проблем меньше не сделалось –
нет, они умножились, – я научился так или иначе с ними справляться, во всяком случае мириться. А сейчас? Не скажу, чтобы мысль о самоубийстве была мне невыносимой, она просто ко мне не приходит. Оно не видится мне больше резервным вариантом, последним оружием…»
(Хулио Кортасар. Из интервью)

«Самоубийство – аристократ среди смертей». (Дэниел Стерн)

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Wednesday, December 26, 2007

из "Писатель и самоубийство"

«На войне, в лагерях и в периоды террора люди гораздо меньше думают о смерти, а тем более о самоубийстве, чем в мирной жизни, – пишет Надежда Мандельштам. – Когда на земле образуются сгустки смертельного страха и груды абсолютно неразрешимых проблем, общие вопросы бытия отступают на задний план».

...Фрица Римана, автора замечательного исследования «Основные формы страха», это так называемые депрессивные личности, которые стремятся к всемерному укреплению уз с эмоциональными партнерами, именно в этом видя защиту от страха и неуверенности. «Депрессивные личности, – пишет Риман, – стремятся к симбиозу, к упразднению разделительной границы между „я“ и „ты“… Они полностью растворяются в своей привязанности, которая их как бы „пожирает“, так что они уже не проводят различий между собой и партнером».

Душевное устройство мессий распутинского толка, к сожалению, мало исследовано. Ясно лишь, что шарлатанство органично уживается в них с искренней верой в свою избранность, а крайний эгоцентризм с самоотверженностью, проявляющейся в готовности погибнуть во имя своей веры.

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Tuesday, December 25, 2007

Григорий Чхартишвили: буддизм и самоубийство

Обе восточные религии [индуизм и буддизм] провозглашают повторяемость земных перерождений человека, которому суждено много раз жить и много раз умирать. При этом колесо сансары, череда перевоплощений, – это тяжкое испытание, которое нужно с достоинством выдержать, и тогда, достигнув святости, душа вырвется из порочного цикла и больше не должна будет выносить ни муку новых рождений, ни муку новых смертей. Идея реинкарнации, общая для буддизма и индуизма, делает суицид бессмысленным и даже вредным – но не из страха перед Богом, а из вполне рациональных соображений. Добровольно уходящий из жизни ничего не достигнет – карма вновь поставит его в ту же самую ситуацию, ибо человек с ней не справился. Самоубийство все равно не спасет от выпавших на твою долю страданий. Более того, поскольку уровень нынешней инкарнации определен поведением в предшествующем воплощении, эгоистическое самоубийство отдаляет от нирваны. Суицид – не выход, но и драматизировать его особенно незачем. Будет другая жизнь, будет другой шанс.
Однако есть ситуации, в которых самоубийство может продвинуть человека далеко вперед по цепочке перерождений и, возможно, даже разорвать ее вовсе. То есть и индуизм, и буддизм признают, что иногда убивать себя не только извинительно, но даже похвально. Все помнят буддийских монахов, в 60-е годы подвергавших себя самосожжению в знак протеста против американской оккупации Вьетнама. Вряд ли эти люди рассчитывали, что своей страшной смертью заставят американцев вывести войска, но они верили, что актом самопожертвования достигнут статуса святости. С этим, кажется, был не согласен нобелевский лауреат и будущий самоубийца Кавабата Ясунари, писавший: «Даже если испытываешь глубочайшее отвращение к окружающей реальности, самоубийство все равно – не форма сатори. Самому высоконравственному самоубийце все равно далеко до святого». Но в ответ монахи могли бы сослаться на «Агама-сутру», в которой приведены слова Шакьямуни, одобряющего самоубийство одного из своих учеников.

Разумеется, говоря об индуизме и буддизме, можно делать только самые широкие обобщения – обе великие восточные религии подразделяются на многочисленные ветви, школы, секты, и у каждой своя философско-этическая система, своя традиция, свой ритуал, свое отношение к смерти вообще и к самоубийству в частности.
Классический индуизм, самая древняя из существующих религий (три с половиной тысячи лет), наиболее апатичен и пессимистичен. Для него жизнь в любых ее проявлениях – безусловное зло, а смерть, небытие – безусловное благо. Идеальный путь души – как можно быстрее (то есть за минимальное количество перерождений) исполнить свой земной долг и влиться в Великую Пустоту.

Этот обычай переняли и буддисты. В Японии до сих пор находят пещеры с мумифицированными останками монахов, уморивших себя голодом. Добровольное погребение заживо было распространенным способом ухода для тех из братии, кто состарился и устал от жизни. Так, например, поступил выдающийся японский скульптор Энку (XVII век): став немощным, он заживо лег в могилу. Дышал через трубочку и звонил в колокольчик, чтобы монахи знали – Энку еще жив и молится за них.

Китайцы восприняли пришедший из Индии буддизм с существенными корректировками, обусловленными спецификой национального характера и культуры. Учение Будды мирно уживалось с конфуцианством и даосизмом. Культ предков делал мир мертвых близким и по-родственному нестрашным, а смерть воспринималась как трудное, но не лишенное приятности путешествие, в конце которого умершему гарантирована встреча с дорогими его сердцу людьми. Китайскую культуру отличает «домашнее», даже какое-то уютное отношение к смерти. Вспоминать о ее неотвратимости совсем не страшно – скорее наоборот. Вполне уместно подарить гроб тяжело больному другу или престарелому родителю – конечно, если подарок красивый и дорогой. Похоронный обряд похож на праздник, особое значение придается его пышности.

В цинской империи самоубийство входило в свод уголовных наказаний. Провинившемуся сановнику могли прислать от императора «подарок»: мешочек с ядом, белый или желтый (в зависимости от занимаемого ранга) шнурок для самоповешения или лепестки золотой фольги. Лепестки полагалось глотать – они прилипали к горлу и гортани, вызывая смерть от удушья.

Японская разновидность буддизма жестче, мужественнее и мрачнее, чем буддизм континентальный. Это объясняется не только влиянием пресловутого «японского духа», но и «разделением функций», сложившимся между двумя японскими конфессиями, буддизмом и синтоизмом, которые отлично ладят друг с другом. Национальная религия островитян охотно потеснилась, отдав под юрисдикцию чужеземного учения все связанное с горем и смертью, себе же оставила лишь те стороны человеческого бытия, которые связаны с жизнью и радостью. Синто – самая жизнеутверждающая из всех религий, в ней заложено изначальное неприятие смерти.

Буддизм, в свою очередь, охотно предоставил туземной религии заниматься свадьбами и танцами, забрав себе похороны и бдения, ибо тот, кто владеет смертью, владеет и жизнью. Дзэн, буддизм прямого действия, был взят на вооружение самурайским сословием и доведен до своего логического завершения:
лучший воин – тот, кто не боится смерти;
смерти не боится тот, кто не боится верной смерти;
самая верная смерть – это не смерть в бою (где можно и уцелеть), а смерть от собственной руки.
Стало быть, высший разряд смерти – суицид.
А для того чтобы воины не переубивали себя, возник целый кодекс самоубийства, введший сложную систему запретов, ограничений и ритуалов.

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Monday, December 24, 2007

Паровоз пожирает рельсы.../ Sylvia Plath - Totem

The engine is killing the track, the track is silver,
It stretches into the distance. It will be eaten nevertheless.

Its running is useless.
At nightfall there is the beauty of drowned fields,

Dawn gilds the farmers like pigs,
Swaying slightly in their thick suits,

White towers of Smithfield ahead,
Fat haunches and blood on their minds.

There is no mercy in the glitter of cleavers,
The butcher's guillotine that whispers: 'How's this, how's this?'

In the bowl the hare is aborted,
Its baby head out of the way, embalmed in spice,

Flayed of fur and humanity.
Let us eat it like Plato's afterbirth,

Let us eat it like Christ.
These are the people that were important -

Their round eyes, their teeth, their grimaces
On a stick that rattles and clicks, a counterfeit snake.

Shall the hood of the cobra appall me -
The loneliness of its eye, the eye of the mountains

Through which the sky eternally threads itself?
The world is blood-hot and personal

Dawn says, with its blood-flush.
There is no terminus, only suitcases

Out of which the same self unfolds like a suit
Bald and shiny, with pockets of wishes,

Notions and tickets, short circuits and folding mirrors.
I am mad, calls the spider, waving its many arms.

And in truth it is terrible,
Multiplied in the eyes of the flies.

They buzz like blue children
In nets of the infinite,

Roped in at the end by the one
Death with its many sticks.

* * *
Паровоз пожирает рельсы. Рельсы из серебра.
Они убегают вдаль. Но их все равно съедят.

Красота: за окном поля в сумерках до утра.
Впереди белые башни; Смисфилд. Мясной рынок.

Рассвет золотит фермеров в добротных костюмах
Свиноподобных, вместе с вагоном пока-

чивающихся. На уме у них кровь и окорока:
Ничто не спасeт от сверкающих мясницких ножей.

Их гильотина шепчет: "Ну как, ну как, ну как?"...
А дома ободранный заяц лежит в тазу. И уже

Его детская головка - отдельно,
нафаршированная травой.
Содраны шкурка и человечность. Съедим, съедим,

Как набор цитат из Платона съедим, как Христа.
Эти люди многое олицетворяли собой -

Их мимика, их улыбки, круглые их глаза...
И всe это нанизано на палку,
на змею-трещотку, на вздор-

ную бамбуковую погремушку.
Боюсь ли я капюшона кобры?
В каждом еe глазу - одиночество гор,

Гор, с которых предлагает себя вечное небо.
"Мир полон горячей крови,
в нeм каждой личности след!" -

Говорит мне приливом крови к щекам рассвет.
Но конечной станции нет - одни чемоданы.

