Wednesday, October 31, 2007

Набоков, Кундера, Хаксли, Бердяев: об отвращении к внешней схожести

Они сейчас смотрели друг другу в глаза, и Томаш заметил, как сын, сосредоточивая взгляд, чуть приподнимает левый уголок верхней губы. Эту гримасу он знал по собственному лицу, она появлялась, когда он внимательно разглядывал себя в зеркале, проверяя, хорошо ли выбрит. И сейчас он не мог удержаться от какого-то тошнотворного ощущения, увидев эту гримасу на чужом лице.
Когда родители живут с детьми с их младенчества, они привыкают к такой схожести, она представляется им чем-то банальным и, временами подмечая ее, они могут даже забавляться ею. Но Томаш разговаривал со своим сыном впервые в жизни! И сидеть против собственного искривленного рта было ему непривычно!
Представьте себе: вам ампутировали руку и пересадили ее на другого человека. И вот этот человек сидит против вас и жестикулирует этой рукой под самым вашим носом! Вы смотрели бы на эту руку, как на пугало. И хоть это была бы ваша собственная, столь родная вам рука, вас обуял бы ужас при мысли, что она коснется вас!

Милан Кундера, "Невыносимая лёгкость бытия"

*
Я видал схожих братьев, соутробников... но сходство близнецов испорчено штампом родственности...

Владимир Набоков, «Отчаяние»

*
Проверку собранных генераторов производили восемнадцать схожих как две капли воды курчавых шатенок в зеленой гамма-форме; упаковкой занимались тридцать четыре коротконогих левши из разряда "дельта-минус", а погрузкой в ожидающие тут же грузовики и фургоны - шестьдесят три голубоглазых, льнянокудрых и веснушчатых эпсилон-полукретина.
- И могу вас заверить, - подытожил администратор на выходе из завода, - с нашими рабочими практически никаких хлопот. У нас всегда...
Но Дикарь уже убежал от своих спутников за лавровые деревца, и там его вырвало так, будто не на твердой земле он находился, а в вертоплане, попавшем в болтанку.

Олдос Хаксли, «Дивный новый мир»


*
У меня всегда была мучительная нелюбовь к сходству лиц, к сходству детей и родителей, братьев и сестер. Черты родового сходства мне представлялись противоречащими достоинству человеческой личности.

Николай Бердяев, «Самопознание»

*
upd:
На «Маджестике» ехал англичанин с широким лиловым носом, из Армии Спасения. С ним ехала жена и семь штук их детей, мальчиков и девочек. Все они походили на папу и имели лиловатые широкие носы. Пароходная компания предоставила им отдельный обеденный стол. Это была удивительная и не очень привлекательная картина — папа, мама и семь маленьких пап. Миссис Утроба тоже не сверкала красотой.
Илья Ильф, записные книжки

Friday, October 26, 2007

"Бессмертие". Кундера про имагологов-гуманистов

Сын хотел избежать ошибок отца и потому держался лишь самых элементарных, но несомненных истин. Он никогда не высказывался о палестинцах, Израиле, Октябрьской революции, Кастро и даже о террористах, поскольку знал, что существует граница, за которой убийство уже не убийство, а героизм, и что эту границу он никогда не будет способен определить.

Его девизом было: "Добро есть жизнь". Смыслом его жизни стала борьба против абортов, против эвтаназии и против самоубийств.

...в передаче об эвтаназии Бертран Бертран позволил заснять себя у койки неподвижного больного с удаленным языком, незрячего и терзаемого постоянными болями. Бертран сидел, склонившись над ним, и телекамера показывала, как он вселяет в больного надежду на лучшие дни. В минуту, когда он в третий раз произнес слово "надежда", больной вдруг разъярился и издал протяжный страшный вопль, подобный вою зверя, быка, лошади, слона или всех, вместе взятых; Бертран Бертран испугался: он уже не мог говорить, он лишь изо всех сил пытался удержать на лице улыбку, и камера долго снимала лишь эту застывшую улыбку трясущегося от страха депутата, а рядом с ним, в том же кадре лицо вопящего смертника.
"Бессмертие"

Saturday, October 20, 2007

Набоков, "Пнин" (перев. Ильина)

Не знаю, отмечал ли уже кто-либо, что главная характеристика жизни - это отъединенность? Не облекай нас тонкая пленка плоти, мы бы погибли. Человек существует лишь пока он отделен от своего окружения. Череп - это шлем космического скитальца. Сиди внутри, иначе погибнешь. Смерть - разоблачение, смерть - причащение. Слиться с ландшафтом - дело, может быть, и приятное, однако, тут-то и конец нежному эго.

