Friday, September 28, 2007

Камю, из сборника эссе «Изнанка и лицо» / Camus, L’Envers et l’Endroit (1937)

Однажды, много лет назад, я целых восемь дней жил, осыпанный благами мира: мы спали на пляже, без навеса, я питался фруктами и по полдня проводил в пустынной воде. За это время я научился истине, которая всегда побуждала меня принимать знаки комфорта или обустроенности с иронией, нетерпением, а иногда даже с яростью.

Самая большая роскошь никогда не переставала для меня совпадать с определенными лишениями. Я люблю голый дом арабов или испанцев. Место, где я предпочитаю жить и работать (и, что бывает реже, где мне равно хотелось бы и умереть), это гостиничная комната. Я никогда не мог отдаться тому, что называется домашней жизнью (которая так часто бывает противоположностью жизни внутренней); счастье, именуемое буржуазным, наводит на меня тоску и пугает.

(Из предисловия к изданию 1954 года.
см. в другом переводе)

* * *
Маленькую, старую, непоседливую и болтливую, ее заперли в тишине и неподвижности. Вся жизнь ее - необразованной, маловосприимчивой, целыми днями одинокой - свелась к Богу.

Он испытывал неподдельный интерес к скуке старой женщины. Она хорошо чувствовала это. Такой интерес был неожиданной удачей для больной. Она говорила ему о своих страданиях с оживлением: она приближалась к своему концу, и нужно было скорей уступить место молодым. Скучала ли она? Конечно. С ней не разговаривали. Она жила в своем углу, как собака. Было бы лучше покончить с этим. Ведь она больше хотела умереть, чем быть для кого-нибудь обузой.
Ее голос стал сварливым. Это был голос рынка, торговли. Но молодой человек понимал ее. Он, однако, придерживался того мнения, что лучше быть обузой для других, чем умереть. Это доказывало только одно: несомненно, он никогда ни для кого обузой не был.

Она увидела уходящим того, кто интересовался ею. Она не хотела оставаться одна. Она уже чувствовала ужас одиночества, длящуюся в обманчивом присутствии Бога бессонницу. Она боялась, успокаивалась только с молодым человеком и, привязавшись к единственному существу, проявившему к ней интерес, не отпускала его руку, жала ее, неуклюже его благодаря, чтобы оправдать эту настойчивость.

Он чувствовал себя поставленным перед самым ужасным несчастьем, какое он в состоянии был понять: бесконечным несчастьем старой женщины, которую оставляли, чтобы пойти в кино. Он хотел выйти и исчезнуть, не хотел понимать, стараясь высвободить руку. Продолжительное мгновение он испытывал дикую ненависть к этой старой женщине и желание дать ей пощечину со всего размаха.
Он смог наконец ретироваться и выйти, в то время как больная, наполовину приподнявшаяся в своем кресле, с ужасом смотрела, как исчезает единственная реальность, которой она могла успокоиться. Теперь ничто ее не поддерживало. Целиком предоставленная мыслям о своей смерти, она не знала точно, что ее ужасает, но чувствовала, что не хочет быть одна. Бог ни на что не годился, когда ее лишали людей и оставляли одну. Она не хотела покидать людей. Поэтому она заплакала.
Остальные были уже на улице. Неотвязные угрызения совести одолевали молодого человека. Он поднял глаза к освещенному окну, большому мертвому глазу в тихом доме. Глаз закрылся.

---
Молодые не знают, что опытность — это поражение и надо все потерять, чтобы немного узнать.

Его больше не слушают: как это ужасно, когда стар. Его приговорили к безмолвию и одиночеству.

Он чувствовал себя плохо и не хотел возвращаться домой. Обычно он любил снова найти стол и керосиновую лампу, положения, в которых его пальцы машинально занимали свое место. Еще он любил неторопливый ужин; старуха сидит перед ним, долго жующие губы, пустой мозг, мертвые, уставившиеся в одну точку глаза. Этим вечером он вернется поздно.

Он был один и стар. К концу жизни старость становится омерзительной. Все кончается тем, что никто уже не слушает тебя.

А на улице он не один, если даже встречает мало людей. Его лихорадка звенит. Его мелкий шаг спешит: завтра все изменится, завтра. Вдруг он понимает, что завтра будет таким же, и послезавтра, и все другие дни. И это непоправимое открытие уничтожает его. Именно такие мысли заставляют вас умереть. Чтобы не терпеть их, убивают себя или, если молоды, разглагольствуют об этом.

---
Старая женщина ждала его посещений, чтобы спросить, строго на него глядя: «Кого ты больше любишь, твою маму или твою бабушку?» Игра приобретала пикантность, когда присутствовала сама дочь. Ибо в любом случае ребенок отвечал: «Мою бабушку», с огромным порывом в душе любви к матери, которая всегда молчала. Или, если гости удивлялись такому предпочтению, говорила: «Это ведь она его вырастила».

И однако эта женщина не потеряла достоинства. Но для своих внуков, уже достигших возраста безоговорочных суждений, она была только комедианткой.

Дети привыкли не обращать внимания ни на ее рвоту, ни на ее, как она говорила, «атаки», ни на ее жалобы. Однажды она слегла и позвала врача. Его попросили прийти, чтобы угодить ей. В первый день он обнаружил простое недомогание, во второй рак печени, а в третий тяжелую желтуху. Но младший из двух детей упорно видел в этом только новую комедию, более изощренную симуляцию. Он не беспокоился. Женщина эта слишком притесняла его для того, чтобы первые его взгляды были пессимистичны. И есть какая-то отчаянная храбрость в трезвости и отказе от любви.

Кладбище возвышалось над городом, и можно было видеть, как прекрасное прозрачное солнце падает, словно в рану, в трепещущую от света бухту.
Все это несоединимо? Истинная правда. Женщина, которую оставляют, чтобы идти в кино, старый человек, которого больше не слушают, смерть, которая ничего не искупает, и потом, с другой стороны, весь свет мира. Если мы принимаем все, то что это значит? Речь идет о трех судьбах, схожих и, однако, различных. Смерть для всех, но для каждого своя смерть. В конце концов, солнце согревает нас так же, как и наши кости.

(Ирония. Перевод М. Калужской)

* * *
Я въезжаю в Италию. Земля, созданная для моей Души, узнаю один за другим знаки ее приближения. Это первые дома с чешуйчатым черепицами, первые виноградники, лепящиеся к стенам и подсиненные купоросом. Это первые веревки, натянутые во дворах, беспорядок вещей, неряшливость людей. И первый кипарис (такой изъеденный и, однако, такой прямой), первая олива, запыленная смоковница. Площади маленьких итальянских городов, полные тенью, полуденные часы, когда голуби ищут приют, медлительность и лень; душа здесь смиряет свои протесты. Страсть постепенно переходит в слезы. И дальше - вот Виченца. Здесь, не зная однообразия, дни замыкаются на самих себя, от пробуждения дня, наполненного криком кур, до этого вечера, сладковатого и нежного, шелковистого под кипарисами и долго измеряемого пением цикад. Сопровождающая меня внутренняя тишина рождается из этого медленного движения, ведущего день к другому дню. Чего еще желать мне, кроме этой комнаты, открытой на долину, со старинной мебелью и кружевами, связанными крючком.