Из чемодана разворачивается "Я" как пустой костюм,
Заношенный, потeртый; и набиты карманы

Билетами, желаньями, шпильками, помехами, зеркалами.
"Я обезумел!" - зовeт паук, взмахивая множеством рук.

Этот черный ужас множится в глазах мух.
Мухи синие. Они жужжат, как дети,

В паутине
бесконечности, привязанные разными нитями
К одной и той же смерти.

Перевод с английского Василия Бетаки

эвтаназия - "лёгкая смерть"

Кстати именно Бэкон первым ввел в обиход сам термин: «Скажу более, развивая сию тему: долг медика не только в том, чтобы восстанавливать здоровье, но и в смягчении страданий, вызванных болезнью; и состоит он не в том лишь, чтобы ослаблять боль, почитаемую опасным симптомом; если недуг признан неизлечимым, лекарь должен обеспечить пациенту легкую и мирную кончину, ибо нет на свете блага большего, нежели подобная эвтаназия…» («Instauratio Magna», 1623).

Не мы, а Господь решает, сколько человеку жить, когда умирать и сильно ли мучиться перед смертью.
Впрочем, этот аргумент не вполне состоятелен с религиозных же позиций. Ведь не осуждает же церковь применение в медицине обезболивающих средств. Не возбраняется и активное медицинское вмешательство при трудных родах. Но если врач может ассистировать великому таинству рождения, то почему табуируется облегчение страданий в момент другого великого таинства? Да и фактически современный человек давно уже лишился права на естественную смерть. Медицина продлевает существование (и страдания) неизлечимо больного гораздо дольше, чем это предусмотрено природой. Получается, что идеальная с точки зрения «религиозной» медицины смерть – это когда человек умирает в больнице после нескольких недель, а то и месяцев пребывания в коматозном состоянии, с капельницей, накачанный всевозможными успокоительными, с искусственным дыханием и уже после фактического прекращения мозговой деятельности. Господь давно вознамерился забрать эту душу, но медики всеми правдами и неправдами, вопреки здравому смыслу и милосердию, оттягивают предрешенное. Кому от этого лучше? Папе римскому?

Парламент Нидерландов в 1993 году освободил от судебного преследования врачей, которые совершили эвтаназию в строгом соответствии с официальной инструкцией. По сути дела этот акт узаконил медицид, и знаменитые своей толерантностью Нидерланды стали первой страной, где эвтаназия применяется широко и неконспиративно. Злоупотреблений, которых так страшатся оппоненты, пока не отмечено. Напрашивается вывод: медицид допустим, но лишь в тех обществах, которые для него достаточно созрели.

Григорий Чхартишвили «Писатель и самоубийство»

Sunday, December 23, 2007

Искусство при свете совести

Гений: высшая степень подверженности наитию — раз, управа с этим наитием — два. Высшая степень душевной разъятости и высшая — собранности. Высшая — страдательности и высшая — действенности.

Дать себя уничтожить вплоть до какого-то последнего атома, из уцеления (сопротивления) которого и вырастет — мир.

Кощунство не в том, что мы, со страха и отчаяния, во время Чумы — пируем (так дети, со страха, смеются!), а в том, что мы в песне — апогее Пира — уже утратили страх, что мы из кары делаем — пир, из кары делаем дар, что не в страхе Божьем растворяемся, а в блаженстве уничтожения.

Один прочел Вертера и стреляется, другой прочел Вертера и, потому что Вертер стреляется, решает жить. Один поступил, как Вертер, другой, как Гёте. Урок самоистребления? Урок самообороны? И то и другое. Гёте, по какому-то закону данного часа его жизни, нужно было застрелить Вертера, самоубийственному демону поколения нужно было воплотиться рукой именно Гёте. Дважды роковая необходимость и как таковая — безответственная. И очень последственная.
Виновен ли Гёте во всех последовавших смертях?
Он, на глубокой и прекрасной старости своих лет, сам ответил: нет. Иначе бы мы и слова сказать не смели, ибо кто может учесть действие данного слова? (передача моя, смысл таков).

Когда я думаю о нравственной сущности этой человеческой особи: поэта, я всегда вспоминаю определение толстовского отца в «Детстве и Отрочестве»: — Он принадлежал к той опасной породе людей, которые один и тот же поступок могут рассказать как величайшую низость и как самую невинную шутку.

Неодушевленной природы — нет, есть только неодухотворенная.

Брала истлевшие листы
И странно так на них глядела,
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело.

Когда я при виде священника, монаха, даже сестры милосердия — неизменно — неодолимо! — опускаю глаза, я знаю, почему я их опускаю. Мой стыд при виде священника, монаха, даже сестры милосердия, мой стыд — вещ.

Состояние творчества есть состояние наваждения. Пока не начал — obsession, пока не кончил — possession. Что-то, кто-то в тебя вселяется, твоя рука исполнитель, не тебя, а того. Кто — он? То, что через тебя хочет быть.

Ничего не хочу, за что в 7 ч. утра не отвечу и за что (без чего) в любой час дня и ночи не умру.
За Пугачева — не умру — значит не мое.

Слышу не слова, а какой-то беззвучный напев внутри головы, какую-то слуховую линию — от намека до приказа, но об этом сейчас долго — это целый отдельный мир, и сказать об этом — целый отдельный долг. Но убеждена, что и здесь, как во всем, закон есть.

Зная большее, творю меньшее. Посему мне прощенья нет. Только с таких, как я, на Страшном суде совести и спросится. Но если есть Страшный суд слова — на нем я чиста.

КОГО, ЗА ЧТО И КОМУ СУДИТЬ
В человека вселился демон. Судить демона (стихию)? Судить огонь, который сжигает дом?

Меня? Допустим.
За что? За недостаток совести, воли, силы: за слабость.
Отвечу вопросом:
Почему из всех, кто ходит по улицам Москвы и Парижа, именно на меня находит, и внешне так находит, что пены у рта нет, и на ровном месте не падаю, что ни в больницу, ни в участок не заберут.
Почему — если я одержимый — эта внешняя невинность (невидность) моей одержимости (писать стихи — чего невиннее!) и — если я преступник — это благоприличие моей преступности? Почему — если все это так — на мне нет клейма? Бог шельму метит, почему Бог этой шельмы не метит?

Отвечу ответом.
Все ведающее заведомо повинно. Тем, что мне дана совесть (знание), я раз навсегда во всех случаях преступления ее законов, будь то слабость воли или сила дара (по мне — удара) — виновна.
Перед Богом, не перед людьми.

Кому судить? Знающему. Люди не знают, настолько не знают, что меня с последнего знания собьют. А если судят, то — как то упомянутое правительство — не за стихи, а за дела (точно есть у поэта дела — кроме!), случайности жизни, которые есть только следствия.

Быть человеком важнее, потому что нужнее. Врач и священник нужнее поэта, потому что они у смертного одра, а не мы. Врач и священник человечески-важнее, все остальные общественно-важнее. (Важна ли сама общественность — другой вопрос, на него вправе буду ответить только с острова.) За исключением дармоедов во всех их разновидностях — все важнее нас.

Марина Цветаева "Искусство при свете совести"

Saturday, December 22, 2007

Чехов, рассказы

Во всем городе я не знал ни одного честного человека. Мой отец брал взятки и воображал, что это дают ему из уважения к его душевным качествам; гимназисты, чтобы переходить из класса в класс, поступали на хлеба к своим учителям, и эти брали с них большие деньги; жена воинского начальника во время набора брала с рекрутов и даже позволяла угощать себя и раз в церкви никак не могла подняться с колен, так как была пьяна; во время набора брали и врачи, а городовой врач и ветеринар обложили налогом мясные лавки и трактиры; в уездном училище торговали свидетельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали с подчиненных причтов и церковных старост; в городской, мещанской, во врачебной и во всех прочих управах каждому просителю кричали вослед: "Благодарить надо!" - и проситель возвращался, чтобы дать 30-40 копеек. А те, которые взяток не брали, как, например, чины судебного ведомства, были надменны, подавали два пальца, отличались холодностью и узостью суждений, играли много в карты, много пили, женились на богатых и, несомненно, имели на среду вредное, развращающее влияние. Лишь от одних девушек веяло нравственною чистотой; у большинства из них были высокие стремления, честные, чистые души; но они не понимали жизни и верили, что взятки даются из уважения к душевным качествам, и, выйдя замуж, скоро старились, опускались и безнадежно тонули в тине пошлого, мещанского существования.

Наши лавочники, чтобы позабавить эту голодную рвань, поили собак и кошек водкой или привязывали собаке к хвосту жестянку из-под керосина, поднимали свист, и собака мчалась по улице, гремя жестянкой, визжа от ужаса; ей казалось, что ее преследует по пятам какое-то чудовище, она бежала далеко за город, в поле, и там выбивалась из сил; и у нас в городе было несколько собак, постоянно дрожавших, с поджатыми хвостами, про которых говорили, что они не перенесли такой забавы, сошли с ума.