Веки саднили, не позволяя закрыться глазам. От зрения осталась лишь овальная боль с косыми проколами света; привычные очертания стали питомниками жутких видений.

Дымчатая белка, на удобных калачиках сидевшая перед ним на земле, покусывала косточку персика.

Убитые, забытые, неотмщенные, неподвластные тлению, бессмертные сидели его старинные друзья, расточившись по смутному залу среди людей совсем недавних, вроде мисс Клайд, скромно вернувшейся в первый ряд.

Эрик разрабатывал затейливую идею (скорее всего не ему принадлежащую), состоявшую в том, чтобы заманить наиболее дураковатых и податливых клиентов Центра в психотерапевтическую западню - кружок "снятия напряжения", на манер деревенского сообщества для помощи соседям в стежке одеял, где молодые замужние женщины, объединенные в группы по восемь, расслаблялись в удобной комнате, жизнерадостно и бесцеремонно обращаясь друг к дружке по имени, а доктора сидели к группе лицом, и секретарь помаленьку записывал, и травматические эпизоды всплывали, будто трупы, со дна детства каждой из дам.

"Вся эта психиатрия - ничто иное как разновидность коммунистического микрокосма, - роптал Пнин в своем ответе Шато. - Неужели нельзя оставить людям их личные печали? Спрашивается, не есть ли печаль то единственное на земле, чем человек действительно обладает?"

...он почувствовал вдруг, что этот день, которого он ждал с такой жгучей и страстной жаждой, кончается слишком быстро, - уходит, уходит и через несколько минут уйдет совсем.

Схватить ее, удержать - такую, как есть, с ее жестокостью, пошлостью, с ослепительными голубыми глазами, с ее ничтожной поэзией, с толстыми ногами, с ее нечистой, сухой, убогой, детской душой.

Ведь если люди воссоединяются на Небесах (я в это не верю, но пусть), что же я стану делать, когда ко мне подползет и опутает это ссохшееся, беспомощное, увечное существо - ее душа?

...была привинчена к краю стола точилка для карандашей - весьма утешительное и весьма философское устройство, напевавшее, поедая желтый кончик и сладкую древесину, "тикондерога-тикондерога" и завершавшее пение беззвучным кружением в эфирной пустоте, - что и нам всем предстоит.

Просто поразительно, до чего этот человек походил на коллегу Пнина из вайнделлского университета, на доктора Гагена, - одно из тех зряшных сходств, бессмысленных, как дурной каламбур.

...скорбными, словно глаза пожилых обезьян.

Пнин и Клементс напоследок разговорились, стоя по сторонам двери, словно чета раскормленных кариатид.

...в заполненной солнечной пылью и плюшем приемной д-ра Пнина, где голубой мазок окна миниатюрно отражался в стеклянном колпаке золоченых бронзовых часов на камине, и пара мух описывала медленные четырехугольники вокруг безжизненной люстры.

Когда вспоминаешь давних знакомых, поздние впечатления часто оказываются невнятнее ранних.

...добавил он, указывая на православный крест на золотой цепочке, снятый Пниным с шеи и повешенный на сучок. Его блеск озадачил пролетавшую стрекозу.
- Да я, может быть, и не прочь его потерять, - сказал Пнин. - Вы же знаете, я ношу его лишь по сентиментальным причинам. А сантименты становятся обременительны. В конце концов, в этой попытке удержать, прижимая к груди, частицу детства слишком много телесного.
- Вы не первый, кто сводит веру к осязанию, - сказал Шато; он был усердным приверженцем православия и сожалел об агностическом расположении друга.