Пронзительная и нежная флейта цикад, тот аромат воды и звезд, который встречается в сентябрьские ночи, благоуханные дороги между мастиковыми деревьями и тростником - сколько знаков любви для того, кто больше не хочет оставаться один.

Это было ее единственное имущество и единственное развлечение. Ближе к двум часам дня она совершала долгий путь, который приводил ее за ворота города, где находилось кладбище. Она входила в маленький склеп, тщательно закрывала за собой дверь и становилась на колени на скамеечку для молитвы. Так, находящаяся перед лицом самой себя, соединяющая то, чем она была, и то, чем она должны была стать, снова смыкающая кольцо вечно разомкнутой цепи, она без усилий проникала в тайные замыслы Провидения.

Теперь я не хочу больше быть счастливым, а только сознающим.

Один человек созерцает, а другой роет себе могилу: как их разделить? Людей и их абсурдность.

Она вскоре умерла, и дочь обрядила ее для могилы, когда она была еще жива. Ведь в самом деле, это гораздо легче, когда члены не одеревенели. Но все же любопытно, как мы живем среди спешащих людей.

«Смерть в душе» (Перевод М. Калужской)

Wednesday, September 26, 2007

Камю, Записные книжки, 1935-1951

Написать историю современного человека, который излечился от мучительных противоречий долгим и неотрывным созерцанием пейзажа.

...и тогда человечество выполнит свое призвание на земле, которое, быть может, в том и заключалось, чтобы доказать, что все грандиозное и ошеломительное, что оно могло свершить за тысячи лет, не стоит ни легкого аромата шиповника, ни оливковой рощи, ни любой собаки.

Париж – Алжир. Самолет как одна из составных частей современного отрицания и абстрагирования. Природа исчезает; ни глубокого ущелья, ни рельефа местности, ни бурного потока – не видно ничего. Остается чертеж – план.
В общем, человек начинает смотреть на мир глазами Бога. И замечает, что Бог видит все лишь абстрактно. Ничего хорошего в этом нет.

Форма и бунт. Придать форму тому, что ее лишено, – цель всякого творчества.

Покойнее всего было бы любить молча.
Но в дело вступают сознание и личность; приходится разговаривать. И любовь превращается в ад.

Маленький залив близ Тенеса, у подножия горной цепи. Идеальный полукруг. Когда наступает вечер, тихая водная гладь вселяет в душу тревогу. В этот миг понимаешь, что греческие представления об отчаянии и трагедии сложились на основе красоты и всего того гнетущего, что она таит в себе.

Для греков красота – исходная точка. Для европейца она – редко достигаемая цель.

Страсть к тюрьме у тех, кто борется. Чтобы избавиться от привязанностей.

Звезды мерцают в том же ритме, в каком стрекочут цикады. Музыка сфер.

Ночь в Воклюзе* на вершине холма. Огни в долине кажутся продолжением Млечного Пути. Все перемешалось. В небе – деревни, в горах – созвездия.

*Воклюз – деревня к востоку от Авиньона, знаменитая тем, что в ней жил Петрарка и в своих сонетах воспел красоту этих мест.

Светские развлечения можно выносить только по долгу дружбы.

Память слабеет с каждым днем. Надо решиться вести дневник. Делакруа прав: все дни, которые не описаны, словно бы и не прожиты.

Стареть – значит переходить от чувств к сочувствию.

Безрассудство любви в том, что любящий стремится ускорить время, чтобы дни ожидания поскорее прошли и пропали. Так он стремится приблизить конец. Так любовь одной из граней соприкасается со смертью.

Tuesday, September 25, 2007

Камю, Записные книжки (1935 - 1951)

Символ – всегда обобщение, и художник переводит его, не разрушая его цельности. Дословный перевод здесь невозможен. Можно восстановить лишь общий смысл. А остальное – дело случая, которому платит дань всякий творец.

Болезнь – монастырь со своим уставом, своей аскезой, своим молчанием и своими прозрениями.

...Только когда все вокруг занесло снегом, я заметил, что двери и окна синие.

Грубое физическое желание вспыхивает мгновенно. Но желание вкупе с нежностью требует времени. Приходится пройти через всю страну любви, чтобы загореться желанием. Не потому ли вначале так нехотя вожделеешь ту, которую любишь?

...связью с людьми мы обязаны лишь своим собственным усилиям: стоит перестать писать или говорить, стоит обособиться, и толпа людей вокруг вас растает; понимаем, что большая часть этих людей на самом деле готовы отвернуться от нас (не из злобы, а лишь из равнодушия), а остальные всегда оставляют за собой право переключить свое внимание на что-нибудь другое; в эти дни мы понимаем, сколько совпадений, сколько случайностей необходимы для рождения того, что называют любовью или дружбой, и тогда мир снова погружается во мрак, а мы – в тот лютый холод, от которого нас ненадолго укрыла человеческая нежность.

Древние философы размышляли гораздо больше, чем читали (и недаром). Вот отчего в их сочинениях так много конкретности. Книгопечатание все изменило. Теперь читают больше, чем размышляют. Вместо философии у нас одни комментарии.
Дошло до того, что сегодня философский трактат, не ссылающийся ни на какие авторитеты, не подкрепленный цитатами и комментариями, никто не принял бы всерьез. И все же...

Сам процесс письма дает ощущение уверенности в себе, которой мне начинает недоставать. Уверенности, что тебе есть что сказать, уверенности, что твои чувства и твое существование годятся для примера, уверенности, что ты незаменим и не знаешь страха. Все это я постепенно утрачиваю и начинаю думать о том времени, когда перестану писать.

Главное, что отличает человека от животного, – воображение. Поэтому у нас половое влечение не может быть по-настоящему естественным, то есть слепым.

Те, кто любят истину, должны искать любви в браке, то есть в любви без иллюзий.

Успех может облагородить юношу, как счастье облагораживает человека зрелого. Убедившись, что его усилия оценены по заслугам, юноша может вести себя спокойно и непринужденно – по-королевски.

Я потратил десять лет, чтобы завоевать то, что кажется мне бесценным: сердце, не знающее горечи. И, как это часто бывает, преодолев горечь, я выплеснул ее в нескольких книгах. Следовательно, обо мне всегда будут судить по этой горечи, которой я уже не испытываю. Но это справедливо. Это плата за освобождение от нее.

Каким человеком я стал бы, если бы не был таким ребенком!

Перед кабинетом врача люди выглядят как загнанные животные.

Monday, September 24, 2007

Альбер Камю, Записные книжки, 1935-1951

(о критике) Три года, чтобы написать книгу, пять строчек, чтобы ее осмеять – перевирая при цитировании.