Мы подстерегали стайки перелетных скворцов и стреляли в них мелкою дробью, потом подбирали раненых, и одни у нас умирали в страшных мучениях (я до сих пор еще помню, как они ночью стонали у меня в клетке), других, которые выздоравливали, мы продавали и нагло божились при этом, что все это одни самцы.

По вечерам он напивался в деревне или на станции, и перед тем, как спать, смотрелся в зеркальце и кричал: - Здравствуй, Иван Чепраков!
Пьяный он был очень бледен и все потирал руки и смеялся, точно ржал: ги-ги-ги! Из озорства он раздевался донага и бегал по полю голый. Ел мух и говорил, что они кисленькие.

Нешто мужики - люди? Не люди, а, извините, зверье, шарлатаны. Какая у мужика жизнь? Только есть да пить, харчи бы подешевле, да в трактире горло драть без ума; и ни тебе разговоров хороших, ни обращения, ни формальности, а так - невежа! И сам в грязи, и жена в грязи, и дети в грязи, в чем был, о том и лег, картошку из щей тащит прямо пальцами, квас пьет с тараканом, - хоть бы подул!

Вы изволите говорить - бедность. А разве богатый мужик живет лучше? Тоже, извините, как свинья. Грубиян, горлан, дубина, идет поперек себя толще, морда пухлая, красная - так бы, кажется, размахнулся и ляпнул его, подлеца.

...мне приходили на память люди, все знакомые люди, которых медленно сживали со света их близкие и родные, припомнились замученные собаки, сходившие с ума, живые воробьи, ощипанные мальчишками догола и брошенные в воду - и длинный, длинный ряд глухих медлительных страданий, которые я наблюдал в этом городе непрерывно с самого детства; и мне было непонятно, чем живут эти шестьдесят тысяч жителей, для чего они читают евангелие, для чего молятся, для чего читают книги и журналы.

У царя Давида было кольцо с надписью: "все проходит". Когда грустно, то от этих слов становится весело, а когда весело, то становится грустно. И я завела себе такое кольцо с еврейскими буквами, и этот талисман удержит меня от увлечений. Все проходит, пройдет и жизнь, значит ничего не нужно.
...Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: "ничто не проходит". Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни.
Моя жизнь

«Но какая наивная, провинциальная луна, какие тощие, жалкие облака!» — думал Лаптев. [чем ему Луна-то не угодила?!]

Тут каждая мелочь напоминала ему о прошлом, когда его секли и держали на постной пище; он знал, что и теперь мальчиков секут и до крови разбивают им носы, и что когда эти мальчики вырастут, то сами тоже будут бить. И достаточно ему было пробыть в амбаре минут пять, как ему начало казаться, что его сейчас обругают или ударят по носу.

У меня то мрачное настроение, то безразличное. Я робок, не уверен в себе, у меня трусливая совесть, я никак не могу приспособиться к жизни, стать ее господином. Иной говорит глупости или плутует, и так жизнерадостно, я же, случается, сознательно делаю добро и испытываю при этом только беспокойство или полнейшее равнодушие. Всё это, Гаврилыч, объясняю я тем, что я раб, внук крепостного.
Три года

Называла она себя старою девой — значит, была уверена, что выйдет замуж.
Учитель словесности

Friday, December 21, 2007

Геше Джампа Тинлей: Несколько буддийских наставлений

1. Единственный творец ваших страданий — ваши собственные деяния; поэтому следите за тем, как вы поступаете.
2. Приучите себя быть всегда спокойными и разумными. Если вы будете спокойны и разумны, то сумеете реагировать правильно, а не отвечать действиями, отягощенными эмоциями.
3. Насилие и ненависть не могут принести счастья, даже победившему в сражении.
4. Ваши действия, вдохновляемые гневом, свидетельствуют о том, что вы утратили самообладание и более не способны ясно мыслить и видеть. Это весьма опасный путь.
5. Посмотрев на создавшееся положение с точки зрения оппонента, вы яснее увидите путь к подлинному решению проблемы.
6. Для необузданного ума нет мудрости и сосредоточенности; без мудрости и сосредоточенности нет спокойствия; а разве может быть счастье для беспокойного?
7. Не разыгрывайте проявлений чувств, если у вас отсутствуют подлинные чувства.
Не позволяйте враждебным помыслам побуждать вас к действию. Необузданное проявление враждебности с вашей стороны лишь породит ответную вражду. Конфликт такого типа — наихудший из возможных, и все истинные буддисты стремятся избежать его.
8. Обуздайте себя, и вы станете совершеннее; познайте себя, и вы достигните освобождения.
9. Любовь и сострадание — вот главное в вашей жизни; имея их, в конечном счете, вы обретете все.
10. Если вы воспитали ум со всей искренностью, вы достигните успеха и пребудете в спокойствии.
11. Не ищите покоя вовне; ищите его внутри.
12. Если вы постигли искусство медитации, оно проявится во всяком вашем действии; тогда все действия ваших тела, речи и ума будут совершенны.
13. Духовные упражнения не следует прекращать до тех пор, пока навыки медитации не войдут в привычку и не станут вашей второй натурой. Только тогда вы сможете пресекать аффекты в момент их возникновения.
14. Если вы будете искать себя, то не сможете найти. Это, однако, не означает, что вы вообще не существуете; но это значит, что вы существуете в том виде, как вы себе это представляете.
15. Не забывайте ни одного из этих наставлений; они ценнее золота.

Геше Джампа Тинлей, Живая философия и медитация тибетского буддизма

Thursday, December 20, 2007

Геше Джампа Тинлей: Восемь свобод от восьми негативных состояний

Восемь свобод — это свободы от восьми негативных состояний, лишь в сравнении с которыми и можно понять драгоценность человеческой жизни.
Первые четыре свободы относятся к нечеловеческим рождениям.
Первая — это свобода от рождения в мире ада. Если существо получает рождение в теле обитателя ада, то следовать Дхарме оно не может, поскольку слишком сильно страдает. По сравнению с теми, кто находится в аду, нам всем необыкновенно повезло.
Вторая — это свобода от рождения в мире претов, голодных духов. Голодные духи все время хотят есть — это их вечная проблема. Естественно, вечно находясь во власти сильных желаний, они не могут практиковать дхарму.
Третья — это свобода от рождения животным.
Четвертая — это свобода от рождения в мире богов. Под богами здесь подразумевается не Бог-творец, а как бы мирские боги. У мирских богов нет никаких проблем, они постоянно пребывают в суете услаждения чувств. Они подобны наркоманам, добравшимся до большого количества наркотиков. Находясь в состоянии временного счастья, мирские боги не думают о причинах страдания и о путях избавления от них, также как абсолютно здоровый человек не задумывается о болезнях и их излечении. Мирские боги избавлены от физических страданий, но ум их болен, т.к. ему присущи неведение, привязанность, гнев, зависть и т.д. Состояние ума мирских богов подобно хронической болезни тела, которая рано или поздно приведет к страданию. Мирских богов не интересует практика Дхармы, ибо они так счастливы в своем состоянии, что им как бы она и не нужна.

Следующие четыре свободы, дающие человеку возможность следовать путем Дхармы, — это свободы от четырех неблагоприятных человеческих рождений.
Пятая — это свобода от рождения в местах, где нет Дхармы (например, в диком африканском племени).
Шестая — это свобода от рождения неполноценным человеком.
Седьмая — это свобода от рождения в среде, в которой культивируются, насаждаются ложные взгляды, например, там, где вам внушают, что жизнь человеку дается только один раз.
Восьмая — это свобода от такого рождения, когда вы испытываете неприязнь к Будде. При таком рождении отсутствует стремление к состоянию будды, нет веры в то, что был Будда, который указал путь к избавлению от страданий.
Практик-буддист, начав размышлять о своей свободе от восьми столь плачевных состояний, испытает настоящее счастье оттого, что он имеет человеческое тело, способен получать учение Будды и практиковать его.
Геше Джампа Тинлей "Живая философия и медитация тибетского буддизма"

Monday, December 17, 2007

Франкл

...самоубийство не только лишает человека возможности развиваться и приобретать опыт в результате собственных страданий (реализуя таким образом ценность отношения), но и лишает возможности искупить страдания, которые он сам причинил другим. Таким образом, самоубийством никогда не расплатиться за прошлое. Вместо того чтобы покончить с прежними несчастьями или несправедливостью, суицидент просто кончает с собственным "Я".

Необходимо особо отметить, что человеческая утомленность жизнью носит чисто эмоциональный характер, а эмоции никогда не были убедительным аргументом.

...врачу удалось объяснить этому пациенту, что человеческая свобода - это не "свобода от", а "свобода для" - свобода для того, чтобы принимать ответственность.

Виктор Франкл. "Человек в поисках смысла"

Friday, December 14, 2007

"невроз выходного дня"

...увлеченность средствами осуществления ценностей, при которой забывается конечная цель - сами эти ценности. Сюда же следует добавить огромное множество тех, кто, напряженно работая в течение всей недели, в воскресенье оказывается охваченным ощущением пустоты и бессодержательности собственной жизни, - день, свободный от дел, заставляет их осознать это ощущение. Такие люди, жертвы "невроза выходного дня", напиваются, с тем чтобы спастись от ужаса внутренней пустоты.

Хотя вопросы о смысле жизни наиболее часты и особенно насущны в юности, они могут возникать и в более зрелом возрасте - например, в результате глубокого душевного потрясения. И так же, как озабоченность подростка этим вопросом никак не является болезненным симптомом, душевные страдания и кризисы взрослого, уже сложившегося человека, бьющегося в поисках содержания собственной жизни, не имеют ничего общего с патологией.