...внезапно ощутил ужасную усталость. Не только том "Зол. Фонда" отяжелел после ненужного посещения библиотеки, но и что-то еще, днем пропущенное Пниным мимо ушей, теперь томило и тяготило его, как тяготят нас задним числом глупости, которые мы совершили, грубости, до которых себя допустили, или угрозы, которыми предпочли пренебречь.

Thursday, October 18, 2007

Кундера о теле и душе в "Смешных любовях" (1969)

Как часто хотелось ей уметь чувствовать себя раскованной, беспечной и бесстрашной, как это умеет большинство окружавших ее женщин. Она занялась даже особым воспитательным самовнушением, без конца повторяя себе, что каждый человек при рождении получает одно из миллионов уже заранее заготовленных тел, как если бы получал закрепленное за ним одно из миллионов помещений в необъятной гостинице; что тем самым тело случайно и безлично; что это лишь взятая напрокат конфекционная вещь. Она и так и сяк убеждала себя в этом, но чувствовать так не умела. Раздвоенность тела и души была ей чужда. Она слишком ощущала себя телом и потому всегда воспринимала его с опаской.

Милан Кундера, Смешные любови (Ложный автостоп)

Monday, October 15, 2007

Лин Ютанг: фразы / Lin Yutang

Lin Yutang (October 10, 1895 – March 26, 1976) was a Chinese writer and inventor whose original works and translations of classic Chinese texts into English became very popular in the West.

Хороший путешественник не знает, куда он едет,
а идеальный путешественник не знает, откуда он приехал.

Помимо благородного искусства доведения дел до конца существует благородное искусство оставлять дела незавершенными. Мудрость жизни - в устранении несущественного.

Если вы способны провести совершенно бесполезный день совершенно бесполезным образом - вы научились жить.

Никто не поймет, как прекрасно путешествовать, пока не приедет домой и не опустит голову на свою старую привычную подушку.

Сегодня мы боимся таких простых слов, как добродетель, милосердие и доброта. Мы не верим старым добрым словам, потому что больше не верим в старые добрые ценности.
Именно поэтому мир болен.

Где слишком много полицейских - нет свободы.
Где много солдат - нет мира.
Где слишком много адвокатов - нет справедливости.

еще высказывания Ли Ютанга - в моих переводах

Saturday, October 13, 2007

О.Генри, из рассказа "Вопрос высоты над уровнем моря"/ A Matter of Mean Elevation, quotes

Приключения, битвы и тайны как-то не идут к нашему рассказу. Тема, которую мы избрали, слишком деликатна для этих грубых и воинственных мотивов. И однако она стара как мир. Ее называли "влиянием среды", но разве такими бледными словами можно описать то неизъяснимое родство между человеком и природой, то загадочное братство между нами и морской волной, облаками, деревом и камнем, в силу которого наши чувства покоряются тому, что нас окружает? Почему мы настраиваемся торжественно и благоговейно на горных вершинах, предаемся лирическим раздумьям под тенью пышных рощ, впадаем в легкомысленное веселье и сами готовы пуститься в пляс, когда сверкающая волна разливается по отмели?

The story seems to shrink from adventure and rescue and mystery. The theme is one too gentle for those brave and quickening tones. And yet it reaches as far back as time itself. It has been named "environment," which is as weak a word as any to express the unnameable kinship of man to nature, that queer fraternity that causes stones and trees and salt water and clouds to play upon our emotions. Why are we made serious and solemn and sublime by mountain heights, grave and contemplative by an abundance of overhanging trees, reduced to inconstancy and monkey capers by the ripples on a sandy beach? Did the protoplasm--but enough. The chemists are looking into the matter, and before long they will have all life in the table of the symbols.

*
На лоне природы даже тот, кто совсем забыл о своем родстве с ней, с новой силой ощущает эту живую связь. Среди гигантских массивов, воздвигнутых древними геологическими переворотами, среди грандиозных просторов и безмерных далей все ничтожное выпадает из души человека, как выпадает из раствора осадок под действием химического реагента. Путники двигались медлительно и важно, словно молящиеся во храме. Их сердца, как и горные пики, устремлялись к небу. Их души насыщались величием и миром.
Здесь была та высота и те условия, при которых проявлялось все лучшее в ее натуре. Он боялся спускаться ниже, на те уровни, где природа окончательно покорена человеком. Какие еще изменения претерпит дух его возлюбленной в той искусственной зоне, куда они держат путь?