Дело в том, что мне нечего сказать читателям журналов, а приносить жертвы рекламе я не люблю. В данный момент я публикую книги, плод многолетнего труда, по той единственной причине, что закончил их и работаю над новыми, которые явятся их продолжением. Я не жду от них ни материальной, ни моральной выгоды. Я надеялся только на внимание и терпение, которых заслуживает дело, предпринятое с чистым сердцем. Похоже, что даже и это требование было чрезмерным.

У Джойса волнует не само произведение, а тот факт, что он взялся за его создание. Таким образом, следует различать восхищение поступком художника – которое не имеет никакого отношения к искусству – и восхищение самим художественным произведением.

«Существа, сыгравшие в нашей жизни большую роль, редко исчезают из нее внезапно и насовсем». Г<ерманты>.

Ночь, одиночество, приезд в незнакомый город – это ощущение удушья, собственной ничтожности рядом с организмом, в тысячу раз более сложным. Достаточно на следующее утро отыскать главную улицу, и все приходит в порядок; мы обживаем новое место. Коллекционировать ночные приезды в города, где ты никогда не был, черпать силы из незнакомых гостиничных номеров.

...даже самые бездуховные из нас никогда не живут, повинуясь сексуальному влечению, во всяком случае, в повседневной жизни слишком много вещей, не имеющих ни малейшего отношения к сексу.

Сексуальная жизнь была дана человеку, дабы сбить его с пути истинного. Это его опиум. Она погружает человека в сон. Без нее он вновь просыпается. С другой стороны, воздержание препятствует продлению рода – в этом, быть может, и заключается истина.

Писатель не должен говорить о сомнениях, посещающих его в связи с его творчеством. Он рискует услышать в ответ: «Кто же заставляет вас творить? Если это так ужасно, зачем этим заниматься?» Сомнения – самая потаенная часть нашей души. Никогда не говорить о своих сомнениях – каковы бы они ни были.

Говорят: мухи не обидит – как будто можно обидеть бессловесную муху. Но посмотрим, как умирают мухи на липкой бумаге – той, что изготовлена специально для борьбы с ними, и мы поймем, что создатель этого выражения долго следил за их ужасной и незаметной агонией – этой медленной смертью, почти не издающей запаха тления. (Общие места – творение гения.)

23 октября
Секс ни к чему не ведет. Он не безнравствен, но бесплоден. Им можно заниматься, пока не захочешь творить. Но совершенствоваться может лишь личность целомудренная.

Главное, что должен уметь писатель, – претворять те чувства, которые он испытывает, в те, которые он хочет внушить. Поначалу ему это удается случайно. Но затем на место случая должен прийти талант. Значит, у истоков гения стоит случайность.

Кругом – тающие в дымке холмы и долины. Стоит вглядеться повнимательнее, и замечаешь, что, утратив все свои краски, этот пейзаж сразу постарел. За одно утро из глубины тысячелетий всплывает очень древний край...

Сидя на краю волнореза, я совершаю неподвижное плавание по равнодушному краю.

Ноябрь
...если бы мир казался мне осмысленным, я не стал бы писать.

Saturday, September 22, 2007

Камю, Записные книжки, 1935-1951/ Albert Camus Notebooks

Я до сих пор не могу забыть охватившего меня отчаяния, когда мать объявила мне, что «я уже вырос и буду теперь получать к Новому году полезные подарки».
Меня до сих пор коробит, когда мне дарят подарки такого рода. Конечно, я прекрасно знал, что ее устами говорит любовь, но почему любовь избирает порой столь жалкий язык?

Об одной и той же вещи утром мы думаем одно, вечером другое. Но где истина – в ночных думах или в дневных размышлениях? Два ответа, два типа людей.

Достойным может быть только добровольный труд. Одна праздность имеет нравственную ценность, ибо позволяет судить о людях. Она пагубна лишь для посредственностей. В этом ее урок и ее величие. Труд, наоборот, одинаково губителен для всех. Он не развивает способность суждения. Он пускает в ход метафизику унижения. Самые достойные не выдерживают этого рабства, навязываемого им обществом благонамеренных людей.

На двери записка: «Входите. Я повесился». Входят – так и есть. (Он говорит «я», но его «я» уже не существует.)

Жизни, которые смерть не захватывает врасплох. Которые готовы к ней. Которые ее учли.

Когда умирает писатель, начинают переоценивать его творчество. Точно так же, когда умирает человек, начинают переоценивать его роль среди нас. Значит, прошлое полностью сотворено смертью, которая населяет его иллюзиями.

Ле Корбюзье: «Видите ли, художника отличает то, что в его жизни бывают минуты, когда он ощущает себя больше, чем человеком».

Бодлер: «В Декларации прав человека забыты два права: право противоречить себе и право уходить из жизни».

Легенды о божествах, переодетых нищими, призывали к милосердию. Оно не свойственно человеку от природы.

Каждый умирает в одиночку.
Всем предстоит умереть в одиночку.

В людях начинают пробуждаться ненависть и слепая сила. В них не осталось ничего чистого. Ничего неповторимого. Каждый думает, как все.

У Жарри* перед смертью спросили, чего он хочет. «Зубочистку». Ему ее дали, он поднес ее ко рту и умер довольный. Жалкие люди, вы смеетесь над этим и не извлекаете ужасного урока. Всего-навсего зубочистка, только зубочистка, обычная зубочистка – вот цена этой пленяющей нас жизни.
*- Жарри Альфред (1873 – 1907) – французский писатель. Описанный эпизод ярко характеризует «это последнее воплощение метафизического денди», каким, по словам Камю, был Жарри.

Что может быть смехотворнее события, обычное сопровождение которого – бульканье в горле и пот градом. Что может быть глупее благоговейного отношения к этому событию. Нет ничего презреннее, чем уважение, основанное на страхе. Отсюда следует, что смерть достойна не большего почтения, чем император Нерон или полицейский комиссар моего округа.

Что означает это внезапное пробуждение – посреди этой темной комнаты, в шуме города, ставшего вдруг чужим? И все мне чужое, все, ни одного близкого существа и негде залечить рану. Что я делаю здесь, к чему эти жесты, эти улыбки?
Я не из этих краев – и не из других.
И окружающий мир – всего лишь незнакомый пейзаж, где сердце мое уже не находит опоры. Посторонний: кто в силах понять, что значит это слово.

Париж. Женщина с верхнего этажа покончила с собой, выбросившись из окна.
Ей было тридцать один год, сказал один из жильцов, – этого довольно, и если она успела пожить, то можно и умереть. В доме еще бродит тень драмы. Иногда она спускалась и просила у хозяйки позволения поужинать с ней. Внезапно она принималась целовать ее – из потребности в общении и теплоте. Кончилось все это шестисантиметровой вмятиной на лбу. Перед смертью она сказала: «Наконец-то!»

Единство, единство с этим миром, где цветам и ветру никогда не искупить всего остального.

Я называю жизнью и любовью то, что меня опустошает. Отъезд, принуждение, разрыв, мое беспросветное сердце, разорванное в клочья, соленый вкус слез и любви.