Сама жизнь приучает большинство из нас к тому, что "мы на этом свете не для того, чтобы наслаждаться". Для тех же, кто еще не выучил этого урока, будут поучительны данные одного русского психолога-экспериментатора, который показал, что в среднем нормальный человек ежедневно переживает несравнимо больше отрицательных эмоций (неудовольствия), чем положительных (удовольствия).

Мы безоговорочно принимаем картину мира, построенную в физике. Но насколько, к примеру, реальна для нас энтропия, которой пугают нас физики,- насколько реальна эта всеобщая обреченность, эта вселенская катастрофа, предсказанная физикой и в свете которой все наши усилия и усилия наших потомков оказываются сведенными к нулю? Неужели из нашего внутреннего опыта, из нашей повседневной жизни, далекой от всяких теорий, мы не знаем, что естественное очарование, которое вызывают в нас великолепные краски заката, в каком-то смысле более реально, чем, скажем, астрономические расчеты того момента времени, когда Земля столкнется с Солнцем? Может ли быть что-либо дано нам более непосредственно, чем наш собственный личный опыт, наше глубокое чувство собственной человечности и ответственности? "Самое определенное знание -" это сознание", - замечено кем-то. И никакая теория о физиологической природе жизни, ни утверждения о том, что удовольствие есть строго организованный "танец" молекул, атомов или электронов внутри серого вещества нашего мозга, никогда не были столь убедительны и неопровержимы, как эта простая мысль. Точно так же человек, испытывающий высшие эстетические эмоции или счастье разделенной любви, ни на минуту не сомневается в том, что жизнь его имеет смысл.

Индивид ощущает истинную радость только тогда, когда эмоции выступают как ценности. Этим объясняется, почему радость никогда не может быть самоцелью - радость саму по себе невозможно преследовать как цель. Как удачно эта мысль выражена в максиме Кьеркегора: "Дверь к счастью открывается наружу".

Как часто кто-нибудь из наших пациентов сетует на свою жизнь, которая, по его словам, бессмысленна, коль скоро его деятельность не имеет никакой высокой цели. Именно здесь мы должны спорить с ним, показывая, что положение, занимаемое человеком, его профессия абсолютно ничего не значат. Решающим является то, как он работает, соответствует ли он месту, на котором оказался. Не имеет значения радиус его деятельности, важно лишь, справляется ли он с кругом своих обязанностей. Обыкновенный человек, действительно справляющийся с конкретными задачами, которые ставит перед ним его положение в обществе и в семье, несмотря на свою "маленькую" жизнь, более "велик", чем "великий" государственный деятель, который способен вершить судьбы миллионов росчерком пера, но чьи безнравственные решения могут нести в себе непоправимое зло.

Представьте себе истинного ценителя музыки, сидящего в концертном зале и поглощенного благородным звучанием любимой симфонии. Он охвачен таким же эмоциональным трепетом, какой испытываем мы перед лицом чистейшей красоты. Попробуем теперь спросить его в этот самый момент, имеет ли смысл его жизнь. И он обязательно ответит, что действительно стоило жить - хотя бы ради того, чтобы испытать подобный момент духовного экстаза. Ибо даже несмотря на то, что речь идет об одном-единственном моменте, величие жизни может быть измерено величием момента.
Виктор Франкл «Человек в поисках смысла»

Thursday, December 13, 2007

"...не покончив с собой и не сойдя с ума"

И. Беттельхейм "все время поражался тому, что человек в состоянии вынести столько, не покончив с собой и не сойдя с ума". Ведь по сравнению с большим количеством заключенных число самоубийств было очень мало.

В начале марта 1945 года мой товарищ по лагерю рассказал мне, что 2 февраля 1945 года он видел вещий сон: голос, представившийся пророческим, сказал ему, что он может спросить о чем угодно и получит ответ на все. Тогда товарищ спросил, когда война будет для него окончена. Голос ответил: 30 марта 1945 года. 30 марта приближалось, однако не было никаких признаков того, что голос сказал правду. 29 марта мой товарищ свалился в бреду и лихорадке. 30 марта он потерял сознание. 31 марта он умер: его унес сыпной тиф. Для него война действительно "кончилась" 30 марта - в день, когда он потерял сознание.
Мы можем с основанием и со всей клинической строгостью предположить, что разочарование, которое вызвал у него реальный ход событий, привело к снижению жизненного тонуса, иммунитета, сопротивляемости организма, что чрезвычайно ускорило развитие дремавшей в нем инфекции.
С нашим пониманием этого случая согласуются более масштабные наблюдения, о которых сообщал один лагерный врач: заключенные в его лагере лелеяли надежду, что к рождеству 1944 года они будут уже дома. Пришло рождество, но сообщения газет были для заключенных отнюдь не воодушевляющими. Каковы бьыи последствия? Неделя между рождеством и Новым годом была отмечена в лагере таким количеством смертей, которого в нем раньше никогда не бывало и которое не могло быть объяснено такими обстоятельствами, как изменение погоды, ухудшение условий труда или вспышка инфекционного заболевания.

... особенность лагеря состоит в том, что все ложное, опасное, глупое и низкое, что произрастает в человеке и человеческих институтах, смело выступает здесь в своей зловещей и неумолимой обнаженности. Здесь мы видим перед собой дьявольскую карикатуру на в принципе возможную, может быть, даже реально существующую систему управления, недостойное человека существование в псевдоколлективном омассовлении, в кабале или в рабстве.

Если мы спросим себя о самом главном опыте, который дали нам концентрационные лагеря, эта жизнь в бездне, то из всего пережитого нами можно выделить такую квинтэссенцию: мы узнали человека, как может быть не знало его ни одно из предшествующих поколений. Что же такое человек? Это существо, постоянно принимающее решения, что оно такое. Это существо, которое изобрело газовые камеры, но это и существо, которое шло в эти газовые камеры с гордо поднятой головой и с молитвой на устах.

Каутски считает, что основной причиной возбуждения являлось состояние невозможности уединения.
Виктор Франкл. "Человек в поисках смысла"

Wednesday, December 12, 2007

смысл болезни, религиозность, наследственность

...я не устаю цитировать Йоханесса Ланге, который рассказал о случае двух братьев-близнецов. Один из них стал изобретательным преступником, другой - изобретательным криминалистом. Изобретательность могла быть передана по наследству, но стать преступником или криминалистом, как в этом случае, - это вопрос отношения. Наследственность-это не более чем материал, из которого человек строит сам себя. Это не более чем камни, которые могут быть использованы, а могут быть отвергнуты строителем. Но сам строитель - не из камней. Раннее детство в еще меньшей степени, чем наследственность, однозначно определяет течение жизни.

Если человеческий организм - и не в последнюю очередь при заболеваниях - представляет собой зеркало, в котором отражается личность, то это зеркало не лишено пятен. Другими словами: не все пятна на нем следует относить за счет личности, которая в нем отражается. Тело человека отнюдь не является точным зеркальным отражением его духа. Это было бы верно лишь для "просветленного" тела; лишь "просветленное" тело репрезентирует духовную личность, тело же "падшего" человека представляет собой разбитое и поэтому искажающее зеркало. Никоим образом телесное нездоровье нельзя приписывать нездоровому духу, то есть выводить из душевного нездоровья.

Конечно, любая болезнь имеет свой "смысл", однако настоящий смысл болезни заключен не в факте заболевания, а в особенностях страдания.

Человеческий дух обусловлен - не менее, но и не более того. Тело ни на что не влияет, оно лишь обусловливает, но эта обусловленность человеческого духа не в последнюю очередь состоит в привязанности человеческого духа к его телу.
У нас есть письмо одной женщины-психолога, живущей за границей, в котором она пишет, что по всем чертам характера, вплоть до мелких деталей, она полностью повторяет свою сестру-близнеца: они любят одну и ту же одежду, одних и тех же композиторов и одних и тех же мужчин. Между ними есть лишь одно различие: одна сестра вполне жизнеспособна, другая же склонна к неврозам.

... человек нередко более религиозен, чем он подозревает. Часто эта подсознательная вера выступает как вытесненная религиозность; с не меньшим правом, однако, ее можно назвать стыдливой религиозностью. Ведь сегодняшний интеллектуал, воспитанный в традициях натурализма, натуралистического образа мира и человека, склонен стыдиться своих религиозных чувств.

...человек - это меньше всего продукт наследственности и окружения; человек в конечном счете сам решает за себя!

Человеку важно умереть своей смертью - "своей" в том смысле, который придавал этому высказыванию Рильке. Своей - значит, осмысленной, хотя и по-разному: ведь смысл смерти, точно так же, как и смысл жизни, у каждого свой, глубоко личный.
Виктор Франкл «Человек в поисках смысла»

Tuesday, December 11, 2007

Франкл о любви и жизни по совести

Любовь можно определить как возможность сказать кому-то "ты" и еще сказать ему "да". Иными словами: это способность понять человека в его сути, в его конкретности, в его уникальности и неповторимости, однако понять в нем не только его суть и конкретность, но и его ценность, его необходимость. Это и значит сказать ему "да". И вновь оказывается, что абсолютно не правы те, кто утверждает, что любовь ослепляет. Наоборот, любовь дает зрение, она как раз делает человека зрячим. Ведь ценность другого человека, которую она позволяет увидеть и подчеркнуть, еще не является действительностью, а лишь простой возможностью: тем, чего еще нет, но что находится лишь в становлении, что может стать и что должно стать. Любви присуща когнитивная функция.