John Armstrong and Mlle. Giraud rode among the Andean peaks, enveloped in their greatness and sublimity. The mightiest cousins, furthest removed, in nature's great family become conscious of the tie. Among those huge piles of primordial upheaval, amid those gigantic silences and elongated fields of distance the littlenesses of men are precipitated as one chemical throws down a sediment from another.
They moved reverently, as in a temple. Their souls were uplifted in unison with the stately heights. They travelled in a zone of majesty and peace.
[...]
He wished he could stop there with this changing creature, descending no farther. Here was the elevation and environment to which her nature seemed to respond with its best. He feared to go down upon the man-dominated levels. Would her spirit not yield still further in that artificial zone to which they were descending?

О.Генри. Вопрос высоты над уровнем моря / A Matter of Mean Elevation

Friday, October 12, 2007

из рассказов О.Генри/ O.Henry, quotes from stories

Возьмите лондонского тумана тридцать частей, малярии десять частей, просочившегося светильного газа двадцать частей, росы, собранной на кирпичном заводе при восходе солнца, двадцать пять частей, запаха жимолости пятнадцать частей. Смешайте.
Эта смесь даст вам некоторое представление о нэшвильском моросящем дожде. Не так пахуче, как шарики нафталина, и не так густо, как гороховый суп, а впрочем, ничего - дышат.

Take a London fog 30 parts; malaria 10 parts; gas leaks 20 parts; dewdrops gathered in a brick yard at sunrise, 25 parts; odor of honeysuckle 15 parts. Mix.
The mixture will give you an approximate conception of a Nashville drizzle. It is not so fragrant as a moth-ball nor as thick as pea-soup; but 'tis enough--'twill serve.

*
До тех пор, пока человек бреется, печать зверя не ляжет на его лицо.

He possessed one single virtue--he was very smoothly shaven. The mark of the beast is not indelible upon a man until he goes about with a stubble.

*
Я побеседовал с Азалией Эдэр и кое что расскажу вам об этом. Детище старого Юга, она была заботливо взращена среди окружавшего ее мирного уюта. Познания ее были не обширны, но глубоки и ярко оригинальны. Она воспитывалась дома, и ее знание света основывалось на умозаключениях и интуиции. Из таких людей и состоит малочисленная, но драгоценная и редкая порода эссеистов... Что за прелесть эта Азалия Эдэр! Какая ценная находка! В наши дни все знают так много - слишком много! - о действительной жизни.

Azalea Adair and I had conversation, a little of which will be repeated to you. She was a product of the old South, gently nurtured in the sheltered life. Her learning was not broad, but was deep and of splendid originality in its somewhat narrow scope. She had been educated at home, and her knowledge of the world was derived from inference and by inspiration. Of such is the precious, small group of essayists made. While she talked to me I kept brushing my fingers, trying, unconsciously, to rid them guiltily of the absent dust from the half-calf backs of Lamb, Chaucer, Hazlitt, Marcus Aurelius, Montaigne and Hood. She was exquisite, she was a valuable discovery. Nearly everybody nowadays knows too much -- oh, so much too much -- of real life.

Город без происшествий
A Municipal Report

* * *
...перед ним возник верзила с бритой физиономией и ртом такой формы и таких размеров, что взгляд невольно искал над ним надпись: «Для писем и газет».

an immense person with a bald face and a mouth that looked as if it ought to have a "Drop Letters Here" sign over it...

Новая сказка из «Тысячи и одной ночи»
A Night In New Arabia

*
Прибыль с базара должна была пойти на рождественский обед для детей бедняков... Скажите, кстати, вы не задумывались над тем, откуда они берут остальные 364 обеда?

She was expected to sell worthless articles to nobs and snobs at exorbitant prices. The proceeds of the bazaar were to be used for giving the poor children of the slums a Christmas din----Say! did you ever wonder where they get the other 364?