Проблема искусства есть проблема перевода. Плохие писатели те, кто пишут, считаясь с внутренним контекстом, неизвестным читателю. Нужно писать как бы вдвоем: главное здесь, как везде, – научиться владеть собою.

«Самое невинное занятие люди могут сделать преступным» (Мольер. Предисловие к «Тартюфу»).

«Жить и умирать перед зеркалом», – сказал Бодлер. Все как-то забывают о том, что «и умирать». Жить перед зеркалом готов каждый. А самое-то трудное – стать хозяином собственной смерти.

Friday, September 21, 2007

Еще Камю, "Записные книжки", 1935-1951

Мир прекрасен, и в этом все дело. Он терпеливо разъясняет нам великую истину, состоящую в том, что ум и даже сердце – ничто. А камень, согретый солнцем, или кипарис, который кажется еще выше на фоне ясного неба, очерчивают единственный мир, где понятие «быть правым» обретает смысл, – природу без человека. Этот мир меня уничтожает. Он стирает меня с лица земли.

Запах лавра, который растет во Фьезоле на каждом шагу.

...всякий раз, когда человек думает и живет, чтобы «казаться», он совершает предательство. Желание «казаться» – это большое несчастье, которое всегда принижало меня перед лицом истины.

И сегодня я убежден, что самая большая заслуга человека в том, чтобы жить в одиночестве и безвестности.

...у каждого из тех, кто в монастыре Сан Франческо окружили себя красными цветами, стоит в келье череп, дающий пищу для размышлений. За окном Флоренция, а на столе смерть.

Уединение, роскошь богачей.

Я полагаю, что праздность разлагает только тех, кому не хватает темперамента.

Тело, истинный путь культуры, показывает нам предел наших возможностей.

18 октября
В сентябре над всем Алжиром плывет запах любви, источаемый цератониями, – кажется, будто вся земля отдыхает после совокупления с солнцем и лоно ее увлажнено семенем, благоухающим миндалем.

Не соглашаться с условностями, не соглашаться на сидение в конторе. Никогда не сдаваться – всегда требовать большего.

5 ноября
Кладбище в Эль-Кеттар. Хмурое небо и бурное море у подножия холмов, усеянных белыми могилами. Мокрые деревья и земля. Голуби меж белых плит. Одинокий розово-красный куст герани и безмерная, безнадежная и немая печаль, которая роднит нас с прекрасным чистым ликом смерти.

Человек, который подавал большие надежды, а теперь работает в конторе. Больше он ничего не делает, вернувшись домой, ложится и покуривает в ожидании ужина, затем снова ложится и спит до следующего дня. По воскресеньям он встает очень поздно и садится у окна, глядя на дождь или на солнце, на прохожих или на тишину.
И так весь год. Он ждет.
Ждет смерти. Что толку в надеждах, если все равно...

...избежать самого гнусного и ничтожного из существований – существования человека работающего.

Thursday, September 20, 2007

Альбер Камю, Записные книжки, 1935-1951

...опыт делает человека не мудрым, а сведущим. Но в чем?

Грозовое небо в августе. Знойные ветры. Черные тучи. А на востоке голубая полоска, тонкая, прозрачная. На нее больно смотреть. Ее появление – пытка для глаз и души. Ибо зрелище красоты нестерпимо. Красота приводит нас в отчаяние, она – вечность, длящаяся мгновение, а мы хотели бы продлить ее навсегда.

В молодости я требовал от людей больше, чем они могли дать: постоянства в дружбе, верности в чувствах. Теперь я научился требовать от них меньше, чем они могут дать: быть рядом и молчать. И еще пяток солнечных лучей, которые постепенно наполняют комнату светлым запахом сена.

Пленник пещеры, я остался один на один с тенью мира. Январский день. Правда, по-прежнему холодно. Все подернуто солнечной пленкой – она тонка и непрочна, но озаряет все вокруг вечной улыбкой.

Облако уплывает, мгновение тает. Я умираю для себя самого. Книга раскрывается на любимой странице.

Мыслить можно только образами. Если хочешь быть философом, пиши романы.

Мне необходимо писать, как необходимо плавать: этого требует мое тело.

Это самая очевидная польза путешествий. В это время мы лихорадочно возбуждены, впитываем всё, как губка. Ничтожнейшее событие потрясает нас до глубины души. В луче света мы прозреваем вечность. Поэтому не следует говорить, что люди путешествуют для собственного удовольствия. Путешествие вовсе не приносит удовольствия. Я скорее склонен видеть в нем аскезу. Люди путешествуют ради культуры, если понимать под культурой извлечение из-под спуда самого глубокого нашего чувства – чувства вечности. Удовольствия отдаляют нас от себя самих, как у Паскаля развлечения отдаляют нас от Бога. Путешествие как самая великая и серьезная наука помогает нам вновь обрести себя.

День то облачный, то солнечный. Мороз в желтых блестках. Мне стоило бы вести дневник погоды.

И весь смысл существования вдруг комом подступает к горлу.

Если вы закоренели в своем отчаянии, поступайте так, как если бы вы не утратили надежды, – или убейте себя. Страдание не дает никаких прав.

Человек пребывает в поиске в течение всей жизни. Познать себя до конца – значит умереть.

Когда аскеза добровольна, можно поститься шесть недель, обходясь одной водой. Когда она вынужденна (голод), то не больше десяти дней. Запас истинной жизненной силы.

Вещи, живые существа ждут меня, и я, конечно, тоже жду их и тянусь к ним всеми силами моей печальной души. Но здесь я добываю себе средства к существованию, храня молчание и тайну. Как чудесно, когда не нужно говорить о себе.

Если вы говорите: «Я не понимаю христианства, мне не нужны утешения», значит, вы человек ограниченный и пристрастный. Но если, живя без утешения, вы говорите: «Я понимаю позицию христианства и восхищаюсь ею», значит, вы легкомысленный дилетант. Что до меня, я начинаю утрачивать чувствительность к общественному мнению.

Wednesday, September 19, 2007

Набоков, "Solus Rex"/Nabokov Solus Rex

...не более чем глянец условности на бессмысленном и, может быть, даже отсутствующем предмете.

...из-за его белой как лунь глухоты,- от мира он был отделен ватой старости, и когда он уходил, поклонившись постели, в спальне отчетливее тикали стенные часы, словно получив новый заряд времени.

...таящегося у подола кресла, облаченного в белый чехол.

...надев серый как утро халат

...забытый ныне профессор фен Скунк, утверждавший, что деторождение не что иное как болезнь и что всякое чадо есть ставшая самостоятельной ("овнешненной") опухоль родительского организма, часто злокачественная.

...копыта вышлепывали брызги из жирных луж в шоколадных колеях, каркали вороны...

