Saturday, April 28, 2007

о клевете

Злословие даже без доказательств оставляет почти вечные следы.

А. Пушкин

*

От клеветы всегда что-нибудь, да останется.

П. Бомарше

Friday, April 27, 2007

Набоков. Из "Отчаяния"

"Но позвольте, при чем тут уникум? Вeдь, во-первых, бывают опредeленные типы лиц, - зоологические, напримeр. Есть люди с обезьяньими чертами, есть крысиный тип, свиной... А затeм - типы знаменитых людей, - скажем, Наполеоны среди мужчин, королевы Виктории среди женщин. Мнe говорили, что я смахиваю на Амундсена. Мнe приходилось не раз видeть носы а ля Лев Толстой. Ну еще бывает тип художественный, - иконописный лик, мадоннообразный. Наконец, - бытовые, профессиональные типы..."

Кажется у Паскаля встрeчается гдe-то умная фраза о том, что двое похожих друг на друга людей особого интереса в отдeльности не представляют, но коль скоро появляются вмeстe - сенсация. Паскаля самого я не читал и не помню, гдe слямзил это изречение. В юности я увлекался такими штучками. Бeда только в том, что иной прикарманенной мыслью щеголял не я один. Как-то в Петербургe, будучи в гостях, я сказал: "Есть чувства, как говорил Тургенев, которые может выразить одна только музыка". Через нeсколько минут явился еще гость и среди разговора вдруг разрeшился тою же сентенцией. Не я, конечно, а он, оказался в дураках, но мнe вчужe стало неловко, и я рeшил больше не мудрить.

Небытие Божье доказывается просто. Невозможно допустить, напримeр, что нeкий серьезный Сый, всемогущий и всемудрый, занимался бы таким пустым дeлом, как игра в человeчки, - да притом - и это, может быть, самое несуразное - ограничивая свою игру пошлeйшими законами механики, химии, математики, - и никогда - замeтьте, никогда! - не показывая своего лица, а развe только исподтишка, обиняками, по-воровски - какие уж тут откровения! - высказывая спорные истины из-за спины нeжного истерика. Все это божественное является, полагаю я, великой мистификацией, в которой разумeется уж отнюдь неповинны попы: они сами - её жертвы.
...Я не могу, не хочу в Бога вeрить, еще и потому, что сказка о нем - не моя, чужая, всеобщая сказка, - она пропитана неблаговонными испарениями миллионов других людских душ, повертeвшихся в мирe и лопнувших; в ней кишат древние страхи, в ней звучат, мeшаясь и стараясь друг друга перекричать, неисчислимые голоса, в ней - глубокая одышка органа, рев дьякона, рулады кантора, негритянский вой, пафос рeчистого пастора, гонги, громы, клокотание кликуш, в ней просвeчивают блeдные страницы всeх философий, как пeна давно разбившихся волн, она мнe чужда и противна, и совершенно не нужна.
Если я не хозяин своей жизни, не деспот своего бытия, то никакая логика и ничьи экстазы не разубeдят меня в невозможной глупости моего положения, - положения раба божьего, - даже не раба, а какой-то спички, которую зря зажигает и потом гасит любознательный ребенок - гроза своих игрушек. Но беспокоиться не о чем, Бога нeт, как нeт и бессмертия, - это второе чудище можно так же легко уничтожить, как и первое. В самом дeлe, - представьте себe, что вы умерли и вот очнулись в раю, гдe с улыбками вас встрeчают дорогие покойники. Так вот, скажите на милость, какая у вас гарантия, что это покойники подлинные, что это дeйствительно ваша покойная матушка, а не какой-нибудь мелкий демон-мистификатор, изображающий, играющий вашу матушку с большим искусством и правдоподобием. Вот в чем затор, вот в чем ужас, и вeдь игра-то будет долгая, бесконечная, никогда, никогда, никогда душа на том свeтe не будет увeрена, что ласковые, родные души, окружившие ее, не ряженые демоны, - и вeчно, вeчно, вeчно душа будет пребывать в сомнeнии, ждать страшной, издeвательской перемeны в любимом лицe, наклонившемся к ней. Поэтому я все приму, пускай - рослый палач в цилиндрe, а затeм - раковинный гул вeчного небытия, но только не пытка бессмертием, только не эти бeлые, холодные собачки, увольте, - я не вынесу ни малeйшей нeжности, предупреждаю вас, ибо все - обман, все - гнусный фокус, я не довeряю ничему и никому, - и когда самый близкий мнe человeк, встрeтив меня на том свeтe, подойдет ко мнe и протянет знакомые руки, я заору от ужаса, я грохнусь на райский дерн, я забьюсь, я не знаю, что сдeлаю, - нeт, закройте для посторонних вход в области блаженства.

Thursday, April 26, 2007

Набоков. Отчаяние. (фразы)

...наливались сeнокосным вeтром лиловые паруса спущенных штор...

У меня сердце чешется - ужасное ощущение.

...беспричинная задумчивость, обволакивающая меня, признак того, что я кончу в сумасшедшем доме.

... и опять сплюнул. Всегда удивляюсь тому, сколько слюны у простого народа.

Я видал схожих братьев, соутробников, я видал в кинематографe двойников, то есть актера в двух ролях... но сходство близнецов испорчено штампом родственности...

...он был москвич и любил слова этакие густые, с пошлейшей московской прищуринкой.

...увидев его впервые я как бы его узнал: он мне был знаком по будущему.

Он вылез и, вдохновенно вертя задом, зашагал в чащу...

Художник видит именно разницу. Сходство видит профан.

...над бескровным ртом топорщилась темно-рыжеватая щетина с непристойной проплешинкой посередине.

Горе тому воображению, которому юмор не сопутствует.

Кража – лучший комплимент, который можно сделать вещи.

Я заметил, что думаю совсем не о том, о чем мне казалось, что думаю, - попытался поймать свое сознание врасплох, но запутался.

Такое волнение, что ждать в сидячем положении не мог.

Фантазия моя разыгралась, но разыгралась нехорошо, увесисто, как пожилая, но всё еще кокетливая дама, выпившая лишнее. [//Моэм]

Специалист по душевным лихорадкам и аберрациям человеческого достоинства [*о Достоевском]

Утрамбовала платком глаза…

... я не терплю слякоти лобзаний...

...и тупым, кричащим от боли карандашом, написал...

Wednesday, April 25, 2007

Тютчев - Не рассуждай, не хлопочи!..

Не рассуждай, не хлопочи!..
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть чему, то будет.

Живя, умей все пережить:
Печаль, и радость, и тревогу.
Чего желать? О чем тужить?
День пережит - и слава богу!

1850?
Ф.И.Тютчев

Tuesday, April 24, 2007

Кундера. "Нарушенные завещания" - смерть, Кафка и кафковедение

Его благополучие определяется его свободой быть не на виду.

*
В Исландии почти нет деревьев, а те, что есть, все стоят на кладбищах; словно без деревьев нет мертвых, словно без мертвых нет деревьев. Их сажают не возле могилы, как в идиллической Центральной Европе, а в центре ее, чтобы тот, кто проходит мимо, должен был представить себе корни, которые там, внизу, пронзают насквозь тело.

*
Макс Брод создал образ Кафки и образ его произведений; тем самым он создал кафковедение. ...Несчетными предисловиями, послесловиями, примечаниями, биографиями и монографиями, университетскими конференциями и диссертациями оно создает и пропагандирует свой образ Кафки так, что писатель, известный читающей публике под именем Кафка, перестает быть просто Кафкой, а становится при этом кафковедческим Кафкой.