То, что называют совестью, по сути, погружено в глубины бессознательного, коренится в подсознательной основе. Ведь большие и подлинно экзистенциальные решения в жизни человека всегда нерефлексируемы и тем самым неосознанны; истоки совести восходят к бессознательному.
В этом смысле совесть можно назвать также иррациональной; она алогична или, еще точнее, дологична. Ведь подобно тому, как существует донаучное и онтологически предшествующее ему дологическое познание бытия, так существует и доморальное постижение ценности, которое принципиально предшествует любой эксплицитной морали. Это и есть совесть.
Если мы, однако, зададим себе вопрос, почему совесть функционирует обязательно иррационально, то нам необходимо учесть следующий факт: сознанию открыто сущее, совести же открыто не сущее, а скорее, напротив, то, что еще не существует, а лишь должно существовать.

Но разве нам не известно нечто подобное, разве не является эрос столь же иррациональным, столь же интуитивным? Интуитивна по своей сущности и любовь, ведь и она тоже усматривает то, чего еще нет. В отличие от совести, однако, любви открывается не то, что должно быть, а то еще не существующее, что может быть. Любовь видит и раскрывает возможную ценностную перспективу в любимом. Она тоже своим духовным взором предвосхищает нечто: те еще не реализованные личностные возможности, которые кроются в любимом человеке.

Только совесть может как бы согласовать "вечный", всеобщий моральный закон с конкретной ситуацией конкретного человека. Жизнь по совести - это всегда абсолютно индивидуально личная жизнь в соответствии с абсолютно конкретной ситуацией, со всем тем, что может определять наше уникальное и неповторимое бытие.

Кстати, сетчатка генетически является частью мозга, а мозг - орган ощущения боли - сам не обладает ни малейшей чувствительностью к боли.
Виктор Франкл «Человек в поисках смысла»

Monday, December 10, 2007

Виктор Франкл

До тех пор, пока человек мотивируем страхом наказания или надеждой на вознаграждение - или, скажем, стремлением успокоить суперэго, - совесть еще не сказала своего слова.

Как указал однажды Шелер, человек имеет право считаться виновным и быть наказанным. Отрицать его вину посредством объяснения, что он есть жертва обстоятельств, - значит отнимать у него его человеческое достоинство. Я бы сказал, что это прерогатива человека - становиться виновным.

Исследование показало, что за время медицинского обучения цинизм, как правило, возрастает, а гуманность - уменьшается. Лишь по завершении медицинского образования эта тенденция обращается, но, к сожалению, не у всех.

Молодая пара возвращается из Африки, где они служили добровольцами Корпуса мира. Им опостылело все на свете. С самого начала они должны были участвовать в обязательной психологической группе, руководитель которой играл в игры вроде следующей:
"Почему вы вступили в Корпус мира?"
- "Мы хотели помочь менее привилегированным людям".
- "Так что, вы чувствуете превосходство по отношению к ним?"
- "В некотором смысле".
- "Значит, в вас, в вашем бессознательном должна быть потребность доказывать себе свое превосходство".
- "Ну, я никогда не думал об этом так, но вы психолог, и вы, конечно, лучше знаете". Группа была научена интерпретировать идеализм и альтруизм как "заморочки" и "пунктики".

Когда мне было около 15 лет, у меня сложилось определение бога, к которому я обращаюсь все более и более в мои преклонные годы. Я бы назвал его операциональным определением. Оно звучит так: бог-партнер в ваших наиболее интимных разговорах с самим собой. Когда вы говорите с собой наиболее искренне и в полном одиночестве, тот, к кому вы обращаетесь, по справедливости может быть назван богом. Такое определение избегает дихотомии атеистического или теистического мировоззрения. Различие между ними появится позже, когда нерелигиозный человек начинает настаивать, что его разговоры с собой - это просто разговоры с собой, а религиозный человек интерпретирует их как реальный диалог с кем-то еще. Я думаю, что больше и прежде чего-либо другого имеет значение полная искренность и честность. Если бог действительно существует, он, конечно же, не собирается спорить с нерелигиозными людьми, если они принимают за него собственные самости и дают ему ложные имена.

Sunday, December 09, 2007

Франкл о душе и теле

К группе тех явлений, которые могут быть лишь следствием чего-либо, но не объектом устремлений, относятся также здоровье и совесть. Если мы хотим иметь чистую совесть, это означает нашу неуверенность в том, что она у нас такова. Это обстоятельство превращает нас в фарисеев. А если мы делаем здоровье основной своей заботой, это значит, что мы заболели. Мы стали ипохондриками. Говоря о саморазрушении, которое заключено в стремлении к наслаждению, счастью, самоактуализации, предельным переживаниям, здоровью и чистой совести, я невольно вспомнил историю о том, как Господь предложил Соломону высказать любое свое желание. Подумав немного, Соломон сказал, что он хотел бы стать мудрым судьей своему народу. Тогда Господь сказал: "Хорошо, Соломон, я выполню твое желание и сделаю тебя мудрейшим из когда-либо живших людей. Но так как ты не думал о долгой жизни, здоровье, богатстве и власти, я дарую их тебе в придачу к тому, что ты попросил, и сделаю тебя не только мудрейшим из людей, но и самым могущественным из когда-либо живших царей". Таким образом, Соломон получил именно те дары, которые он не стремился получить специально.

Проблема телесного и душевного может быть сведена к вопросу, как постижимо то единство в многообразии, которое может быть определением человека. Кто же будет отрицать, что в человеке есть многообразие? Как говорит Конрад Лоренц, "стена, разделяющая эти великие несопоставимые сферы, физиологическое и психологическое, непреодолима. Даже распространение научных исследований в область психофизики не приводит нас ближе к решению проблемы телесного и душевного".

Человек не свободен от условий. Но он свободен занять позицию по отношению к ним. Условия не обусловливают его полностью. От него - в пределах его ограничений - зависит, сдастся ли он, уступит ли он условиям. Он может также подняться над ними и таким образом открыться и войти в человеческое измерение. Однажды я сформулировал, что, будучи профессором в двух областях, неврологии и психиатрии, я хорошо сознаю, до какой степени человек зависит от биологических, психологических и социальных условий; но, кроме того, что я профессор в двух областях науки, я еще человек, выживший в четырех лагерях-концентрационных лагерях, - и потому являюсь свидетелем того, до какой неожиданной степени человек способен бросить вызов самым тяжелым условиям, какие только можно себе представить.
Зигмунд Фрейд однажды сказал: "Давайте попробуем поставить некоторое количество самых различных людей в одинаковые условия голода. С возрастанием голода все индивидуальные различия сотрутся, и вместо них появится однообразное выражение неукротимого побуждения". В концентрационных лагерях, однако, истинным было противоположное. Люди стали более различными. Маски были сорваны с животных - и со святых. Голод был одним и тем же, но люди были различны. В счет шли не калории.
В конечном итоге человек не подвластен условиям, с которыми он сталкивается; скорее эти условия подвластны его решению. Сознательно или бессознательно он решает, будет ли он противостоять или сдастся, позволит ли он себе быть определяемым условиями.
В. Франкл, "Человек в поисках смысла"

Saturday, December 08, 2007

самое человеческое в человеке

Осуществляя смысл, человек реализует сам себя. Осуществляя же смысл, заключенный в страдании, мы реализуем самое человеческое в человеке. Мы обретаем зрелость, мы растем, мы перерастаем самих себя. Именно там, где мы беспомощны и лишены надежды, будучи не в состоянии изменить ситуацию, - именно там мы призваны, ощущаем необходимость измениться самим. И никто не описал это точнее, чем Иегуда Бэкон, который попал в Освенцим еще ребенком и после освобождения страдал от навязчивых представлений: "Я видел похороны с пышным гробом и музыкой - и начинал смеяться: не безумцы ли-устраивать такое из-за одного-единственного покойника? Если я шел на концерт или в театр, я обязательно должен был вычислить, сколько потребовалось бы времени, чтобы отравить газом всех людей, которые там собрались, и сколько одежды, сколько золотых зубов, сколько мешков волос получилось бы при этом". И далее Иегуда Бэкон спрашивает себя, в чем мог заключаться смысл тех лет, которые он провел в Освенциме: "Подростком я думал, что расскажу миру, что я видел в Освенциме, в надежде, что мир станет однажды другим. Однако мир не стал другим, и мир не хотел слышать об Освенциме. Лишь гораздо позже я действительно понял, в чем смысл страдания. Страдание имеет смысл, если ты сам становишься другим".

...если есть причина для счастья, счастье вытекает из нее автоматически и спонтанно. И поэтому незачем стремиться к счастью, незачем о нем беспокоиться, если у нас есть основание для него.
Более того, стремиться к нему нельзя. В той мере, в какой человек делает счастье предметом своих устремлений, он неизбежно делает его объектом своего внимания. Но тем самым он теряет из виду причины для счастья, и счастье ускользает.

Я бы сказал, что самоактуализация - это непреднамеренное следствие интенциональности человеческой жизни. Никто не смог выразить это более лаконично, чем великий философ Карл Ясперс, сказавший: "Человек становится тем, что он есть, благодаря делу, которое он делает своим".
Виктор Франкл, "Человек в поисках смысла"

Friday, December 07, 2007

Виктор Франкл - о поисках смысла

...трагическая триада, включающая в себя страдание, вину и смерть, - также может быть преобразована в нечто позитивное, в достижение, если подойти к ним с правильной позиции и с адекватной установкой.