Как очень застенчивый человек, Кр. не без труда принудил себя к этой верховой прогулке, казавшейся особо тяжелым испытанием именно потому, что принц слыл веселым собеседником: с минорным тихоней было бы легче заранее определить тон прогулки; готовясь к ней, Кр. старался вообразить все те неловкости, которые проистекут от того, что придется искусственно приподнять свое обычное настроение до искристого уровня Адульфа. При этом он себя чувствовал связанным первой встречей с ним, - тем, что неосторожно признал своими мысли человека, который теперь вправе ожидать, что и дальнейшее общение будет обоим столь же приятно: и, составляя наперед подробную опись своих возможных промахов, а главное, с предельной ясностью представляя себе напряжение, свинец в челюстях, беспомощную скуку, которую он будет испытывать из-за врожденной способности всегда видеть со стороны себя, свои бесплодные усилья слиться с самим собой и найти интересное в том, чему полагается быть интересным,- составляя эту опись, Кр. еще преследовал маленькую практическую цель: обезвредить будущее, чье единственное орудие - неожиданность...

...к тому в сущности глухонемому миру, который в старину звался полусветом (занавески опущены, читать невозможно).

...голых стервятничьих глаз

...среди островных пахарей, ткачей, булочников, плотников, речников, рыбаков и прочих превращение любого престолонаследника в любого короля принималось так же покорно, как перемена погоды: простолюдин смотрел на зарю в кучевых тучах, качал головой... и все; в его темном и мшистом мозгу всегда было отведено привычное место для привычной напасти, государственной или природной.

Маневры, парады, толстощекая музыка, полковые пирушки...

...мало ли какими фурункулами могут при рассмотрении оказаться сосцы добродетели!

Tuesday, September 18, 2007

Набоков, "Пнин"

...уцелела лишь замирающая нежность, родственная дрожащему очерку стихов, которые знаешь, что знаешь, но припомнить не можешь.

Лишь в отчуждении неизлечимой болезни, в равновесии разума, знаменующем близкую смерть, с этим можно было на миг совладать.

Литературные кафедры трудились, оставаясь под впечатлением, что Стендаль, Галсворти, Драйзер и Манн – большие писатели. Пластмассовые слова вроде "конфликта" и "образа" пребывали еще в чести. Как обычно, бесплодные преподаватели с успехом пытались "творить", рецензируя книги своих более плодовитых коллег...

Ощущение жизни в отдельном доме и притом совершенно самостоятельной было для Пнина чем-то необычайно упоительным и поразительно утоляющим старую, усталую потребность его сокровенного "я", забитую и оглушенную почти тридцатью пятью годами бездомья. Одной из самых сладостных особенностей жилища была тишина - ангельская, деревенская, совершенно безмятежная, являющая, стало быть, благодатный контраст непрестанной какофонии, с шести сторон окружавшей его в наемных комнатах прежних пристанищ. И как просторен казался маленький дом! С благодарным изумлением Пнин думал, что не будь революции, бегства из России, экспатриации во Франции, натурализации в Америке, все - и это в лучшем случае, в лучшем, Тимофей! - все могло бы сложиться почти что так же: профессорство в Харькове или в Казани, такой же домик в предместье, старые книги внутри, запоздалые цветы снаружи.

...муж ее обладал утешительной способностью демонстрировать, насколько немногословным может быть человек, если он безусловно избегает говорить о погоде.

Они постояли с минуту, глядя на звезды.
- И все это - миры, - произнес Гаген.
- Или же, - зевая, сказал Клементс, - жуткая неразбериха. Я подозреваю, что на самом деле - это флуоресцирующий труп, а мы у него внутри.

...сквозистой зеленью лип, но все же она принадлежала к женщинам, сочетающим здоровую внешность с истерической неряшливостью, лирические порывы - с очень практичным и очень плоским умом, дурной нрав с сентиментальностью и вялую податливость со недюжинной способностью толкать людей на сумасбродные выходки.

"Мне нужен от вас последний совет, сказала она голосом, который французы зовут "белым".

(перев. С. Ильина)

Monday, September 17, 2007

Набоков, "Пнин"

Выбираемый им отрывок происходил обычно из какой-нибудь старой и простодушной комедии купеческих нравов, на скорую руку состряпанной Островским почти столетие назад, или из столь же почтенного, но еще более одряхлевшего образчика основанной на словоискажениях пустой лесковской веселости.

Он никогда не пытался заснуть на левом боку, даже в те гнетущие часы, когда жертва бессонницы томится по третьему боку, испробовав два наличных [имевшихся в наличии?].

Некоторые люди - и я в их числе - не переносят счастливых концов. Нам кажется, что нас надувают. Беда происходит всегда.

На наружной двери она нащупала, а потом, слегка удивясь, увидала свисающие в кожаном футлярчике из замка ключи Пнина, похожие на кусочек его интимнейших внутренностей...

Сердце мое согревает тот российско-интеллигентский способ, посредством которого Пнин попадает внутрь своего пальто: склоненная голова обнаруживает ее совершенную голизну, подбородок, длинный, как у Герцогини из Страны Чудес, крепко прижимает перекрещенные концы зеленого шарфа, удерживая их на груди в требуемом положении, а Пнин тем временем, вскидывая широкие плечи, исхитряется попасть руками в обе проймы сразу, еще рывок, - и пальто надето.

В восьми четырехстопных четверостишиях Пушкин описал болезненную привычку, не покидавшую его никогда, - где бы он ни был, что бы ни делал, - привычку сосредоточенно размышлять о смерти, пристально вглядываясь в каждый мимолетящий день, стараясь угадать в его тайнописи некую "грядущую годовщину": день и месяц, которые обозначатся когда-нибудь и где-нибудь на его гробовом камне.

...точный ракурс боковой стены, карликовое деревце вдали, один предмет полузаслоняет другой. А в шесть Виктор уже различал то, чего многие взрослые так и не научаются видеть - оттенки теней, разницу в цвете между тенью от апельсина и тенью от сливы или плода авокадо.

...мелодическим и благотворным радостям Православия, этого кроткого исповедания, чьи требования к личной совести столь малы в сравнении с утешениями, которые оно предлагает.

Из-за присущей его натуре мечтательной и мягкой рассеянности Виктор во всякой очереди неизменно оказывался последним. Он давно уже свыкся с этим изъяном, как свыкаешься с хромотой или слабым зрением.

...рассветный ветер наморщил большую, светозарную лужу...

...- в седьмой раз перечитываю "Анну Каренину", а удовольствие получаю такое же, какое испытывал не сорок, а шестьдесят лет назад - семилетним мальчишкой. И всякий раз открываешь что-то новое, вот сейчас, например, я заметил, что Лев Николаич не знает, в какой день начался его роман: вроде бы и в пятницу, поскольку в этот день часовщик приходит к Облонским заводить в доме часы, но также и в четверг, который упоминается в разговоре на катке между Левиным и матерью Китти.
Обратите внимание, - сказал он, - на значительное расхождение между духовным временем Левина и телесным - Вронского. К середине книги Левин и Китти отстают от Вронского с Анной на целый год. А к тому воскресному вечеру в мае 1876 года, когда Анна бросается под товарный поезд, она успевает прожить с начала романа больше четырех лет; для Левина за тот же период - с 1872-го по 1876-й - минуло едва ли три года. Это лучший пример относительности в литературе, какой мне известен.