Это превращение человека из субъекта в объект воспринимается как позор.
Я не думаю, что, прося Брода уничтожить свою переписку, Кафка опасался, что ее опубликуют. Такая мысль вообще не могла прийти ему в голову. Издателей не интересовали его романы – почему же они должны были заинтересоваться его письмами? Чувство, толкавшее его на уничтожение писем, - стыд, элементарный стыд, не писателя, а обычного человека; стыд, что его интимные вещи попадут на глаза другим, близким или незнакомым людям, стыд, что его превратят в субъект, позор, способный «пережить его».

И все-таки Брод предал гласности эти письма [Кафки]; раньше в собственном завещании он просил Кафку «кое-что уничтожить»; сам же безрассудно опубликовал ВСЁ; даже это длинное и тягостное письмо, найденное в ящике, письмо, которое Кафка так никогда и не решился отослать отцу и которое, благодаря Броду, теперь мог прочесть кто угодно, только не сам адресат. Бестактность Брода, в моих глазах, никак не может быть оправдана. Он предал своего друга. Он действовал вопреки его воле, вопреки смыслу и духу его воли, вопреки его целомудренной натуре, которая была ему известна.

Уже Брод заявил о «фанатичном почитании», с которым он относится к каждому слову Кафки. Издатели произведений Кафки проявляют такое же абсолютное почитание всего, к чему прикасалась рука автора. Но нужно понять тайну абсолютного почитания: одновременно и фатальным образом оно становится полнейшим отрицанием эстетической воли автора. Ибо эстетическая воля проявляется не только в том, что написал автор, но и в том, что он изъял. Для того, чтобы изъять один абзац, с его стороны требуется еще больше таланта, культуры, творческих усилий, чем для того, чтобы написать его. Опубликовать то, что изъято автором, - такое же насилие над ним, как вымарать то, что он решил сохранить.

**
С мертвым обращаются как с отбросами или как с символами. Такое же неуважение к его исчезнувшей индивидуальности.

Saturday, April 21, 2007

Япония: икебана, фурю, гири, кимоно, гейша...

...Здесь, где каллиграфия смыкается с поэзией, мы видим второй пример упражнений в эстетизме - всеобщее занятие стихосложением. Поэзия всегда была в Японии одним из излюбленных видов народного искусства.

...Зимой принято любоваться свежевыпавшим снегом. Весной - цветением сливы, азалий, вишни. Осенью - багряной листвой горных кленов и полной луной.

...Икэбана, по словам Тэсигахара, это самостоятельный вид изобразительного искусства. Ближе всего к нему стоит, пожалуй, ваяние. Скульптор ваяет из мрамора, глины, дерева. В данном же случае в руках ваятеля -- цветы, ветки.
Для японского понятия "икэбана" в зарубежных языках до сих пор не найдено точного перевода. Принятое на Западе выражение "аранжировка цветов", так же как и русский термин "искусство составления букетов", не раскрывают сути икэбана как одного из видов ваяния.
Иногда иероглифы икэ-бана дословно переводят как "живые цветы" или как "цветы, которые живут". Но и это определение нельзя назвать исчерпывающим. Ибо первый слог "икэ" не только означает "жить", но и является формой глагола "икасу", который значит "оживлять", "выявлять" и противоположен по смыслу глаголу "подавлять". Поэтому выражение "икэбана" можно перевести как "помочь цветам проявить себя".

Есть притча о мастере чайной церемонии Рикю, сад которого славился на всю Японию цветами повилики. Взглянуть на них решил даже сам сегун Хидееси. Придя, однако, в назначенное утро в сад, он с удивлением обнаружил, что все цветы срезаны. Уже начавший гневаться, повелитель вошел в комнату для чайной церемонии и тут увидел икэбана из одного-единственного стебля повилики. Рикю принес в жертву все цветы своего сада, чтобы подчеркнуть их красоту в одном, самом лучшем. Эту притчу рассказывают каждому японцу на первом же занятии икэбана. Его приучают к тому, что выразительность скупа; что, хотя икэбана в целом -- это ваяние со знаком плюс, с каждой отдельной ветки с листьями и цветами надо так же безжалостно удалять все лишнее, как скульптор скалывает с куска мрамора все, что не есть лицо.

...В японском языке есть термин "массе буммей" - "цивилизация сосновой иглы" (под этим имеется в виду умение наслаждаться красотой кончика сосновой хвоинки вместо того, чтобы пытаться охватить взором целое дерево).

Чайная церемония, мастерство икэбана, стихосложение, любование природой - все это объединено у них названием "фурю", что можно перевести несколько старомодным термином "изящные досуги".

...Японская мораль не стимулирует появление выдающихся личностей. Она, словно молоток, тут же бьет по гвоздю, шляпка которого слишком торчит из доски. При всей кажущейся предприимчивости японцы слабо наделены чувством личной инициативы.

...Старые законы давно отменены, однако стремление непременно иметь сына по-прежнему присуще в Японии любой супружеской паре. Дело тут не только в продолжении рода. Не иметь сына - значит для японца обречь себя на одинокую старость.

Если в семье есть лишь дочери, отец и мать подыскивают одной из них жениха, согласного на усыновление. При такой свадьбе муж берет себе фамилию жены вместе с сыновними обязанностями по отношению к приемным родителям.

Человек в Японии постоянно чувствует себя частью какой-то группы – то ли семьи, то ли общины, то ли фирмы.

...Гири - это некая моральная необходимость, заставляющая человека делать что-то порой против собственного желания или вопреки собственной выгоде. Довольно близко к этому термину стоит старый французский оборот - "положение обязывает".

...Это отразилось даже в том, что речевые обороты, предназначенные для выражения благодарности, несут в себе, как ни странно, оттенок некоего сожаления. Например, наиболее широко известное иностранцам слово "аригато", которое мы привыкли переводить как "спасибо", буквально значит "вы ставите меня в трудное положение". Другой близкий ему оборот "сумимасен" означает: "ах, это никогда не кончится" или "ах, мне теперь вовек с вами не рассчитаться".

Смысл гири, стало быть, лучше выразить не французским оборотом "положение обязывает", а словами "традиция обязывает".

...Воздержанность, строгий вкус, умение довольствоваться малым вовсе не означают, что японцам присущ аскетизм. На них давит тяжкое бремя моральных обязанностей. Их связывают по рукам и ногам путы бесчисленных правил поведения.

...Не забавы мужа на стороне, а проявление ревности жены - вот что в глазах японцев выглядит аморальным.

...в искусстве тема человека, который жертвует чем-то дорогим ради чего-то более важного. Поэтому излюбленный сюжет у них - столкновение долга признательности с долгом чести или верности государству с верностью семье. Счастливые концовки в таких случаях вовсе не обязательны, а трагические воспринимаются как светлые, ибо утверждают силу воли людей, которые выполняют свой долг любой ценой.

...Первые два года младенец как бы остается частью тела матери, которая целыми днями носит его привязанным за спиной, по ночам кладет его спать рядом с собой и дает ему грудь в любой момент, как только он этого пожелает. Даже когда малыш начинает ходить, его почти не спускают с рук, не пытаются приучать его к какому-то распорядку, как-то ограничивать его порывы. От матери, бабушки, сестер, которые постоянно возятся с ним, он слышит лишь предостережения: "опасно", "грязно", "плохо". И эти три слова входят в его сознание как нечто однозначное.

Боязнь быть осмеянным, униженным, отлученным от родни или общины с ранних лет западает в душу японца.

...В разговорах люди всячески избегают слов "нет", "не могу", "не знаю", словно это какие-то ругательства; нечто такое, что никак нельзя высказать прямо, а только иносказательно, обиняком. Даже отказываясь от второй чашки чая, гость вместо "нет, спасибо" употребляет выражение, дословно означающее: "мне уже и так прекрасно".