Потребность и вопрос о смысле жизни возникает именно тогда, когда человеку живется хуже некуда. Свидетельством тому являются умирающие люди из числа наших пациентов, а также уцелевшие бывшие узники концлагерей и лагерей для военнопленных.

Не зная ни того, что ему нужно, ни того, что он должен, человек, похоже, утратил ясное представление о том, чего же он хочет. В итоге он либо хочет того же, чего и другие (конформизм), либо делает то, что другие хотят от него (тоталитаризм).

...агрессивные импульсы разрастаются прежде всего там, где налицо экзистенциальный вакуум. Что верно по отношению к преступности, может быть применено и к сексуальности: лишь в экзистенциальном вакууме набирает силу сексуальное либидо. Эта гипертрофия в условиях вакуума повышает готовность к невротическим сексуальным реакциям.
Ведь то, что было сказано выше о счастье как побочном эффекте, столь же верно и по отношению к сексуальному наслаждению: чем сильнее человек стремится к наслаждению, тем сильнее оно от него ускользает.
...сексуальность нарушается по мере того, как усиливается сознательная направленность и внимание к ней. Чем больше внимание смещается с партнера на сам половой акт, тем больший ущерб наносится половому акту.

Общество изобилия порождает и изобилие свободного времени, которое хоть, по идее, и предоставляет возможность для осмысленной организации жизни, в действительности же лишь еще сильнее способствует проявлению экзистенциального вакуума. Мы, психиатры, имеем возможность наблюдать это на примере так называемых "воскресных неврозов" (Sunday Neurosis). И этот избыток свободного времени, по всей видимости, увеличивается. Институт демоскопии в Алленсбахе был вынужден констатировать, что если в 1952 году время в воскресенье тянулось слишком медленно для 26 процентов опрошенных, то сегодня уже для 37 процентов.
Виктор Франкл "Человек в поисках смысла"

Thursday, December 06, 2007

о сновидениях

Выраженное словами сновидение становится литературным произведением или историей болезни.
(Генис, "Вавилонская башня")

Нет ничего скучнее на свете, чем если кто-нибудь рассказывает свой сон.
(Даниил Хармс)

Wednesday, December 05, 2007

о Востоке, тайне, кино и культуре (Генис, "Вавилонская башня")

Китайский пейзаж часто занимает лишь четверть листа. Оставляя незаписанной большую, а иногда и большую часть работы, художник заменяет фрагмент, которым является любая картина, целым, которым является каждый ландшафт. Пустота возвращает нарисованный пейзаж к его источнику.
Пустота в картине – устройство, позволяющее преодолеть "квантовый" коан искусства. Чтобы изобразить непрерывную природу, мы должны ее остановить. Но китайский художник не вычленяет пейзаж из природы, а оставляет его в ней. Пустота заменяет ему раму, которая на западной картине ограничивает культуру от природы.

Художник Нисикава Сукэнобу наставлял коллег: "Когда пишут траву и деревья, рисуют ветви, густо сажают листву, но изображают только то, что мы видим, – получается не настоящее дерево или цветок, а что-то подобное узору на женском платье, и это до крайности низкопробно".
На Востоке только недописанная картина может считаться законченной. Тайна недосказанности – соединительная ткань, которая позволяет искусству не противопоставлять культуру природе, а сотрудничать с ней.

Тайна – это вычитание, а вычитание – способ познания мира за счет его изменения, преобразования. Это не бердяевское "творчество из ничто", а творчество при помощи ничто.
Одна из самых известных дзэн-буддистских притч рассказывает о соперничестве двух садовников. Проигравший вырастил прекрасный сад; зато победитель сорвал все цветы, кроме одного стебля повилики.
Мастерство тайны – это манипуляция ограничениями. Ради углубления зрительского переживания автор ампутирует одни наши чувства, парализует другие и связывает третьи. (Говорят, лучшие любовники – слепые.)

Иероглиф – это наглядный результат обобщения окружающего до символа, в котором все еще можно распознать его вещественный источник. Западная этимология кончается либо мифом, либо заимствованием. Восточная идет до предмета, породившего знак.
Иероглиф – незарастающий колодец в древность. Это машина времени, которая позволяет связаться с ее изобретателями, проникнув в их ментальность.

Стремление передать цельность и неисчерпаемость мира требует другого языка – того, которым пользуется сама природа.

В 80-х годах опытами такого рода прославился Ансельм Кифер, ученик основателя "зеленого" движения знаменитого немецкого художника Йозефа Бойса. Кифер соединил экологическую поэтику своего учителя с языческой мифологией своей родины. Пафос его искусства – в отрицании культуры как насилия над естественным.
Культура – искусственна, природа – органична. Культуру строят, лес – растет. Все, что производится вопреки природе, – ложно, в том числе и творчество, если оно ведет к преобразованию мира. Следуя за природой, Кифер мечтает о творчестве свободном и неизбежном, случайном и неповторимом.
Образцы такого искусства – его "книги бытия", как бы написанные самой природой. Их страницы покрыты пеплом, глиной, песком, землей. По сути, в них изображен сам мир, а не его отражение в зеркале культуры. Эти книги нельзя читать, так же как мы неспособны "прочесть" долину, гору, реку, лес.
Кифер работает не столько кистью и красками, сколько стихиями. Например, прибегает к "тактике выжженной земли": сжигает вещи и выставляет на обозрение результат – угли, пепел, головешки. Художник тут не раб или соперник природы, а ее соавтор.

В 1989 году в Нью-Йорке впервые на Западе состоялась презентация "Калачакры" – песчаной мандалы. В течение двух недель монахи в соответствии с детально разработанными правилами древнего обряда насыпали из разноцветного песка огромную буддийскую "икону", богатую не только философскими, но и красочными оттенками. Как только этот вдохновенный и кропотливый труд был завершен, мандалу смешали, а пошедший на ее изготовление песок ссыпали в Гудзон.
С западной точки зрения это равнозначно уничтожению произведения искусства, с восточной – шедевром был не результат, а процесс.

Биоиндустрия не самая новая, а самая старая отрасль хозяйства, благодаря которой на свет появились хлеб и вино. Эта технология учит нас обходиться с природой как раньше: не покорять и даже не подражать, а сотрудничать с ней.

Метафорически рифмующийся монтаж, причем часто с теми же "водяными" образами, постоянно применял в своих фильмах Андрей Тарковский. Вода – то речная, то дождевая, то замерзшая – появляется у него всякий раз, когда режиссер изображает то, чего нельзя увидеть, и то, что нельзя сказать.
Этот "восточный" прием характерен не только для часто цитировавшего хокку и Лао-цзы Тарковского. В кино все невидимое и немое говорит на языке природы, на языке стихий. Поэтому китайское искусство, изъясняющееся не словами, а предметами и пейзажами, принципиально близко кинематографу, наиболее синкретическому и в этом смысле наиболее архаическому виду искусства.
Генис, "Вавилонская башня"

Monday, December 03, 2007

вслед за кистью... (А. Генис, "Вавилонская башня")

На Востоке, где не было картезианского развода души с телом, внешняя сторона сочинительства никогда не обособлялась от содержания. В Японии существовал особый прозаический жанр – "дзуйхицу", что означает "вслед за кистью". Лучшая книга такого рода – "Записки у изголовья" средневековой придворной дамы Сэй-Сёнагон, которая завершила их таким пассажем: "Я получила в дар целую гору превосходной бумаги. Казалось, конца ей не будет, и я писала на ней, пока не извела последний листок". Если читателя поразит связь творческого процесса с качеством бумаги и письменных принадлежностей, то всякий писатель оценит уважение к материальности письма. "Самый процесс сочинения, – говорил Бунин, – заключается в некоем взаимодействии, в той таинственной связи, которая возникает между головой, рукой, пером и бумагой".

Художник-архаист Женя Шеф рассказывал, что к концепции одушевленных вещей он пришел на уроках рисования в морге, когда обнаружил, что трупы совершенно не похожи на людей.

В третьем издании "Дао физики" Капра формулирует ряд критериев, которые отличают старую парадигму от новой. Мир – это не собранное из отдельных элементов-кубиков сооружение, а единое целое; Вселенная состоит не из вещей, а из процессов; объективное познание невозможно, ибо нельзя исключить наблюдающего из процесса наблюдения; во Вселенной нет ничего фундаментального и второстепенного, мир – это паутина взаимозависимых и равно важных процессов, поэтому познание идет не от частного к целому, а от целого к частному.

Популяризатор дзэн-буддизма на Западе доктор Судзуки пишет: "Уход от реальности неизбежно ведет к разделению ее на бесчисленные составные части. Такая раздробленность является свойством не природы, а разума, который за счет расщепления всего, что имеется в природе, на две части, делает ее познаваемой, пригодной для работы и использования для наших практических человеческих целей".
Суть же всякого мистического мировоззрения, как утверждал уже западный мыслитель Альберт Швейцер, состоит в том, чтобы вернуться от дуализма к монистическому сознанию, ибо только оно позволяет "человеку духовно приобщиться к бесконечному бытию, которому он принадлежит по природе".

Пауль Клее, говоря об искусстве, сравнивал его с деревом: окружающее – корни, художник – ствол, крона – его произведения. Сходство между корнями и ветками есть, но весьма отдаленное.