Набоков, "Пнин" (перев. С. Ильина)

Saturday, September 15, 2007

дантисты в книгах Набокова

Необходимая персона! Если б вы знали, какой это адский ужас - часами ждать в амбулатории, с огненной болью в челюсти, и потом, наконец, попасть в лапы к нечистоплотному и торопливому коновалу...
("Изобретение Вальса")

Теплый поток боли понемногу смывал лед и одеревенение анестезии в оттаивающем, еще полумертвом, гнусно искалеченном рту. Несколько дней затем он пребывал в трауре по интимной части своего естества. Он с изумлением обнаружил, как сильно был привязан к своим зубам. Его язык, толстый и гладкий тюлень, привыкший так весело плюхаться и скользить между знакомых скал, проверяя очертания своего потрепанного, но по-прежнему надежно укрепленного царства, бухаться из пещеры в бухту, взбираться на тот выступ, копаться в этой выемке, отыскивать пучок сладкой морской травы всегда в одной и той же расселине, ныне не находил ни единой вехи, существовала лишь большая темная рана, terra incognita десен, исследовать которую мешали страх и отвращение. И когда ему, наконец, установили протезы, получилось что-то вроде черепа невезучего ископаемого, оснащенного осклабленными челюстями совершенно чужого ему существа.
("Пнин")

Из примечаний С. Ильина: сходный мотив встречается в стихах Федора Константиновича Годунова-Чердынцева (первая глава романа "Дар"):
"Вот описание поездки к этому дантисту, предупредившему накануне, что that one will have to come out:

Как буду в этой же карете
чрез полчаса опять сидеть?
Как буду на снежинки эти
и ветви черные глядеть?
Как тумбу эту в шапке ватной
глазами провожу опять?
Как буду на пути обратном
мой путь туда припоминать?
(Нащупывая поминутно
с брезгливой нежностью платок,
в котором бережно закутан
как будто костяной брелок.)"

Знаменитый американский дантист в Берлине выкорчевал кое-что козьей ножкой, причиняя дикую неприличную боль, и как ужасен бывал у тогдашних дантистов пасмурный вид в окне перед взвинченным стулом, и вата, вата, сухая дьявольская вата, которую они накладывали пациенту за десны.
("Другие берега")

Friday, September 14, 2007

Кундера, "Неспешность"

…депутат Дюберк пригласил к десерту фоторепортеров и киношников. Как только те появились на пороге, он встал, подошел к одному из спидоносцев, поднял его со стула и смачно поцеловал прямо в губы, еще лоснящиеся от шоколадного мусса. Эта смелая выходка застала Берка врасплох. Он тут же смекнул, что запечатленный на фото- и кинопленке поцелуй Дюберка имеет шансы на бессмертие. Он тоже встал и принялся лихорадочно соображать, не стоило ли бы и ему облобызаться со спидоносцем.

Он стал использовать каждый удобный случай, чтобы ошарашить публику глубокомысленным изречением "Только дети живут по правде!", а потом отправился в Африку, где снялся рядом с умирающей чернокожей девчушкой с лицом, облепленным мухами. Фотография прославилась на весь мир, прославилась куда сильнее, чем тот снимок, на котором Дюберк лобызается со спидоносцем, ибо умирающий ребенок имеет куда большую ценность, чем умирающий взрослый, - сия непреложная истина в тот момент все еще ускользала от Дюберка.

Плясун отличается от заурядного политика тем, что он жаждет не власти, а славы; он не стремится навязать миру то или иное социальное устройство (оно беспокоит его куда меньше, чем собственный провал), он жаждет властвовать сценой, где могла бы вовсю развернуться его творческая личность.
Чтобы завладеть сценой, нужно вытолкать с нее всех соперников. Для этого требуется специальная техника борьбы. Борьбу, которую ведет плясун, Понтевен именует моральным дзюдо...

Мало сказать, что ему наплевать на обнародование своих теорий: одна мысль об этом внушает ему омерзение. Тот, кто выносит свои идеи на суд публики, как-никак рискует убедить других в собственной правоте, повлиять на них и таким образом оказаться в числе тех, которые силятся изменить мир. Изменить мир! С точки зрения Понтевена - это чудовищное намерение! Не потому, что мир, такой, какой он есть, представляется чем-то восхитительным, но потому, что всякое изменение в нем неизбежно ведет к худшему. И еще потому, что с точки зрения более эгоистической всякая идея, ставшая достоянием гласности, рано или поздно оборачивается против своего автора и лишает его того удовольствия, которое он испытывал, мысленно вынашивая ее. Ибо Понтевен принадлежит к числу виднейших учеников Эпикура: он порождает и развивает свои идеи единственно потому, что это доставляет ему наслаждение. Он не презирает человечество, которое служит для него неиссякаемым источником добродушно-насмешливых наблюдений, но и не испытывает ни малейшего желания войти с ним в более тесный контакт.

Thursday, September 13, 2007

Из "Неспешности" Кундеры

Скорость - это разновидность экстаза, подаренная человеку технической революцией.

Рядом с нами устроилась супружеская пара с двумя детьми. Один из них все время что-то напевал высоким голоском. Подающий с подносом в руке склонился над их столиком. Мамаша вперилась в него взглядом, как бы призывая рассыпаться в похвалах по адресу своего отпрыска; польщенный вниманием, тот вскарабкался на стул и начал заливаться соловьем. Лицо отца расплылось в счастливой улыбке.

У детей, похожих на скелетики, изможденных, истощенных, не было сил, чтобы отогнать мух, что прогуливались по их лицам.
"А есть ли в этих странах умирающие старики?" - спросила у меня Вера.
В том-то все и дело, что нет; особенность этого голода, в противоположность прежним бесчисленным голодовкам, которые знала Земля, в том и состоит, что он подкашивает только ребятишек. Мы ни разу не видели на экранах ни одного изможденного взрослого, хотя смотрели хронику текущих событий единственно для того, чтобы удостовериться в этом невиданном обстоятельстве.

Слава пожрала всю его свободу, и теперь он знает: только пустопорожние умы могут сегодня согласиться добровольно волочить за собой звонкую жестянку известности.

Чувство избранничества присутствует, например, во всех любовных отношениях. Ибо любовь, по определению, это ничем не заслуженный дар; незаслуженная любовь - это само доказательство ее подлинности.
Быть может, человек впервые проникается иллюзией избранничества, будучи еще грудным младенцем, проникается благодаря материнским заботам, которых он ничем не заслужил и оттого требует их с особенной настырностью.

Принято думать, что успех человека более или менее определяется его внешностью, красотой или безобразием его лица, его фигурой, шевелюрой или отсутствием таковой. Какое заблуждение! Все решает голос.
[// Голосовые связки - вот над чем должны трудиться врачи - косметологи! Звук голоса важней, чем цвет лица, полоскание полезнее протираний, блеск остроумия сильнее блеска глаз, бархатный тембр приятнее, чем бархатный румянец, и никакой фотограф не заменит фонографа. О'Генри, "Среди текста"]

Можно ли с такой легкостью перейти от обожания к презрению? (Можно, дорогой мой, еще как можно.)