Сила привычки
The Girl And The Habit

*
Чистильщик шляп посмотрел на старого Тома, и тот увидел взгляд Большого Города: холодное и обоснованное подозрение читалось в этом взгляде, вызов, самозащита, любопытство, приговор (еще не окончательный, но суровый), цинизм, издевка и - как ни странно - детская тоска по теплому участию, которую нужно скрывать, когда живешь среди "чужих банд". Ибо в Новом Багдаде, чтобы спасти свою шкуру, нужно остерегайся каждого, кто находится на соседней скамейке, рядом за стойкой, в комнате за стеной, в доме напротив, на ближайшем перекрестке или вон в том кэбе, - словом, всех, кто сидит, пьет, спит, живет, гуляет или проезжает мимо.

The hat cleaner turned upon old Tom the eye of the Big City, which is an eye expressive of cold and justifiable suspicion, of judgment suspended as high as Haman was hung, of self-preservation, of challenge, curiosity, defiance, cynicism, and, strange as you may think it, of a childlike yearning for friendliness and fellowship that must be hidden when one walks among the "stranger bands." For in New Bagdad one, in order to survive, must suspect whosoever sits, dwells, drinks, rides, walks or sleeps in the adjacent chair, house, booth, seat, path or room.

Кому что нужно
What you want

Thursday, October 11, 2007

О.Генри, из рассказов/ O.Henry, quotes from stories

***
Дураки бывают разные. Нет, попрошу не вставать, пока вас не вызвали.

There are many kinds of fools. Now, will everybody please sit still until they are called upon specifically to rise?

Клад
Buried Treasure

***
Но когда появились средства, в ней снова вспыхнуло желание воспользоваться привилегиями своего пола: сидеть за чайным столом, покупать ненужные вещи, припудривать уродливую правду жизни условностями и церемониями.

She had grown fat and sad and yellow and dull. But when the means came, she felt a rekindled desire to assume the perquisites of her sex--to sit at tea tables; to buy futile things; to whitewash the hideous veracity of life with a little form and ceremony.

Сделка
A Blackjack Bargainer

***
Я нарочно выложила ему все сразу, чтобы он знал, что мне все известно. Терпеть не могу, когда мужчина лжет.
I went on, to let him know I knew. I hate to bear a man lie.

- ...Я не буду от вас ничего скрывать, если уж бы об этом узнали.
'Since you know of it, I will be perfectly candid with you.'

Святыня
The Memento

***
В жизни бывают два случая, которые неизвестно чем кончаются: когда мужчина выпьет в первый раз и когда женщина выпьет в последний.

There are two times when you never can tell what is going to happen. One is when a man takes his first drink; and the other is when a woman takes her latest.

Трест, который лопнул
The octopus marooned

***
Большинство из них сообщало, что они сидят без гроша, не имеют определенных занятий и что их никто не понимает, и все же, по их словам, у них остались такие большие запасы любви и прочих мужских достоинств, что вдовушка будет счастливейшей женщиной, черпая из этих запасов.

I never knew there was so many large hearted but indigent men in the country who were willing to acquire a charming widow and assume the burden of investing her money.
Most of them admitted that they ran principally to whiskers and lost jobs and were misunderstood by the world, but all of 'em were sure that they were so chock full of affection and manly qualities that the widow would be making the bargain of her life to get 'em.

Супружество как точная наука
The Exact Science of Matrimony

***
Сам же я принципиально никогда не брал у своего ближнего ни одного доллара, не дав ему чего-нибудь взамен - будь то медальон из фальшивого золота, или семена садовых цветов, или мазь от прострела, или биржевые бумаги, или порошок от блох, или хотя бы затрещина.

Myself, I never believed in taking any man's dollars unless I gave him something for it--something in the way of rolled gold jewelry, garden seeds, lumbago lotion, stock certificates, stove polish or a crack on the head to show for his money.

Питтсбургский миллионер, попавший в Нью-Йорк, - все равно, что муха, попавшая в чашку горячего кофе, - люди смотрят на него и говорят о нем, а удовольствия никакого.

A Pittsburg millionaire in New York is like a fly in a cup of hot coffee--he attracts attention and comment, but he don't enjoy it.