...Японский дом рассчитан на лето. Его внутренние помещения действительно хорошо вентилируются во время влажной жары. Однако достоинство традиционного японского жилища обращается в свою противоположность, когда его столь же отчаянно продувает зимой. А холода здесь дают о себе знать целых пять месяцев в году - от ноября до марта.

...хибати - керамическая корчага с горстью тлеющего древесного угля, которую иностранцы метко прозвали "призраком очага".
Если ту же самую корчагу с древесным углем накрыть сеткой и поставить под низенький столик, на который потом сверху кладется ватное одеяло, то это уже будет другая традиционная отопительная система, именуемая ко-тацу.

...Кимоно кроится по геометрическим линиям, не связанным с чьей-то конкретной фигурой, и шьется по единому образцу, который вошел в обиход за много веков до появления стандартного готового платья. Полы здесь не застегиваются, а запахиваются, длина всегда имеет большой запас, так, что, надевая кимоно, японка всякий раз как бы заново подгоняет его по себе.

В старом Китае девочкам с малолетства бинтовали ноги, не давая расти ступне. В средневековой Европе женщины добровольно истязали себя корсетами. Японка же стягивает себе не только талию, но и торс, обрекая грудь на участь цветка, сжатого страницами гербария.
Обычай этот ведет к тому, что если в западных странах женщина декольтируется спереди, то японка - сзади.
Олицетворением женских прелестей у них принято считать затылок, точнее - место, где спина смыкается с шеей. Вот почему наряд гейши с давних времен примечателен тем, что ворот ее кимоно спущен сзади ниже обычного.

В буквальном переводе слово "гейша" означает "человек искусства". Гейша - это искусница; искусница развлекать мужчин, причем не только уменьем петь и танцевать, но и своей образованностью.

Следуя девизу "всему свое место", японцы с незапамятных времен привыкли делить женщин на три категории: для домашнего очага, для продолжения рода - жена; для души -- гейша с ее образованностью и, наконец, для плоти - ойран, роль которых после запрещения открытой проституции взяли на себя теперь девицы из баров и кабаре.

Всеволод Овчинников. «Ветка сакуры»

Friday, April 20, 2007

Япония: саби, ваби, сибуй и югэн

Не будет большим преувеличением назвать национальной религией японцев культ красоты. Именно эстетические нормы во многом определяют жизненную философию этого народа.
Японцам присуще обостренное чувство гармонии. Художественный вкус пронизывает весь уклад их жизни. Эстетизм японцев основывается на убеждении, что красота присутствует в природе всюду и от человека требуется лишь зоркость, чтобы увидеть ее. Любовь японцев к прекрасному коренится, таким образом, в их любви к природе. Вспомним, что в основу религии синто легло поклонение природе не из страха перед ее грозными явлениями, а из чувства восхищения ею.

Жажда общения с природой граничит у японца с самозабвенной страстью. Причем любовь эта вовсе не обязательно адресуется одним только захватывающим дух крупномасштабным красотам - предметом ее может быть и травинка, на которой обосновался кузнечик; и полураскрывшийся полевой цветок; и причудливо изогнутый корень - словом, все, что служит окном в бесконечное разнообразие и изменчивость мира.

Цель японского садовника - воссоздать природу в миниатюре. Ремесленник стремится показать фактуру материала, повар - сохранить вкус и вид продукта.

Роль художника состоит не в том, чтобы силой навязать материалу свой замысел, а в том, чтобы помочь материалу заговорить и на языке этого ожившего материала выразить собственные чувства. Когда японцы говорят, что керамист учится у глины, резчик учится у дерева, а чеканщик у металла, они имеют в виду именно это. Художник уже в самом выборе материала ищет именно то, что было бы способно откликнуться на его замысел.

"Не сотвори, а найди и открой" - этому общему девизу японского искусства следует и такая полноправная его область, как кулинария.

Японская же пища в противоположность китайской чрезвычайно проста, и повар ставит здесь перед собой совсем другую цель. Он стремится, чтобы внешний вид и вкус кушанья как можно больше сохраняли первоначальные свойства продукта, чтобы рыба или овощи даже в приготовленном виде оставались самими собой.

Японский повар - это резчик по рыбе или овощам. Именно нож - его главный инструмент, как резец у скульптора.

Подобно японскому поэту, который в хайку - семнадцатисложном стихотворении из одной поэтической мысли - обязательно должен выразить время года, японский повар, помимо красоты и гармонии красок, должен обязательно подчеркнуть в пище ее сезонность.
Соответствие сезону, как и свежесть продукта, ценится в японской кухне более высоко, чем само приготовление. Излюбленное блюдо праздничного японского стола -- это сырая рыба, причем именно тот вид ее, который наиболее вкусен в данное время года или именно в данном месте. Каждое блюдо славится натуральными прелестями продукта, и подано оно должно быть именно в лучшую для данного продукта пору.

Васаби, или японский хрен, который смешивается с соевым соусом и подается к сырой рыбе, как бы служит ретушью. Не уничтожая присущий рыбе вкус, он лишь подчеркивает его. Пример подобной комбинации - суси, рисовый шарик, на который накладывается ломтик сырой рыбы, проложенный хреном. Здесь вкус сырой рыбы оттеняется как пресностью риса, так и остротой васаби.
Универсальной приправой в японских кушаньях служит адзи-но-мото. Слово это буквально означает "корень вкуса".
Назначение адзи-но-мото -- усиливать присущие продуктам вкусовые особенности. Если, скажем, бросить щепотку этого белого порошка в куриный бульон, он будет казаться более наваристым, то есть более "куриным". Морковь подобным же образом будет казаться более "морковистой", фасоль -- более "фасолистой", а квашеная редька станет еще более ядреной.

**
Мерилами красоты у японцев служат четыре понятия, три из которых (саби, ваби, сибуй) уходят корнями в древнюю религию синто, а четвертое (югэн) навеяно буддийской философией. Попробуем же разобраться в содержании каждого из этих терминов.
Слово первое - "саби". Красота и естественность для японцев – понятия тождественные. Все, что неестественно, не может быть красивым. Но ощущение естественности можно усилить добавлением особых качеств. Считается, что время способствует выявлению сущности вещей. Поэтому японцы видят особое очарование в следах возраста. Их привлекает потемневший цвет старого дерева, замшелый камень в саду или даже обтрепанность – следы многих рук, прикасавшихся к краю картины.

Если такой элемент красоты, как саби, воплощает связь между искусством и природой, то за вторым словом - "ваби" -- виден мост между искусством и повседневной жизнью. Понятие "ваби", подчеркивают японцы, очень трудно объяснить словами. Его надо почувствовать.
Ваби - это отсутствие чего-либо вычурного, броского, нарочитого, то есть в представлении японцев вульгарного. Ваби - это прелесть обыденного, мудрая воздержанность, красота простоты.

Если спросить японца, что такое сибуй, он ответит: то, что человек с хорошим вкусом назовет красивым. Сибуй, таким образом, означает окончательный приговор в оценке красоты. На протяжении столетий японцы развили в себе способность распознавать и воссоздавать качества, определяемые словом "сибуй", почти инстинктивно. В буквальном смысле слова сибуй означает терпкий, вяжущий. Произошло оно от названия повидла, которое приготовляют из хурмы.
Сибуй - это красота простоты плюс красота естественности.

...Ив Монтан, например, обладает этим качеством, ибо ему присуща грубая, мужественная красота, а вот Ален Делон - нет. Из японских же киноактеров понятию "сибуй" больше всего соответствует Тосиро Мифуне, в то время как кумир школьниц Юдзо Каяма, исполняющий под гитару песенки собственного сочинения, вовсе не сибуй, потому что слишком смазлив. Слово "сибуй" воплощено в терпком вкусе зеленого чая, в тонком, неопределенном аромате хороших духов.
Сибуй - это первородное несовершенство в сочетании с трезвой сдержанностью. Все искусственное, вычурное несовместимо с этим понятием.