Она все грустнела и грустнела, а для мужчины нет более сладостного бальзама, чем грусть, причиненная им женщине.

Wednesday, September 12, 2007

Кундера об эротической биографии мужчины

У любого мужчины две эротические биографии. Обычно говорится лишь о первой: о перечне любовных связей и встреч.
Возможно, более интересна другая биография: вереница женщин, которых мы желали, но которые ускользнули от нас, мучительная история неосуществленных возможностей.
Но есть еще третья, таинственная и волнующая категория женщин. Это те, с которыми у нас ничего не могло быть. Они нравились нам, мы нравились им, но в то же время мы сразу понимали, что обладать ими не сможем, ибо по отношению к ним находимся по другую сторону границы.

Tuesday, September 11, 2007

Кундера - о смехе, "не имеющем ничего общего с шуткой"

Наверху, подобно своду этого храма счастья, звучит смех, этот "сладкий транс счастья, наивысший пик наслаждения. Смех наслаждения, наслаждение смеха". Нет ни малейшего сомнения в том, что этот смех не имеет "ничего общего с шуткой, насмешкой или потешностью". Две сестры на своей кровати смеются не чему-то конкретному, их смех беспредметен, он - выражение радости бытия. Подобно тому, как стоном человек привязывается к настоящей секунде своего страждущего тела (и он целиком за пределами прошлого и будущего), так и в этом экстатическом смехе человек свободен от воспоминаний и даже от желаний, ибо обращает свой крик к настоящему мгновению мира и ничего другого не хочет знать.
Вы, несомненно, помните эту сцену по десяткам плохих фильмов; держась за руки, юноша и девушка бегут на фоне весенней (возможно, летней) природы. Они бегут, бегут, бегут и смеются. Смех обоих бегущих должен возгласить всему миру и всем зрителям всех кинематографов: мы счастливы, мы рады, что живем на свете, мы принимаем бытие таким, каким оно есть! Сцена дурацкая, это не что иное, как кич, но в нем содержится одна из самых основных человеческих позиций: смех серьезный, смех, "не имеющий ничего общего с шуткой".
Все церкви, все производители белья, все генералы, все политические партии сходятся на этом смехе и помещают образ этих двух смеющихся бегунов на своих плакатах, пропагандирующих их религию, их продукцию, их идеологию, их народ, их пол, их чистящий порошок.

Книга смеха и забвения
из интервью

Monday, September 10, 2007

О литости

Литость - мучительное состояние, порожденное видом собственного, внезапно обнаруженного убожества.
Литость, таким образом, характерна для возраста неопытности. Это одно из украшений молодости.
Литость работает как двухтактный мотор. За ощущением страдания следует жажда мести. Цель мести - заставить партнера выглядеть таким же убогим.

Sunday, September 09, 2007

Хуан Рамон Хименес "Сны и мечты"

Я знаю, наверно,-
я вечности древо
и кровью моею
накормлены звезды,

а птицы в листве-
мои сны и мечты.
И если паду я,
подрубленный смертью,-
обрушится небо.

(Jiménez, Juan Ramón) (1881–1958), испанский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1956.
Хименес в библиотеке Мошкова

Saturday, September 08, 2007

Кундера - о битве за чужое ухо и норме

Вы же знаете, как бывает, когда двое беседуют. Один говорит, а другой перебивает его: «Ну, точно как у меня, я…» и начинает рассказывать о себе, пока первому уже, в свою очередь, не удается вставить «Ну точно, как у меня, я…» …Ибо вся жизнь человека среди людей есть ни что иное, как битва за чужое ухо.

Милан Кундера. Книга смеха и забвения

-
You know what happens when two people talk. One of them speaks and the other breaks in: "It's absolutely the same with me, I..." and starts talking about himself until the first one manages to slip back in with his own "It's absolutely the same with me, I..."

[...] Because all of man's life among his kind is nothing other than a battle to seize the ear of others.

Milan Kundera, The Book of Laughter and Forgetting

* * *
Только когда возвращаешься на родину после долгого отсутствия, тебя поражает эта очевидность: люди не интересуются друг другом, и это нормально.

Милан Кундера. Неведение

-
When you come back after living a long time in another country, you are suddenly startled by the obvious: people are not interested with each other, and it is natural/normal.

Milan Kundera. Ignorance

Friday, September 07, 2007

постоянное вопрошание: лучшее определение любви/ love is continual interrogation. I don't know of a better definition of love

Они разговорились. Прежде всего внимание Тамины привлекли его вопросы. Не их содержание, а то, что он вообще задавал их. Бог мой, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то о чем-то ее спрашивал! Ей казалось, что прошла целая вечность! Единственный человек, кто постоянно расспрашивал ее, был муж, ибо любовь - это постоянное вопрошание. Да, лучшего определения любви я не знаю.

Кундера, "Книга смеха и забвения"

Вернувшись домой, они молча поужинали.
Молчание лежало между ними как страдание. С каждой минутой оно становилось все тягостнее. Чтобы избавиться от него, они быстро пошли спать. Но среди ночи он разбудил ее: она плакала.

Кундера, "Невыносимая лёгкость бытия"

— Два любящих существа, предоставленные самим себе, оторванные от мира, — это, конечно, дело хорошее. Но чем могут питаться их разговоры с глазу на глаз? Как бы пошловат ни был мир, им без него не обойтись, если они хотят поддерживать беседу.
— Вполне могли бы и помолчать.
— Как эта вот парочка за столом напротив? — усмехнулся Жан-Марк. — Ну уж нет, никакая любовь не переживет игры в молчанку.

Кундера, "Подлинность"

Thursday, September 06, 2007

Тамина и дети

Ее беда не в том, что дети злые, а в том, что она оказалась за пределами их мира. Человек не возмущается тем, что на бойнях забивают телят.
Телята вне человеческого закона
, так же как и Тамина вне закона детей.

**
Тамина прячется за толстым стволом платана, она не хочет, чтобы ее видели, но и глаз оторвать от них не может. Они ведут себя с таким же вызывающим кокетством, как взрослые, двигая бедрами взад и вперед, словно имитируют совокупление. Непристойность движений, наложенная на детские тела, разрушает контраст скабрезности и невинности, чистоты и порочности. Чувственность обессмысливается, невинность обессмысливается, словарь распадается на части, и Тамине становится дурно: словно в желудке образуется пустота.
А идиотизм гитар продолжает греметь, и дети танцуют, кокетливо выставляя вперед животики. Все эти вещи, что ничего не весят, вызывают в Тамине тошноту. В самом деле, эта пустота в желудке порождена именно этим невыносимым отсутствием тяжести. А поскольку крайность способна в любой момент превратиться в свою противоположность, максимальная легкость стала чудовищной тяжестью легкости, и Тамина знает, что она уже не в силах вынести ее ни на минуту дольше. Она поворачивается и бежит.