Рассказывая о своем переживании вневременного состояния, Борхес в "Истории вечности" пишет: "Это чистое соположение однородных вещей – тихой ночи, светящейся стены, характерного для захолустья запаха жимолости, первобытной глины – не просто совпадает с тем, что было на этом углу столько лет назад, это вообще никакое не сходство, не повторение, это то самое, что было тогда". Попасть в такую вечность, вкусить ее мы можем, лишь забывая себя, путь в нее лежит через "безличные" ощущения, особые состояния. "Самые элементарные из них, – указывает Борхес, – физическое страдание и физическое удовольствие, миг сильного душевного напряжения и душевной опустошенности, когда засыпаешь и когда слушаешь музыку".
А. Генис, "Вавилонская башня"

Sunday, December 02, 2007

про всевидящее око камеры - не только у Кундеры (Генис, "Вавилонская башня")

Перенаселение понижает ценность отдельной особи. Чем гуще толпа, тем труднее из нее выбраться.

Могущество логократии иллюстрирует известная теория Синявского, утверждавшего, что Октябрьская революция в России победила из-за трех удачно найденных слов: "большевик", "чека" и "Совет".)

Расплодившиеся камеры никогда не оставляют нас без свидетелей. Мы уже приспособились к прозрачности мира, в котором мы все всегда под стеклянным колпаком. Видеократия заражает зрителя как вуайеризмом, так и эксгибиционизмом – мы всегда готовы и на других поглазеть, и себя показать. Бодрийар пишет: "Не только ты смотришь телевизор, но и он смотрит на тебя". Не потому ли самые популярные – те передачи, где, как во всевозможных шоу и телеиграх, главное действующее лицо – зритель?

Распространение видеокамер как бы удвоило нашу жизнь. За каждым тянется шлейф заснятых образов. Ценность нашего непосредственного переживания во многом определяется возможностью его сохранить – мы живем с оглядкой на зрителя, то есть на постаревших самих себя. Как белки на зиму, мы создаем запас радостных воспоминаний. Память становится важным вкладом душевного, да и обыкновенного капитала – она придает вес и солидность мимолетному впечатлению. Время перестает "течь" – оно становится дискретным и обратимым: видеозапись позволяет путешествовать в прошлое, обретающее авторитет и убедительность подлинного документа.
Разочарованный в социальных проектах, запуганный бешеным ходом прогресса, современный человек предпочитает менять не мир, а свое восприятие мира. Не этим ли объясняется безудержное распространение наркотиков, способных "остранить" действительность, вывести человека за пределы повседневности?

(Первый опыт "смертного" искусства явила публике безнадежно больная американская художница Сэнди Голд. Она расписала фресками стены род-айлендской библиотеки, а потом сама же их и смыла. Древние образцы бренного, "умирающего" искусства – песчаные мандалы тибетских монахов.)

Генис, "Вавилонская башня" / "Глаз и буква"
у Кундеры

Saturday, December 01, 2007

Адабашьян - о странности системы цитирования, Макдональдсах и киноиндустрии (1999)

Читал тут "Воспоминания" князя Волконского и обнаружил там цитату из Диккенса: "Миссия Америки в том, чтобы опошлить вселенную". Откуда цитата, сам ли Диккенс написал, или кто-то из его персонажей изрек, мне неизвестно.

Отвлекаясь, скажу о странности вообще системы цитирования. Помните, наверное, раньше во всех школах висело: "В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. А.Чехов". А как вам показалось бы, прочитай вы, допустим, в родильном доме такой плакат: "Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. А.Чехов". Ужас! Как посмели, это вовсе Соленый сказал, а не Чехов! Но ведь про лицо и одежду тоже не Чехов говорил, а Астров. То есть если мысль хорошая и благородная, ее отдают автору, если нет, остается на совести персонажа. Тут, правда, и сам персонаж важен. Здравая хозяйственная мысль, высказанная, скажем, Чичиковым, никак в серьезную цитату не годится. То же самое, сказанное толстовским Левиным, - уже другое дело...

..."Макдоналдсы" выскакивали по всей Европе, как прыщи на новобранце.

И, засунув миллионы граждан в одинаковые штаны, натолкав содержимое этих штанов одинаковыми котлетами в булке, не забыли и верхнюю часть тел. Ее так же тщательно набили культурой и искусством, для чего изготовлено было искусство, которое стало охотно принадлежать народу.

И кино, изобретенное французскими братьями, потихоньку начинает терять свою языковую принадлежность. Особенно у нас. Мы теперь в обыденную речь ввели "блокбастер", "триллер", "саундтрек", "роуд-муви" и тому подобное.

Вообще в России страсть к иностранному со времен Петра не угасла, а разгорелась. Я не знаю другой страны, где понятие "импортное", то есть "не наше", является синонимом качественного. "Одет во все импортное, на иномарке ездит". И это не только на обывательском уровне. "Под снегом гниет оборудование, в том числе и импортное". То есть - наше, вроде как бы туда ему и дорога, но вот иноземное... Или: "Поступили в продажу импортные сапоги". Сигнал. Бегите покупать. Не важно, из какой страны, важно, что не наше, а значит, лучше. Или понятие "иномарка": подразумевается какой угодно автомобиль, кроме отечественного. Это само по себе знак качества. И язык, ранее заполнявшийся последовательно немецкими, французскими, а теперь американскими словами, испытывает то же почтение перед импортом. Магазины стали "маркетами", "шопами" или "бутиками" (с ударением почему-то на "у"). Дикторы радио и телевидения говорят по-русски быстро и с американскими интонациями, с обязательным вздергиванием конца фразы. Уже нет открытий, показов, все стало презентациями, тендерами. "Международный тендер клавишников имени П.И.Чайковского". А после чемпионата мира по футболу, имевшего быть во Франции, в язык спортивных комментаторов полезло полунепристойное слово "мундиаль", на слух воспроизведенное от французского mondial, что значит "мировой", - так сокращенно французы называли последний мировой чемпионат. И я уже слышал сочетание "европейский мундиаль", что, по мнению автора этой ахинеи, должно было обозначать "чемпионат Европы".

Для того чтобы разбираться в тонкостях французских вин и сыров, нужны долгие годы упражнений, грозящих циррозом. Понимание живописи итальянского Возрождения возможно только после изучения, помимо всего прочего, и римской мифологии, и Библии, и истории.
Европейская культура требует суммы знаний и навыков для ее восприятия. Европейское искусство говорит на равных только с пожилыми, отягощенными знаниями, с теми, кому понятны ассоциации, намеки и код языка этого искусства. Американское побеждает во всем мире потому, что все - от жвачки до фильмов - нацелено на подростков.

Кстати, о моем знакомом, ополоумевшем на ниве "Макдоналдса". Это был вполне добропорядочный француз, только с детства одержимый беспокойной манией быстрого и несметного обогащения. Он перепробовал многое, пока не попал в Америку, в Академию "Макдоналдса". (Есть и такая, там готовят руководящий состав для ресторанов всего света.) Я увидел его в компании, где он был вполне адекватен, пока кто-то не стал добродушно иронизировать по поводу биг-маков и жареной картошки. Академик, как мне показалось, внезапно сошел с ума. Он вскочил, он начал кричать. Он бил себя в грудь, выкрикивая лозунги, которыми его голову набили в альма-матери. Он орал: "Кетчуп течет в моих венах!" Так же вопя, он сообщил, что "Макдоналдс" никогда не отступает, и рассказал, о чем я поведал выше, что еще ни один ресторан "Макдоналдс" не был закрыт и что персонал каждого ресторана это команда. "Мы команда, и мы непобедимы!" Глаза его горели, лицо действительно налилось кетчупом, и его с трудом успокоили. Больше шутить про общепит никто не осмеливался.

Пока небольшая группка мужчин модной сексуальной ориентации размышляет, как бы еще нарядить женщину так, чтобы ее отвратительность стала, наконец, понятна всем, люди на улицах, особенно молодые, одеваются по-американски.

еще - здесь

"Биг-мак в системе долби" Александр Адабашьян

Friday, November 30, 2007

о дневниках (Генис, "Вавилонская башня")

Не отсюда ли идет неистребимая потребность даже самых плодовитых писателей оставлять дневники? Не оттого ли, что их сочинения оставляют авторов разочарованными? Ведь написанная книга лишь жалкое подобие той, что задумывалась. Вот писателя и подмывает сочинить что-то настоящее, то есть он втайне даже от себя рассчитывает, что прямое, искреннее, приватное, не смиренное страхом перед публикой слово вынесет его за пределы формы к свободе.

Понятно – Розанов, который на этом сделал себе карьеру. Но ведь и все остальные играют в эту игру, тайно надеясь на посторонний взгляд.

Уничтоженных дневников не так много, как должно было бы быть. Значит, жалко – каждый надеется: вдруг искреннее, частное и честное слово сумеет проболтаться там, где умысел формы его сдерживает.
И ведь авторы дневников были правы. Их записки – почти любые! – действительно интереснее романов и повестей. Эти строчки я пишу в конце года, главными литературными событиями которого американские критики признали публикацию дневников и писем Курбе, Эйнштейна, Рассела, Швейцера, Сартра, Ивлина Во, Ясперса и так далее. Дневники, записные книжки, письма, бесспорно, стали нашим любимым чтением, как будто читатель чувствует: шедевр писателя – он сам. В дневниках хороши даже ошибки, вплоть до грамматических. Они придают тексту естественную противоречивость, которая и составляет живую, неотредактированную, целостную картину мира. Завершенность, лессировка тут ощущалась бы жульничеством и цинизмом по отношению к читателю, которого автор подверг бы унижению, принимая за доверчивого идиота.