Понятия "ваби", "саби" или "сибуй" коренятся в умении смотреть на вещи как на существа одушевленные. Если мастер смотрит на материал не как властелин на раба, а как мужчина на женщину, от которой он хотел бы иметь ребенка, похожего на себя, - в этом отзвук древней религии синто.

Радоваться или грустить по поводу перемен, которые несет с собой время, присуще всем народам. Но увидеть в недолговечности источник красоты сумели, пожалуй, лишь японцы. Не случайно своим национальным цветком они избрали именно сакуру.

Долгожданная пора пробуждения природы начинается здесь внезапной и буйной вспышкой цветения вишни. Ее розовые соцветия волнуют и восхищают японцев не только своим множеством, но и своей недолговечностью. Лепестки сакуры не знают увядания. Весело кружась, они летят к земле от легчайшего дуновения ветра. Они предпочитают опасть еще совсем свежими, чем хоть сколько-нибудь поступиться своей красотой.

Поэтизация изменчивости, недолговечности связана со взглядом буддийской секты дзэн, оставившей глубокий след в японской культуре. Смысл учения Будды, проповедует дзэн, настолько глубок, что его нельзя выразить словами. Его можно постигнуть не разумом, а интуицией; не через изучение священных текстов, а через некое внезапное озарение. Причем к таким моментам чаще всего ведет созерцание природы в ее бесконечном изменении, умение всегда находить согласие с окружающей средой, видеть величие мелочей жизни.

Чаще намекать, чем декларировать, - вот принцип, который делает японское искусство искусством подтекста. Художник умышленно оставляет в своем произведении некое свободное пространство, предоставляя каждому человеку по-своему заполнять его собственным воображением.

У японских живописцев есть крылатое выражение: "Пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть". У актеров издавна существует заповедь: "Если хочешь выразить свои чувства полностью, раскрой себя на восемь десятых".
Японское искусство взяло на себя задачу быть красноречивым на языке недомолвок. И подобно тому как японец воспринимает иероглиф не просто как несколько штрихов кистью, а как некую идею, он умеет видеть на картине неизмеримо больше того, что на ней изображено. Дождь в бамбуковой роще, ива у водопада -- любая тема, дополненная фантазией зрителя, становится для него окном в бесконечное разнообразие и вечную изменчивость мира.
Югэн, или прелесть недосказанности, - это та красота, которая скромно лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность. Ее может вовсе не заметить человек, лишенный вкуса или душевного покоя. [*по-хорошему непонятно]

Считая завершенность несовместимой с вечным движением жизни, японское искусство на том же основании отрицает и симметрию.

Таков жанр сумие - словно проступающие сквозь туман картины, сделанные черной тушью на мокрой бумаге, живопись намеков и недомолвок.
Таковы хайку - стихотворения из единственной фразы, из одного поэтического образа. Эта предельно сжатая форма способна нести в себе поистине бездонный подтекст. Отождествляя себя с одним из четырех времен года, поэт стремится не только воспеть свежесть летнего утра в капле росы, но и вложить в эту каплю нечто от самого себя, давая фантазии читателя толчок, чтобы ощутить и пережить это настроение по-своему. Таков театр Ноо, где все пьесы играются на фоне одной и той же декорации в виде одинокой сосны и где каждое движение актера строго предписано и стилизовано.

Наивысшим проявлением понятия "югэн" можно считать поэму из камня и песка, именуемую философским садом. Мастер чайной церемонии Соами создал его в монастыре Реанзи в Киото за четыре столетия до того, как современные художники открыли язык абстрактного искусства иными путями.

Всеволод Овчинников. «Ветка сакуры»

Thursday, April 19, 2007

теория о Японии

...Ниппон (как раз это слово и утвердилось официальным названием японского государства вместо древнего имени Ямато).

...священная книга синто, которая называется кодзики (что значит летопись).
В сущности, синто - это обожествление природы, рожденное восхищением ею.
Именно синтоистская вера воспитала в японцах чуткость к природе, умение наслаждаться ее бесконечной переменчивостью, радоваться ее многоликой красоте.
Синто не требует от верующего ежедневных молитв - достаточно лишь присутствия на храмовых праздниках и приношений за исполнение обрядов. В быту же исповедующие синто проявляют себя лишь религиозным отношением к чистоте. Поскольку грязь отождествляется у них со злом, очищение служит основой всех обрядов. Присущее японцам чувство общности с природой, а также чистоплотность имеют, стало быть, очень глубокие корни.

...внезапно налетевшим тайфуном, который получил в японской истории название
Божественного ветра - Камикадзе.

**
Среди даров, присланных правителем Кореи в 552 году, в Японию впервые попали изображения Будды. Буддийские сутры стали для японцев первыми учебниками иероглифической письменности; книгами, которые приобщали их к древнейшим цивилизациям Востока.
Новая религия требовала углубленного изучения чрезвычайно сложных текстов. Именно этим занимались в ту пору многие выдающиеся умы Индии и Китая. Однако сама по себе грамотность была для японцев делом новым. Лишь немногие из них могли в ту пору посвятить себя изучению философской стороны буддизма с его теорией круга причинности, утверждающей, что день сегодняшний является следствием дня вчерашнего и причиной дня завтрашнего; с его концепцией перевоплощения душ (если человек несчастлив, стало быть, он расплачивается за грехи, совершенные в своем предыдущем существовании).

Буддизм прижился на японской земле как религия знати, в то время как синто оставался религией простолюдинов. Сказания синто были куда понятнее народу, чем буддизм с его туманными рассуждениями о круге причинности и переселении души. Средний японец воспринял лишь поверхностный слой буддийской философии, прежде всего идею непостоянства и недолговечности всего сущего (стихийные бедствия, которым подвержена островная страна, способствовали подобному мировоззрению).
Синто и буддизм - трудно представить себе более разительный контраст. С одной стороны, примитивный языческий культ обожествления природы и почитания предков; с другой - вполне сложившееся вероучение с глубокой философией. Казалось бы, между ними неизбежна непримиримейшая борьба, в которой чужеродная сила либо должна целиком подавить местную, либо, наоборот, быть отвергнутой именно вследствие своей сложности.
Не случилось, однако, ни того, ни другого. Япония, как ни парадоксально, распахнула свои двери перед буддизмом. Две столь несхожие религии мирно ужились и продолжают сосуществовать. Проповедники буддизма сумели поладить с восемью миллионами местных святых, объявив их воплощениями Будды. А для синто, который одушевляет и наделяет святостью все, что есть в природе, было еще легче назвать Будду одним из бесчисленных проявлений вездесущего божества.
Вместо религиозных войн, взаимных проклятий и обвинений в ереси сложилось нечто похожее на союз двух религий. У сельских общин вошло в традицию строить синтоистские и буддийские храмы в одном и том же месте - считалось, что боги синто надежнее всего защитят Будду от местных злых духов.
Подобное соседство приводит в недоумение, а то и вовсе сбивает с толку иностранных туристов: какую же религию в конце концов предпочитают японцы и как отличить синтоистский храм от буддийского?
Внешние приметы перечислить нетрудно. Для синтоистского храма главная из них - торий; для буддийского - статуи. Подобно тому как в мусульманских мечетях не увидишь ничего, кроме орнаментов, в храмах синто нет изображений Аматерасу. Про легенду о ней напоминает лишь символический насест для петуха. Буддизм же впервые возвеличил в Японии искусство скульптуры.

Дорога к синтоистскому храму всегда усыпана мелким щебнем, в котором вязнет нога.
...столь неудобный для пешехода грунт имеет свое религиозное значение. Заставляя человека волей-неволей думать лишь о том, что у него под ногами, щебень этот как бы изгоняет из сознания верующего все прочие мысли, готовит его к общению с божеством. К буддийскому же храму обычно ведут извилистые дорожки из плоских каменных плит.