Кундера. Книга смеха и забвения

Wednesday, September 05, 2007

Кундера о графомании

… таксист разговорился…
- Вы это пишете для своих детей? Как хронику семьи?
Он горько засмеялся: - Для моих детей? Их это не интересует. Пишу просто книгу. Думаю, она может помочь многим людям.
Разговор с таксистом вдруг осветил мне суть писательской деятельности. Мы пишем книги, потому что наши дети не интересуются нами. Мы обращаемся к анонимному миру, потому что наша жена затыкает уши, когда мы разговариваем с ней.

Графомания – это желание писать не письма, дневники, семейные хроники (то есть писать для себя и для своих самых близких), а писать книги (то есть обретать аудиторию неизвестные читателей). В этом смысле страсть таксиста и страсть Гёте одинаковы. Гёте от таксиста отличает не иная страсть, а иной результат страсти.

Графомания (страсть писать книги) закономерно становится массовой эпидемией при наличии трех условий развития общества:
1) Высокого уровня всеобщего благосостояния, дающего возможность людям отдаваться бесполезной деятельности;
2) Высокой степени атомизации общественной жизни и вытекающей отсюда тотальной разобщенности индивидуумов;
3) Радикального отсутствия больших общественных изменений во внутренней жизни народа.

…Биби точно выразилась, заявив, что если смотреть со стороны, она ничего не пережила. Именно это отсутствие жизненного содержания, эта пустота и является мотором, принуждающим ее писать.
Однако результат, в свою очередь, воздействует на причину. Тотальная разобщенность порождает графоманию, но массовая графомания в то же время обостряет чувство тотальной разобщенности. …В пору всеобщей графомании написание книг приобретает обратный смысл: каждый отгораживается собственными словами, словно зеркальной стеной, сквозь которую не проникает ни один голос извне.

Неудержимый рост массовой графомании среди политиков, рожениц, любовниц, убийц, воров, проституток, префектов, врачей и пациентов убеждает меня в том, что каждый человек без исключения носит в себе писателя как некую свою возможность, и потому человечество по праву могло бы высыпать на улицу и кричать: мы все писатели!
Ибо каждый человек страдает при мысли, что он исчезнет в равнодушной вселенной неуслышанным и незамеченным, а посему сам хочет вовремя превратиться во вселенную слов.
Но когда однажды (и это будет скоро) во всех людях проснется писатель, настанут времена всеобщей глухоты и непонимания.

"Книга смеха и забвения"

Graphomanie. Графомания. Не мания “писать письма, личные дневники, фамильные хроники (то есть писать для себя или для своих близких), а мания писать книги (значит, писать для неизвестной читательской аудитории)” (Книга смеха и забвения).
Не мания создавать нечто, а мания навязывать свое “я” другим. Самая гротесковая версия воли к власти.

Pseudonyme. Псевдоним. Я мечтаю о мире, в котором закон будет обязывать писателей хранить в секрете свое имя и использовать псевдонимы. Три преимущества: радикальное сокращение графомании; снижение агрессивности в литературной жизни; исчезновение биографической интерпретации произведения.

Monday, September 03, 2007

Кундера об адаптациях романа

Новое время набрасывается на все, что когда-либо было написано, чтобы превратить это в фильмы, телевизионные передачи или мультики. Поэтому самое существенное в романе как раз то, чего нельзя сказать иначе чем романом, в любой адаптации остается лишь несущественное. Если сумасшедший, который еще пишет сегодня, хочет уберечь свои романы, он должен писать их так, чтобы их нельзя было адаптировать, иными словами, чтобы их нельзя было пересказать.

"Бессмертие"

Sunday, September 02, 2007

Камю: Речи мои - пустословие, ибо наше время - царство пошлости

Преступление всегда найдет защитников, а невиновность - только иногда. Но, помимо тех причин, какие нам усердно объясняли в течение двух тысяч лет, была еще одна важная причина этой ужасной казни, и я не знаю, почему ее так старательно скрывают. Истинная причина вот в чем: он-то сам знал, что совсем невиновным его нельзя назвать. Если на нем не было бремени преступления, в котором его обвиняли, он совершил другие грехи, даже если и не знал какие. А может быть, и знал? Во всяком случае, он стоял у их истока. Он, наверно, слышал, как говорили об избиении младенцев. Маленьких детей в Иудее убивали, а его самого родители увезли в надежное место. Из-за чего же дети умерли, если не из-за него? Он этого не хотел, разумеется. Перепачканные кровью солдаты, младенцы, разрубленные надвое, - это было ужасно для него. И конечно, по самой сущности своей он не мог их забыть. Та печаль, которую угадываешь во всех его речах и поступках, -- разве не была она неисцелимой тоской? Он ведь слышал по ночам голос Рахили, стенавшей над мертвыми своими детьми и отвергавшей все утешения. Стенания поднимались во мраке ночном, Рахиль звала детей своих, убитых из-за него, а он-то, он был жив!
Он знал все сокровенное, все постигнул в душе человеческой (Ах! Кто бы мог подумать, что иной раз не так преступно предать смерти, как не умереть самому!), он день и ночь думал о своем безвинном преступлении, и для него стало слишком трудно крепиться и жить. Лучше было со всем покончить, не защищаться, умереть, чтобы не сознавать себя единственным уцелевшим, не поддаваться соблазну уйти куда-нибудь в другое место, где его, может быть, поддержат. Его не поддержали, он на это возроптал, и тогда его стенания подвергли цензуре. Да-да, кажется, это евангелист Лука выкинул из текста его жалобный возглас: "Зачем ты покинул меня?" - ведь это мятежный возглас, не правда ли! Живо, ножницы сюда! Заметьте, однако, что, если бы Лука ничего не вычеркнул, жалобу распятого едва бы заметили; во всяком случае, она не заняла бы большого места. А запрещение цензора превратило возглас в крик. Странно все устроено в мире.

Теперь слишком много страдальцев карабкается на крест, желая, чтобы их видели издалека, даже если им надо для этого попрать ногами того, кто уже давно распят.

"Во имя господа получай пощечину. На тебе!" Во имя господа? Он не требовал такого рвения, друг мой. Он хотел, чтобы его любили, и только. Конечно, есть люди, которые его любят, даже среди христиан. Но сколько их? По пальцам можно перечесть. Он, впрочем, предвидел это - у него было чувство юмора. Апостол Петр, как известно, струсил и отрекся от него: "Я не знаю этого человека... Не знаю, что ты хочешь сказать и т. д." Ужасно испугался! А учитель так остроумно ему сказал: "На сем камне воздвигну я церковь свою". Какая ирония! (на тему)

...но речи мои - пустословие, ибо наше время - царство пошлости.

Ах, друг мой, знаете ли вы, каково одинокому человеку бродить по улицам в больших городах?..

В конце всякой свободы нас ждет кара; вот почему свобода - тяжелая ноша, особенно когда у человека лихорадка, или когда у него тяжело на душе, или когда он никого не любит.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...