Лакей выносит ему шампанское, откупоривает, а он берет бутылку и прямо из горлышка. Сразу видно, что перед тем, как разбогатеть, он работал стеклодувом на заводе.

When the waiter opened it he'd turn it up to his mouth and drink it out of the bottle. That showed he used to be a glassblower before he made his money.

Совесть в искусстве
Conscience in Art

**
Старый Джером был человек-помост. Всякий знает, что мир держится на плечах Атласа, что Атлас стоит на железной решетке, а железная решетка установлена на спине черепахи. Черепахе тоже надо стоять на чем-нибудь - она и стоит на помосте, сколоченном из таких людей, как старый Джером.
Я не знаю, ожидает ли человека бессмертие. Но если нет, я хотел бы знать, когда люди, подобные старому Джерому, получают то, что им причитается?

Old Jerome was a board-walk. Everybody knows that the world is supported by the shoulders of Atlas; and that Atlas stands on a rail-fence; and that the rail-fence is built on a turtle's back. Now, the turtle has to stand on something; and that is a board-walk made of men like old Jerome.
I do not know whether immortality shall accrue to man; but if not so, I would like to know when men like old Jerome get what is due them?

На свете много уготовано мест, куда мужчины и женщины могут удалиться с намерением избавить себя от разных хлопот. Для этой цели имеются монастыри, кладбища, курорты, исповедальни, кельи отшельников, конторы адвокатов, салоны красоты, дирижабли и кабинеты; лучше всего кабинеты.

Many places are provided in the world where men and women may repair for the purpose of extricating themselves from divers difficulties. There are cloisters, wailing-places, watering-places, confessionals, hermitages, lawyer's offices, beauty parlors, air-ships, and studies; and the greatest of these are studies.

Все мы, женщины, одинаковы. Гадаем о содержании письма по штемпелю, как последнее средство используем ножницы и читаем письмо снизу вверх.

"We're all alike; all women. We try to find out what is in a letter by studying the postmark. As a last resort we use scissors, and read it from the bottom upward.

Разные школы
Schools and Schools


***
Чуть он ушел, я засуетился, как однорукий человек в крапивной лихорадке, когда он клеит обои.
And then I got as busy as a one-armed man with the nettle-rash pasting on wall-paper.

Поросячья этика
The ethics of pigs

Wednesday, October 10, 2007

О.Генри - из рассказов/ O.Henry, from stories

Ферма расположилась на вершине отлогого косогора. Безбрежная прерия, оживляемая оврагами и темными пятнами кустарника и кактусов, окружала нас, словно стенки чаши, на дне которой мы покоились, как осадок. Небо прихлопнуло нас бирюзовой крышкой. Чудный воздух, насыщенный озоном и сладкий от аромата диких цветов, оставлял приятный вкус во рту. В небе светил большой, круглый ласковый луч прожектора, и мы знали, что это не луна, а тусклый фонарь лета, которое явилось, чтобы прогнать на север присмиревшую весну. В ближайшем коррале смирно лежало стадо овец, - лишь изредка они с шумом подымались в беспричинной панике и сбивались в кучу. Слышались и другие звуки: визглявая семейка койотов заливалась за загонами для стрижки овец, и козодои кричали в высокой траве. Но даже эти диссонансы не заглушали звонкого потока нот дроздов-пересмешников, стекавшего с десятка соседних кустов и деревьев. Хотелось подняться на цыпочки и потрогать рукою звезды, такие они висели яркие и ощутимые.

The ranch rested upon the summit of a lenient slope. The ambient prairie, diversified by arroyos and murky patches of brush and pear, lay around us like a darkened bowl at the bottom of which we reposed as dregs. Like a turquoise cover the sky pinned us there. The miraculous air, heady with ozone and made memorably sweet by leagues of wild flowerets, gave tang and savour to the breath. In the sky was a great, round, mellow searchlight which we knew to be no moon, but the dark lantern of summer, who came to hunt northward the cowering spring. In the nearest corral a flock of sheep lay silent until a groundless panic would send a squad of them huddling together with a drumming rush. For other sounds a shrill family of coyotes yapped beyond the shearing-pen, and whippoorwills twittered in the long grass. But even these dissonances hardly rippled the clear torrent of the mocking-birds' notes that fell from a dozen neighbouring shrubs and trees. It would not have been preposterous for one to tiptoe and essay to touch the stars, they hung so bright and imminent.