Синто оставил за собой все радостные события в человеческой жизни, уступив буддизму события печальные. Если рождение ребенка или свадьба отмечаются синтоистскими церемониями, то похороны и поминание предков проводятся по буддийским обрядам.
Новорожденного японца первым делом несут в синтоистский храм, чтобы представить его местному божеству. По истечении определенного срока, когда считается, что опасность детской смертности уже миновала, ребенка снова приводят туда уже как существо, окончательно вступившее в жизнь. Обряд этот сохранился до наших дней как праздник "Семь-пять-три". 15 ноября каждого года семилетних, пятилетних и трехлетних детей всей Японии наряжают как кукол в яркие кимоно (девочкам к тому же румянят щеки и делают высокие старинные прически) и дарят им леденцы в виде стрел, символизирующих долгую жизнь.

События и ритуалы, связанные со смертью, - это, так сказать, компетенция буддизма. Похороны, поминки, уход за кладбищами - вот источники дохода для буддийских храмов, если не считать платы, которую они взимают с экскурсантов, и случайные приношения.
Единственный народный праздник, связанный с буддизмом, это бон – день поминовения усопших. Его отмечают в середине лета, на седьмое полнолуние, причем отмечают весело, чтобы порадовать предков, духи которых, по преданию, возвращаются тогда на побывку к родственникам. Существует обычай поминать каждого умершего свечкой, которую пускают в плавучем бумажном фонарике вниз по течению реки. [см. подробнее]

...все обиходные молитвы сводятся к трем фразам:
- Да минуют болезни.
- Да сохранится покой в семье.
- Да будет удача в делах.

Всеволод Овчинников. «Ветка сакуры»

Wednesday, April 18, 2007

Моэм. "Луна и грош". цитаты

Не помню, какой мудрец советовал людям во имя душевного равновесия дважды в день проделывать то, что им неприятно; лично я в точности выполняю это предписание, ибо каждый день встаю и каждый день ложусь в постель.

**
Поистине это душеспасительная епитимья - размышлять об огромном количестве книг, вышедших в свет, о сладостных надеждах, которые возлагают на них авторы, и о судьбе, ожидающей эти книги. Много ли шансов у отдельной книги пробить себе дорогу в этой сутолоке? А если ей даже сужден успех, то ведь ненадолго. Один бог знает, какое страдание перенес автор, какой горький опыт остался у него за плечами, какие сердечные боли терзали его, и все лишь для того, чтобы его книга часок-другой поразвлекла случайного читателя или помогла ему разогнать дорожную скуку. А ведь если судить по рецензиям, многие из этих книг превосходно написаны, авторами вложено в них немало мыслей, а некоторые - плод неустанного труда целой жизни. Из всего этого я делаю вывод, что удовлетворения писатель должен искать только в самой работе и в освобождении от груза своих мыслей, оставаясь равнодушным ко всему привходящему - к хуле и хвале, к успеху и провалу.
[* - но ведь все хотят говорить, писать – слушать и читать некому. Повальная графомания! Может, многим "писателям" просто не стоит писать?]

**
Их разговор я находил блистательным и с удивлением слушал, как они поносили любого собрата по перу, едва только он повернется к ним спиной. Преимущество людей артистического склада заключается в том, что друзья дают им повод для насмешек не только своим внешним видом или характером, но и своими трудами.
[* - а, так это общая черта "собратьев по перу"! Намедни у Бунина тоже отметила]

**
В ту пору я еще не знал, что главный недостаток женщин - страсть обсуждать свои личные дела со всяким, кто согласен слушать.
[* - вот уж ерунда! стремление найти свободные уши никакого отношения к полу не имеет]

**
По теперешнему виду миссис Стрикленд можно было предположить, что в молодости она была очень хороша собой, чего на самом деле никогда не было.

**
Только поэт или святой способен поливать асфальтовую мостовую в наивной вере, что за ней зацветут лилии и вознаградят его труды.

**
Она скрывала свои мучения, так как сумела понять, что людям докучают вечные рассказы о несчастьях, и вида страданий они тоже стараются избегать.

**
Неправда, что страдания облагораживают характер, иногда это удается счастью, но страдания в большинстве случаев делают человека мелочным и мстительным.
[*...а их отсутствие - самодовольным и равнодушным]

**
Любовь - это забота и нежность, а Стрикленд не знал нежности ни к себе, ни к другим; в любви есть милосердие, желание защитить любимое существо, стремление сделать добро, обрадовать, - если это и не самоотречение, то, во всяком случае, удивительно хорошо замаскированный эгоизм, - но есть в ней и некоторая робость.

**
...нет жестокости более страшной, чем жестокость женщины к мужчине, который любит ее, но которого она не любит; в ней не остается больше ни доброты, ни терпимости, одно только безумное раздражение.

**
Я всегда побаивался выступать в качестве поборника нравственности, ибо в этой роли обязательно становишься самодовольным, а человеку, не лишенному чувства юмора, это не совсем приятно.

**
Препротивный победитель, он был симпатичным побежденным. Те, кто считает, что характер человека всего отчетливее проступает в игре, могут сделать отсюда довольно тонкие выводы.

**
- Жизнь груба и жестока. Никто не знает, зачем мы здесь и куда мы уйдем. Смирение подобает нам. Мы должны ценить красоту покоя. Должны идти по жизни смиренно и тихо, чтобы судьба не заметила нас. И любви мы должны искать у простых, немудрящих людей. Их неведение лучше, чем все наше знание. Нам надо жить тихо, довольствоваться скромным своим уголком, быть кроткими и добрыми, как они. Вот и вся мудрость жизни.

**
Я впал в риторику, потому что и Стрев был риторичен. (Кто не знает, что в волнении человек выражается, словно герой романа. [* - О'Генри писал об этом в рассказе "Попробовали - убедились".] Он пытался выразить чувства, ранее ему незнакомые, не смог втиснуть их в будничные слова и уподобился мистику, который тщится описать несказанное. Одно только стало мне ясно из его речей: люди говорят о красоте беззаботно, они употребляют это слово так небрежно, что оно теряет свою силу, и предмет, который оно должно осмыслить, деля свое имя с тысячью пошлых понятий, оказывается лишенным своего величия. Словом "прекрасное" люди обозначают платье, собаку, проповедь, а очутившись лицом к лицу с Прекрасным, не умеют его распознать. Они стараются фальшивым пафосом прикрыть свои ничтожные мысли, и это притупляет их восприимчивость. Подобно шарлатану, фальсифицирующему тот подъем духа, который он некогда чувствовал в себе, они злоупотребляют своими душевными силами и утрачивают их.

**
Для того чтобы почувствовать романтику, надо, вероятно, быть немного актером и уметь, отрешившись от самого себя, наблюдать за своими действиями с глубокой заинтересованностью, но в то же время как бы и со стороны.

**
Острил он грубо. Он иногда заставлял собеседника смеяться тем, что говорил правду, но этот вид юмора действителен только в силу своей необычности: если бы мы чаще слышали правду, никто бы не смеялся.