Но значит ли это, что автор дневника действительно сумел избавиться от диктата формы? Ни в коем случае. Недаром Набоков считал дневник низшей формой литературы. Ему, писателю с обостренным самолюбием, особо претила жесткость искусственной композиции, навязанной календарем [?источник].
Дневник, с его неавторской организацией текста – писать по датам, – художественный прием, который позволяет выйти за пределы одной формы в другую, заменив умышленную авторскую композицию объективной календарной последовательностью.

Генис, "Вавилонская башня"

Thursday, November 29, 2007

из "Вавилонской башни" Гениса

Демократия похожа на тиранию тем, что старательно и последовательно избавляется от лучших. Инстинкт самосохранения учит толпу не доверять героям и гениям.

Суть этого мира – образ, а не слово. Глаз, а не язык пророк его. Кино и телевизор вытесняют книгу, потому что ей больше нечего сказать в мире, лишенном языка. Слово рвется внутрь. Оно содержит в себе память, прошлое. Язык – это склад невостребованных смыслов, который обратился в кладбище с тех пор, как не поэт, а актер, лицедей стали героями эпохи.

Многословием, конечно, часто маскируют пустоту, но ведь и торопящее читателя тире обычно появляется там, где автору сказать нечего. Оно соединяет края пропасти, которая разверзается между двумя мыслями. Не будь хлипкого мостика-тире, писателю пришлось бы заполнять бездну содержанием до тех пор, пока читатель не переберется на другую сторону.

...суть "фабричной" идеи, основанной на нашей взаимозаменяемости, остается прежней: мир рассчитан на одинаковых людей, с простыми, алгоритмующимися потребностями, которые так просто и удобно удовлетворять конвейеру. Только благодаря ему современная жизнь приобрела специфическое качество – дешевизну. Автоматизация охватила все сферы – быт, досуг, туризм, кухню, секс.
Конвейерность жизни приводит к тому, что обеспечивает личности много дешевых способов разнообразить жизнь. В реальности выбор этот во многом мнимый, ограниченный ассортиментом, бедность которого скрывают декоративные завитушки.

Wednesday, November 28, 2007

Моруа. Афоризмы и максимы / André Maurois

Совет – это всегда исповедь.

Не надо стремиться во чтобы то ни стало досказать анекдот или какую-нибудь историю, прерванные чьим-либо появлением или уходом. Подбирать оброненные слова – это уже не остроумие, а скупость.

Андре Моруа (фр. André Maurois, настоящее имя Эмиль Эрзог, Emil Herzog, 1885-1967). Афоризмы и максимы.

Monday, November 26, 2007

Еще пейзажи Гениса

Желудок - родина души, и базар позволяет познакомиться с ее окрестностями.

Трактуя пищеварение как совокупление, Заболоцкий - вслед за природой - соединяет зачатие со смертью.

Там кулебяка из кокетства
Сияет сердцем бытия.
Над нею проклинает детство
Цыпленок, синий от мытья.
Он глазки детские закрыл,
Наморщил разноцветный лобик
И тельце сонное сложил
В фаянсовый столовый гробик.

Так, увязывая сырое с вареным, как мертвое с живым, поэтика базара не только подражает мирозданию, но и исчерпывает его.
Генис, "Пестрый пейзаж": Сырое и вареное

За рождественским столом мы отмечаем день рождения времени, за новогодним - его похороны.

Булькает водка, шипит шампанское, взрываются хлопушки, осыпая салаты конфетти, и мы торопим секундную стрелку, приближающую себя к 12-ти, а нас к смерти, чтобы восторженно приветствовать священный миг за то, что он, ничем не отличаясь от остальных, позволяет нам участвовать в мерном шествии вселенских ходиков: С Новым годом!
"Серебряный пейзаж": Когда дерево было богом

Каждый убийца наследует карму своей жертвы, и я слишком давно живу, чтобы выяснять отношения с природой.
"Звериный пейзаж"

Рыба о воде не догадывается, пока мы ее оттуда не вытаскиваем. Предсмертное открытие сразу двух новых стихий - своей и чужой - ее утешение. То, что момент истины оказывается последним, еще не повод, чтобы рыбе не завидовать.

Река целеустремленна, как басня. Море бесцельно, как словарь. Озеро же, как колодец, сочетает в себе глубину с доступностью. Замкнутая в нем стихия смиряет себя, словно жена, поддакивающая мужу. Обозримость озера провоцирует его обойти и освоить.

- Посмотри, как резвятся рыбки!
В этом их счастье.
- Вы же не рыба. Откуда вам знать, что делает их счастливыми?
- Но и ты - не я.
Почем тебе знать, что я не ведаю,
отчего счастливы рыбы?
Чжуан-цзы

Женский пейзаж: Инь

Sunday, November 25, 2007

Генис, "Синий пейзаж"

Китайский сад - поэтическая задача, философский ребус, требующий мудрого прочтения. Чтобы понять его потаенный сюжет, нужно знать структуру садового языка, состоящего из семи главных элементов.

Первый из них - стена сада. Чуть выше человеческого роста, она повторяет изгибы местности. Будто вырастая из самой земли, прихотливая и изменчивая, как все природное, она то и дело теряет себя в декоративных завитушках. Цвет стены всегда белый. В лунную ночь на ней, как на экране, разыгрывается танец теней, отброшенных побегами бамбука. По обычаю на белой штукатурке ученые гости оставляли на память хозяевам образцы своего каллиграфического и поэтического искусства.

Второй элемент - флора. В китайском саду не растет ничего слишком пышного или яркого. Здесь царит элегантная ассоциативность. Каждое растение опутано густой цепью цитат. Царь сада - известный в ста разновидностях пион. Он представляет мужскую эманацию природы. Вечнозеленые сосны говорят о неувядаемом благородстве, полый бамбук олицетворяет жизненную силу пустоты, хризантема - покой и долголетие, растущий со дна пруда белоснежный лотос символизирует духовную чистоту, неуязвимую для тины жизни. В китайском саду растет все, кроме газона: пустота должна органично входить в устройство вещей, а не зиять дырой без оправдания.

Вода, третий элемент сада, занимает больше половины его территории. Примета вечного движения и вечного покоя, образ бесконечных превращений, вода - самая архаическая из стихий. Она служит голубым зеркалом небу. Подспудный смысл этого синего цвета скрывается в его происхождении. Воздух бесцветен, и небо прозрачно, откуда же его синева? Она - плод сгущенной прозрачности. В ней нет ничего вещественного, земного, материального. Неощутимая, неделимая и вечная, она - как дух, что "рыщет, где хочет". В том числе - и в крохотном пруду, вмещающем сразу все небо.

Четвертый элемент сада - камень. Он считается лучшим другом мудреца, ибо навевает мысли о древнем. Не зря наш Владимир Соловьев говорил, что испытывает трепет от каждой встречи с седым от старости валуном. В камнях необыкновенной формы, которые на Востоке стоят целое состояние, китайцы видят проявление жизненной силы космоса. В камне сконцентрирована его семенная энергия, это - застывшая сперма природы.

Пятым элементом сада служат экраны. Ими могут служить те же камни, заросли кустов, искусственные горки - все, что затрудняет обзор сада, мешает окинуть его одним взглядом. Ширмы выполняют магическую и эстетическую функции: они защищают от злых духов и создают многослойное пространство, способное вместить безмерные просторы. Художник Шэнь Фу учил "в малом прозревать большое, в большом малое, в пустом умей видеть сущее, а в сущем - пустое".

Архитектура - шестой элемент китайского сада - стремится здесь сама себя вычесть. Она так ловко вписывается в окружающее, что маскирует переход от естественного к искусственному. Все, что стоит в саду, - террасы, павильоны, башни для любования луной, помещения для музицирования (у ручья, где звук чище), чайные домики, беседки, - составляет театр природы. Этот зрительный зал с партером, ложами и балконами затейлив, но и прост. В помещениях нет даже потолка. Дом - это приземистые стены и изогнутые, будто привязанные к синему небу крыши.

Седьмой, самый незаменимый, элемент сада - окна. Именно они выстраивают композицию, создают сюжет, рассказывают интимную историю сада. Причудливая и неожиданная череда окон организует зрелище, "монтирует" его, как опытный кинорежиссер, - как раз этому Эйзенштейн учился на Востоке. Неожиданные очертания окон словно вырезают из пейзажа диковинные живые картины. Так, сквозь круглое "лунное" окно хорошо смотрятся вертикальные стебли ирисов. Окна, забранные сложной решеткой, разлагают свет на геометрические узоры. Прямоугольное окно изящно обрамляет крутой конек крыши. Прорезь в стене, повторяющая форму бананового листа, открывает вид на банановое дерево, которое сажают в укромном месте на случай дождя - чтобы слушать, как барабанят капли по широким листьям. Умное окно китайского сада позволяет добиться того, о чем мечтает экологическая архитектура: играть с окружающей средой, не дотрагиваясь до нее.

Китайский садовник, как пророк, священник или поэт, творит свой шедевр в душе зрителя.

Синий пейзаж. Зеркало мира.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...