Пианино
The Missing Chord

**
Когда любим мы сами, слово "любовь" – синоним самопожертвования и отречения. Когда любят соседи, живущие за стеной, это слово означает самомнение и нахальство.

Love, when it is ours, is the other name for self-abnegation and sacrifice. When it belongs to people across the airshaft it means arrogance and self-conceit.

Персики
Little Speck in Garnered Fruit

**
...там, со времени отбытия единственной жрицы Терпсихоры, произошло так же мало существенных перемен, как бывает на сцене, когда предполагается, что «с тех пор прошло четыре года».
...it had suffered as few actual changes since the departure of its solitary follower of Thespis as had a stage upon which "four years is supposed to have elapsed."

Они сидели за столиком, а музыканты играли, лакеи сновали взад и вперед, выполняя свои сложные обязанности, неизменно обернувшись спиной ко всем нуждающимся в их услугах
These sat at a table while the musicians played, while waiters moved in the mazy performance of their duties with their backs toward all who desired their service...

Он был свеж, как молодой редис, и незатейлив, как грабли.
He was as fresh as a collard and as ingenuous as a hay rake.

Погребок и роза
The Rathskeller and the Rose

**
Самое грустное зрелище в Нью-Йорке - если не считать поведения толпы в часы пик - это унылое шествие бездарных рабов Посредственности.
The most pathetic sight in New York -- except the manners of the rush-hour crowds -- is the dreary march of the hopeless army of Mediocrity.

Официант налил в другой бокал чего-то кипящего, что оказалось холодным на вкус.
The waiter poured something in another glass that seemed to be boiling, but when she tasted it it was not hot.

Похищение Медоры
Extradited from Bohemia

Tuesday, October 09, 2007

еще О.Генри/ O.Henry, quotes

Ежегодно в День Благодарения хозяин галантерейного магазина "Улей", старый Бахман, давал своим служащим обед. Во все остальные триста шестьдесят четыре дня, если не брать в расчет воскресений, он каждый день напоминал о прелестях последнего банкета и об удовольствиях предстоящего, тем самым призывая их проявить еще больше рвения в работе.

Old Bachman, the proprietor of the Bee-Hive Store, always gave a Thanksgiving dinner to his employees. On every one of the subsequent 364 days, excusing Sundays, he would remind them of the joys of the past banquet and the hopes of the coming ones, thus inciting them to increased enthusiasm in work.

Пурпурное платье
The Purple Dress

**
Супы стали жиже, актеры и бумажники - худее, а блузки и дружеские намеки на бейсбольной площадке - совсем прозрачными. Да, было лето.
Soup, pocketbooks, shirt waists, actors and baseball excuses grew thinner. Yes, it was summertime.

Сон в летнюю сушь
A Midsummer Knight's Dream

**
Нет, мне приятней система намеков старикашки Ха-Эм. Он, похоже, что-то вроде агента по продаже вин. Его дежурный тост: "Все трын-трава". По-видимому, он страдает избытком желчи, но в таких дозах разбавляет ее спиртом, что самая беспардонная его брань звучит как приглашение раздавить бутылочку.
Give me old K. M.'s system of surmises. He seems to be a kind of a wine agent. His regular toast is 'nothing doing,' and he seems to have a grouch, but he keeps it so well lubricated with booze that his worst kicks sound like an invitation to split a quart.

Этот Омар X. М., судя по тому, что просачивалось из его книжонки через посредство Айдахо, представлялся мне чем-то вроде собаки, которая смотрит на жизнь, как на консервную банку, привязанную к ее хвосту. Набегается до полусмерти, усядется, высунет язык, посмотрит на банку и скажет:
"Ну, раз мы не можем от нее освободиться, пойдем в кабачок на углу и наполним ее за мой счет".
This Homer K. M., from what leaked out of his libretto through Idaho, seemed to me to be a kind of a dog who looked at life like it was a tin can tied to his tail. After running himself half to death, he sits down, hangs his tongue out, and looks at the can and says:
"Oh, well, since we can't shake the growler, let's get it filled at the corner, and all have a drink on me."