**
Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им следовало родиться. Случайность забросила их в тот или иной край, но они всю жизнь мучаются тоской по неведомой отчизне. Они чужие в родных местах, и тенистые аллеи, знакомые им с детства, равно как и людные улицы, на которых они играли, остаются для них лишь станцией на пути. Чужаками живут они среди родичей; чужаками остаются в родных краях. Может быть, эта отчужденность и толкает их вдаль, на поиски чего-то постоянного, чего-то, что сможет привязать их к себе. Может быть, какой-то глубоко скрытый атавизм гонит этих вечных странников в края, оставленные их предками давно-давно, в доисторические времена. Случается, что человек вдруг ступает на ту землю, к которой он привязан таинственными узами. Вот наконец дом, который он искал, его тянет осесть среди природы, ранее им не виданной, среди людей, ранее не знаемых, с такой силой, точно это и есть его отчизна. Здесь, и только здесь, он находит покой.
...Разве делать то, к чему у тебя лежит душа, жить так, как ты хочешь жить, и не знать внутреннего разлада - значит исковеркать себе жизнь? И такое ли уж это счастье быть видным хирургом, зарабатывать десять тысяч фунтов в год и иметь красавицу жену? Мне думается, все определяется тем, чего ищешь в жизни, и еще тем, что ты спрашиваешь с себя и с других.

**
...человек не то, чем он хочет быть, но то, чем не может не быть.

**
Каждый из нас одинок в этом мире. Каждый заключен в медной башне и может общаться со своими собратьями лишь через посредство знаков. Но знаки не одни для всех, а потому их смысл темен и неверен. Мы отчаянно стремимся поделиться с другими сокровищами нашего сердца, но они не знают, как принять их, и потому мы одиноко бредем по жизни, бок о бок со своими спутниками, но не заодно с ними, не понимая их и не понятые ими. Мы похожи на людей, что живут в чужой стране, почти не зная ее языка; им хочется высказать много прекрасных, глубоких мыслей, но они обречены произносить лишь штампованные фразы из разговорника. В мозгу их бурлят идеи одна интересней другой, а сказать эти люди могут разве что: "Тетушка нашего садовника позабыла дома свой зонтик".

Сомерсет Моэм. "Луна и грош"

Tuesday, April 17, 2007

Моэм. "Пироги и пиво, или Скелет в шкафу"

Дело в том, что я обладаю незавидной способностью сознавать свою собственную нелепость и нахожу в себе много достойного осмеяния. Думаю, именно поэтому (если верить всему, что я часто о себе слышу и читаю) я вижу людей в не столь лестном свете, как многие авторы, таким злополучным свойством не обладающие. Ведь все образы, которые мы создаем, - это лишь копии с нас самих.

**
Я заметил, что, когда кто-нибудь звонит вам по телефону и, не застав вас дома, просит передать, чтобы вы немедленно, как только придете, позвонили ему по важному делу, дело это обычно оказывается важным не столько для вас, сколько для него. В тех случаях, когда речь идет о том, чтобы сделать вам подарок или оказать услугу, большинство людей способно взять себя в руки и не проявлять чрезмерного нетерпения.

**
Если на то пошло, мне вообще не нравились ни мое имя, ни моя фамилия, и я проводил много времени, придумывая новые, более подходящие.

**
Прекрасное - это экстаз: оно так же просто, как голод. О нем, в сущности, ничего не расскажешь. Оно - как аромат розы: его можно понюхать, и все.
Математик, который, посмотрев "Федру", спросил: "Qu'est ce que ca prouve?" [А что это доказывает? (фр.)] - был не таким уж дураком, как обычно считают.
Прекрасное - это тупик. Это горная вершина, достигнув которой дальше идти некуда.

**
По зрелом размышлении я пришел к выводу, что причина всеобщих рукоплесканий, скрашивающих последние годы писателя, который превысил обычную продолжительность человеческой жизни, на самом деле в том, что интеллигентные люди после тридцати лет вовсе ничего не читают. И по мере того, как они стареют, книги, прочитанные ими в молодости, окрашиваются радужными воспоминаниями того времени, и с каждым годом их автору приписываются все большие достоинства. Он, конечно, должен продолжать писать, чтобы не быть забытым публикой. Он не должен думать, что достаточно написать один-два шедевра; он должен подвести под них пьедестал из сорока - пятидесяти книг, не представляющих особого интереса. На это нужно время. Производительность писателя должна быть такой, чтобы оглушить читателя массой, если уж нельзя удержать его интерес качеством.

**
...я давно привык к людям, которых мои шутки не смешат. Нередко мне приходит в голову, что самый чистый тип художника - это юморист, который один смеется собственным шуткам.

**
...помню звуки наших шагов, казавшиеся такими громкими на пустынных улицах...

**
... ничто так не пробуждает воспоминания, как запах.

**
...придерживаться своих принципов за счет чужих удобств не так уж трудно.

**
Разве не считается, что стиль – это искусство молчания?

**
...я всегда стесняюсь встречаться с людьми, которых долгое время не видел.

**
Что бы ни лежало у него на сердце - тревожные мысли, скорбь о смерти друга, безответная любовь, уязвленное самолюбие, гнев на измену человека, к которому он был добр, короче – какое бы чувство или какая бы мысль его ни смущали - ему достаточно лишь записать это чувство или эту мысль черным по белому, использовать как тему рассказа или как украшение очерка, чтобы о них забыть. Писатель - единственный на свете свободный человек.

Сомерсет Моэм. "Пироги и пиво, или Скелет в шкафу"

Monday, April 16, 2007

90% чего угодно - полное барахло / 90% of Everything Is Crud

Когда-то давно наткнулась в чьем-то ЖЖ на упоминание так называемого закона Старджона: «90 % чего угодно – дерьмо». Поразилась лаконичности и универсальности; однако подробностей ни об авторе, ни о высказывании тогда не нашла.

"Более девяноста процентов всей научной фантастики - это хлам. Это пример проявления закона Старджона: девяносто процентов чего угодно - полное барахло. Это наверняка верно для всех видов искусства: взгляните вокруг себя. Пьесы, кинокартины, поэзия, музыка, скульптура, живопись, литература - почти все это хлам.
И это всегда было верно. На каждого Бетховена, или Микеланджело, или Рембрандта были, по крайней мере, дюжина соперников, которые работали достаточно хорошо, чтобы зарабатывать на жизнь, но чья работа не выдержала испытания временем."
(Роберт Хайнлайн. Как стать фантастом)

Недавно обнаружила статью в Wikipedia, где среди прочего упоминается и этот закон.
Там же сказано, что процентное соотношение «дерьма» может варьироваться – от 90 до 94 и даже 98 %. Изредка фразу завершает оптимистичная вторая часть: «... но ради оставшихся 10 % стоит умереть».
10 - что-то чересчур оптимистично; в этом случае, думаю, уместны те самые 98 % против 2 %.

по-хорошему непонятно/ Sergey Dovlatov, on positive vagueness

Вы говорите: «Когда что-то сочиняю, то более всего полагаюсь на неопределенность того, о чем пишу». Мне это очень знакомо, и я даже думаю, что так и должно быть, тем более, что Лев Толстой – единственная удавшаяся попытка «сказать всё до конца».
При том, что, согласитесь, ощущаемая Вами неопределенность при писании всё-таки не отменяет какого-то физиологического понимания: вот эта неопределенность мне удалась, а вот эта неопределенность никуда не годится.
Вообще, мне кажется, литература живет в каком-то очень узком пространстве между растерянностью и ясностью: когда всё неясно, то писать, вроде бы, нечего, а когда что-то становится ясно, то писать, вроде бы, уже и незачем. Так что, атмосфера для писания – это что-то вроде полу-ясности, неопределённости, о которой Вы говорите. У меня был знакомый, у которого высшая литературная похвала звучала так: «Увлекательно и по-хорошему непонятно».

С. Довлатов. Из письма. // «Юность», №5 1993

Saturday, April 14, 2007

Моэм: "...ничего не меняется" и "Подводя итоги"

Plus ca change, plus c'est la meme chose.
[Все течет, ничего не меняется (фр.).]

Эпиграф к «Тогда и теперь» Моэма

**
Доброта - защитная реакция юмора на трагическую бессмысленность судьбы.

(источник неясен)

**
Для выработки характера необходимо минимум два раза в день совершать героическое усилие. Именно это я и делаю: каждое утро встаю, и каждый вечер ложусь спать.

**
...самое характерное в людях – непоследовательность. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел цельную личность.

**
Я знал, что страдание не облагораживает: оно портит человека. Под действием его люди становятся себялюбивыми, подленькими, мелочными, подозрительными.

**
Почти все люди обожают говорить о себе, и мешает им только то обстоятельство, что другие их не хотят слушать. [//Кундера про борьбу за свободные уши].
Сдержанность – искусственное качество, которое развивается у большинства из нас в результате несчастных осечек.

Моэм. Подводя итоги

Friday, April 13, 2007

люди не уступали ей дороги...

Это был ее давний опыт: люди не уступали ей дороги. Она знала это, воспринимала это как свой злосчастный удел и часто пыталась сломить его: тщилась собраться с духом, идти смело вперед, не сходить со своего пути и принудить посторониться встречного, но из этого ничего не получалось. В этой ежедневной банальной пробе сил именно она всегда оказывалась побежденной. Однажды навстречу ей шел ребенок лет семи. Аньес попыталась не уступить ему дороги, однако, коль скоро она не хотела столкнуться с ним, ей ничего в конце концов не осталось, как посторониться.

...В эту минуту прохожий, шедший навстречу ей, обвел ее ненавидящим взглядом и хлопнул себя рукою по лбу: на языке жестов всех стран это означает, что человека считают дураком, чокнутым или слабоумным. Аньес поймала этот взгляд, эту ненависть, и ее обуяло бешенство. Она остановилась. Ей хотелось броситься на этого человека. Ударить его. Но она не смогла, толпа уносила ее все дальше, кто-то врезался в нее, ибо на тротуаре нельзя было стоять на месте долее секунды-другой.
Поневоле она двинулась дальше, но не переставала думать об этом человеке: они оба шли под один и тот же грохот, но, несмотря на это, он счел необходимым дать ей понять, что у нее нет никакого повода, а возможно, и никакого права затыкать уши. Этот человек призывал ее к порядку, который она нарушила своим жестом. Это было само равенство, которое от его лица делало ей выговор, не допуская, чтобы некий индивид отказывался принять то, что должны принимать все. Это само равенство запрещало ей быть в разладе с миром, в котором мы все живем.
Желание убить этого человека не было всего лишь мимолетной реакцией. Хотя непосредственное возмущение и прошло, это желание в ней осталось, разве что к нему прибавилось удивление, что она способна на такую ненависть. Образ человека, хлопнувшего себя по лбу, плавал у нее внутри, как наполненная ядом рыба, которую невозможно извлечь и которая исподволь разлагается.

...Воспоминание об отце стало освобождать ее от ненависти, которой она только что была переполнена. Ядовитый образ мужчины, хлопнувшего себя по лбу, постепенно исчезал, и в голове все настойчивее звучала фраза: я не могу их ненавидеть, потому что я не связана с ними; у меня с ними нет ничего общего.
Милан Кундера. "Бессмертие"

Wednesday, April 11, 2007

Из романа «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф/Virginia Woolf

…Она чувствует себя бесконечно юной; одновременно невыразимо древней. Она как нож все проходит насквозь; одновременно она вовне, наблюдает.

**
…Единственный дар ее - чувствовать, почти угадывать людей, думала она, идя дальше….
Но подумаешь, мало ли кто что помнит; а любит она - вот то, что здесь, сейчас, перед глазами; и какая толстуха в пролетке. И разве важно, спрашивала она себя, приближаясь к Бонд-стрит, разве важно, что когда-то существование ее прекратится; все это останется, а ее уже не будет, нигде. Разве это обидно? Или наоборот - даже утешительно думать, что смерть означает совершенный конец; но каким-то образом, на лондонских улицах, в мчащемся гуле она останется, и Питер останется, они будут жить друг в друге, ведь часть ее - она убеждена - есть в родных деревьях; в доме-уроде, стоящем там, среди них, разбросанном и разваленном, в людях, которых она никогда не встречала, и она туманом лежит меж самыми близкими, и они поднимают ее на ветвях, как деревья, она видела, на ветвях поднимают туман, но как далеко-далеко растекается ее жизнь, она сама.

**
…Когда любишь - делаешься такой одинокой…

**
…Утешение старости, думал Питер Уолш, выходя из Риджентс-Парка со шляпой в руке, в том-то и состоит: страсти в нас ничуть не слабеют, но обретаешь - наконец-то! - способность, в которой самая изюминка и есть - способность овладеть пережитым, ухватить его и медленно, медленно поворачивать на свету.

**
…И все равно - подумать только - день сменяется днем; среда, четверг, пятница, суббота; и можно проснуться утром; увидеть небо; пройтись по парку; встретить Хью Уитбреда; потом вдруг является Питер; и эти розы; разве еще не довольно? И как немыслима, невообразима смерть! И все кончится; и никто, никто в целом свете не будет знать, как она все это любила; и каждый миг...

**
…И вот, на Шафтсбери-авеню, в автобусе она сказала: она чувствует, что она - всюду, сразу всюду. Не тут-тут-тут (она ткнула кулачком в спинку автобусного кресла), а всюду. Она помахала рукой вдоль Шафтсбери-авеню. Она - в этом во всем. И чтобы узнать ее или там кого-то еще, надо свести знакомство кой с какими людьми, которые ее дополняют; и даже узнать кой-какие места. Она в странном родстве с людьми, с которыми в жизни не перемолвилась словом, то вдруг с женщиной просто на улице, то вдруг с приказчиком, или вдруг с деревом, или с конюшней. И вылилось это в трансцендентальную теорию, которая, при Клариссином страхе смерти, позволяла ей верить - или она только так говорила, будто верит (при ее-то скептицизме), что раз очевидное, видимое в нас до того зыбко в сравнении с невидимым, которое со стольким со всем еще связано - невидимое это и остается, возможно, в другом человеке каком-нибудь, в месте каком-нибудь, доме каком-нибудь, когда мы умрем. Быть может - быть может.

**
…А еще (она как раз сегодня утром почувствовала) этот ужас; надо сладить со всем, с жизнью, которую тебе вручили родители, вытерпеть, прожить ее до конца, спокойно пройти - а ты ни за что не сможешь; в глубине души у нее был этот страх; даже теперь, очень часто, не сиди рядом Ричард со своей газетой, и она не могла бы затихнуть, как птица на жердочке, чтоб потом с невыразимым облегчением вспорхнуть, встрепенуться, засуетиться, - она бы погибла. Она-то спаслась. А тот молодой человек покончил с собой.
(Virginia Woolf)

Tuesday, April 10, 2007

Из романа "Часы" / Michael Cunningham

Майкл Каннинхем (Michael Cunningham) «Часы» (The Hours)

**
…Эти две юные девушки, стоящие возле нее, это двадцатилетние (если не моложе) пышущие здоровьем, расслабленно падающие друг на друга девушки с яркими дешевыми рюкзачками постепенно превратятся в двух теток, потом в высохших, или наоборот, раздобревших старушек; кладбища, где их похоронят, обратятся в руины, зарастут бурьяном, в котором по ночам будут рыскать бездомные собаки; и даже тогда, когда от этих девушек не останется ничего, кроме нескольких серебряных пломб глубоко под землей, женщина из трейлера, будь то Мерил Стрип, Ванесса Редгрейв или даже Сьюзен Сарандон, не потеряет известности.

**
…Казалось, это было началом счастья, и Клариссу до сих пор – больше, чем через 30 лет, - поражает, что так оно и было, что этот поцелуй, прогулка, предвосхищение ужина и книги и были ее единственным опытом счастья. Ужин давно забыт, Лессинг затмили другие писательницы и писатели, и даже секс, когда они с Ричардом достигли той стадии, получился пылким, но неуклюжим и неудовлетворяющим, скорее благодушным, чем страстным. Действительно незамутненным в Клариссиной памяти и через три с лишним десятилетия остается поцелуй в сумерках на полоске мертвой травы и прогулка вокруг пруда под аккомпанемент комариного звона. В этом было какое-то ни с чем не сравнимое совершенство, отчасти связанное с тем, что, казалось, оно обещало большее. Теперь она знает, что это и было мгновением счастья. Единственным опытом счастья в ее жизни.

**
… Кажется, это было только что: две юные сестрицы обнимаются, тянутся друг к другу губами, и вдруг, буквально через миг две замужние женщины стоят на газоне перед группкой детей…

**
А в библиотеках, так же как и парках, невозможно уединиться…

**
… Мы живем свою жизнь, делаем то, что делаем, а потом спим – все довольно просто на самом деле. Одни прыгают из окна, одни топятся или принимают снотворное; другие – такое бывает несколько чаще – гибнут в результате несчастных случаев; и, наконец, большинство, подавляющее большинство из нас медленно пожирается какой-нибудь болезнью или – если очень повезет – самим временем. А в качестве утешения нам дается час там, час тут, когда, вопреки всем обстоятельствам и недобрым предчувствиям, наша жизнь раскрывается и дарит нам всё, о чем мы мечтали, но каждый, кроме разве что маленьких детей (а может быть, и они не исключение), знает, что за этими часами обязательно придут другие, гораздо более горькие и суровые. И тем не менее, мы любим этот город, это утро; мы – постоянно – надеемся на лучшее…

Friday, April 06, 2007

Бунин. "Окаянные дни"

Перистые облака, порою солнце, синие клоки луж...

**
- Вставай, подымайся, рабочий народ!
Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские.
Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Cave furem». На эти лица ничего не надо ставить, и без всякого клейма всё видно.

**
- ...Татары, говорят, двести лет нами владели, а ведь тогда разве такой жидкий народ был?

**
- Я теперь всеми силами избегаю выходить без особой нужды на улицу. И совсем не из страха, что кто-нибудь даст по шее, а из страха видеть теперешние уличные лица.

...На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем.

**
- Луначарский после переворота недели две бегал с вытаращенными глазами: да нет, вы только подумайте, ведь мы только демонстрацию хотели произвести, и вдруг такой неожиданный успех!

**
...почта русская кончилась, ...когда появился «министр почт и телеграфов»... Тогда же появился впервые и «министр труда» – и тогда же вся Россия бросила работать. // (* - Филипп Филиппыч Булгакова!)

**
Ах, эти сны про смерть! Какое вообще громадное место занимает смерть в нашем и без того крохотном существовании!

**
«Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой..» Как любил рычать это Горький! А и сон-то весь только в том, чтобы проломить голову фабриканту, вывернуть его карманы и стать стервой еще худшей, чем этот фабрикант.

**
Народ сам сказал про себя: «из нас, как из дерева, - и дубина, и икона», - в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает.

**
Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны.

**
- А эти коммунисты, какие постели ограбляют, одна последняя сволочь. Его самогоном надуют, дадут папирос, - он отца родного угробит!

**
Возвращались по темному городу; в улицах, полных сумраком, не так, как днем или при свете, а гораздо явственнее сыплется стук шагов.

**
Призывы, в чисто русском духе:
- Вперед, родные, не считайте трупы!

**
Это называется, по Блокам, «народ объят музыкой революции – слушайте, слушайте музыку революции!»

**
Но в том-то и сатанинская сила их, что они сумели перешагнуть все пределы, все границы дозволенного, сделали всякое изумление, всякий возмущенный крик наивным, дурацким.

Monday, April 02, 2007

банально, но всегда ново/Конфуций

Конфуций («Суждения и беседы», глава 9 «Цзы хань», 16):
«Стоя на берегу реки, учитель сказал: «Все течёт так же [как вода]. Время бежит не останавливаясь».

Sunday, April 01, 2007

Кундера: Нам всем нужно, чтобы на нас кто-то смотрел.

Нам всем нужно, чтобы на нас кто-то смотрел. Нас можно было бы разделить на четыре категории согласно тому, под какого рода взглядом мы хотим жить.

Первая категория мечтает о взгляде бесконечного множества анонимных глаз, иными словами - о взгляде публики. Это случай немецкого певца, американской актрисы, а также редактора с большой бородой. Он привык к своим читателям, и когда однажды русские закрыли его еженедельник, у него возникло ощущение, будто он очутился во стократно разреженном воздухе. Никто не мог заменить ему взгляд незнакомых глаз. Ему казалось, он задохнется. Но в один прекрасный день он понял, что на каждом шагу его преследует полиция, что прослушивают его телефонные разговоры и даже тайно фотографируют на улице. Анонимные глаза вдруг стали повсюду сопровождать его, и он снова мог дышать! Он был счастлив! Он театрально обращал свои речи к микрофонам в стене. В полиции он обрел утраченную публику.

Вторую категорию составляют те, кому жизненно необходимы взгляды многих знакомых глаз. Это неутомимые устроители коктейлей и ужинов. Они счастливее людей первой категории, ибо те, когда теряют публику, испытывают ощущение, будто в зале их жизни погасли лампы. Почти с каждым из них такое случается раньше или позже. Люди второй категории, напротив, уж каким-никаким нужным взглядом сумеют разжиться всегда. К ним относится Мария-Клод и ее дочь.

Затем существует третья категория: это те, кому нужно быть на глазах любимого человека. Их положение столь же небезопасно, как и положение людей первой категории. Однажды глаза любимого человека закроются, и в зале наступит тьма. К таким людям относятся Тереза и Томаш.

И есть еще четвертая, редчайшая, категория; эти живут под воображаемым взглядом отсутствующих людей. Это мечтатели. Например, Франц. Он ехал к камбоджийским границам исключительно ради Сабины. Автобус трясется по таиландской дороге, а он чувствует, как в него впивается ее долгий взгляд.

Кундера, "Невыносимая легкость бытия"

Кундера о ностальгии и невозможности Одиссеи

Возвращение по-гречески nostos. Algos означает страдание. Стало быть, ностальгия – это страдание, причиненное неутолимой жаждой возвращения.

Он [Одиссей] ждал одного: чтобы наконец они попросили его: «Рассказывай!» Но это слово было единственным, которого они так и не произнесли.

Надо понимать математический парадокс ностальгии: сильнее всего она в ранней молодости, когда объем прожитой жизни совсем незначителен.
Чем сильнее их ностальгия, тем она свободней от воспоминаний.

... тем не менее восхитившая их красота городского пейзажа не была оптическим обманом; растоптанная, униженная, осмеянная, она проглядывала сквозь собственные руины. Взгляд Ирены вновь обратился к противоположному берегу, и она заметила, что большие срубленные деревья расцвели. Срубленные, поваленные, они жили! Неожиданно в эту минуту громкоговоритель исторг оглушительную музыку. Словно от удара дубинкой, Ирена зажала руками уши и зарыдала. Она оплакивала этот мир, что угасал на ее глазах.

... Гигантская незримая метла, изменяющая, искажающая, стирающая пейзажи мира, трудится уже не одно тысячелетие, но ее движения, некогда неспешные, едва уловимые, ускорились настолько, что я спрашиваю себя: мыслима ли нынче «Одиссея»? Уместна ли в нашу эпоху эпопея возвращения? Проснувшись поутру на побережье Итаки, смог бы Одиссей в экстазе услышать музыку Вечного Возвращения, если бы старое оливковое дерево было срублено и ничего окрест он не мог узнать?

...слушая звуки незнакомого языка, каждое слово которого было ему понятно.

"Неведение"

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...