Справочник Гименея
The Handbook of Hymen

**
Они озадаченно уставились друг на друга. Мысли их вертелись, как шестеренки конической зубчатой передачи, - у каждого вокруг своей оси и в противоположных направлениях.
They eyed each other, not understanding, for they touched only as at the gear of bevelled cog-wheels--at right angles, and moving upon different axes.

Санаторий на ранчо
Hygeia at the Solito

**
Тротуар запружен зеваками, которые собрались сюда поглазеть на других зевак, тем самым подтверждая закон природы, гласящий, что всякому существу на земле суждено стать добычей другого существа.
The sidewalk was blockaded with sightseers who had gathered to stare at sightseers, justifying the natural law that every creature on earth is preyed upon by some other creature.

Сёстры золотого кольца
Sisters of the Golden Circle

**
"Она не приедет, - говорит старик Редрут Сэму, - если узнает, что у меня есть, деньги".
Как только люди услыхали такие рассуждения насчет женщин и денег, им сразу стало ясно, что старик спятил. Его забрали и упрятали в сумасшедший дом.

'She won't come,' says old man Redruth to Sam, 'if she knows I've got any money.'
"As soon as folks heard he had that sort of a theory about women and money they knowed he was crazy; so they sent down and packed him to the foolish asylum."

Яблоко сфинкса
The Sphinx Apple

Monday, October 08, 2007

еще из рассказов О.Генри/ quotes from O.Henry stories

Женщина хочет того, чего у вас нет. Чем меньше чего-нибудь есть, тем больше она этого хочет. Она любит хранить сувениры о событиях, которых вовсе не было в её жизни.

What a woman wants is what you're out of. She wants more of a thing when it's scarce. She likes to have souvenirs of things that never happened.

...в один, прекрасный день он заказывает себе чашку кофе и сухарик, сидит и, грызет кончик сухаря, как барышня в гостиной, которая предварительно напичкалась на кухне ростбифом с капустой.

...one day he orders a cup of coffee and a cracker, and sits nibbling the corner of it like a girl in the parlour, that's filled up in the kitchen, previous, on cold roast and fried cabbage.

Голод - ужасная вещь. И любовь, и дела, и семья, и религия, и искусство, и патриотизм - пустые тени слов, когда человек голодает.

Hunger is a horrible thing, Jeff. Love and business and family and religion and art and patriotism are nothing but shadows of words when a man's starving!

Пустой желудок - вернейшее противоядие от переполненного сердца.

An empty stomach is a sure antidote to an overfull heart.

Дайте им хоть какое-то разнообразие - немножко путешествий, немножко отдыха, немножко дурачества вперемежку с трагедиями домашнего хозяйства, немножко ласки после семейной сцены, немножко волнения и тормошни - и, уверяю вас, обе стороны останутся в выигрыше.

Give 'em a touch of the various--a little travel and a little rest, a little tomfoolery along with the tragedies of keeping house, a little petting after the blowing-up, a little upsetting and a little jostling around--and everybody in the
game will have chips added to their stack by the play.

«Купидон à la carte»
Cupid a la Carte

**
Сложив пополам вечернюю газету, он с угрюмой жадностью запойного потребителя новостей глотал жирные чёрные заголовки, предвкушая, как будет запивать их более мелким шрифтом текста.

With the morbid thirst of the confirmed daily news drinker, he awkwardly folded back the pages of an evening paper, eagerly gulping down the strong, black headlines, to be followed as a chaser by the milder details of the smaller type.

Затем в ней проснулся инстинкт самосохранения или инстинкт самоуничтожения, который общество привило к дереву природы?
Лиззи выбежала на улицу и помчалась по ней стрелою, как в сумерки вальдшнеп летит через молодой лесок.
И тут началось нечто - величайший позор большого города, его застарелая язва, его скверна и унижение, его темное пятно, его навечное бесчестье и преступление, поощряемое, ненаказуемое, унаследованное от времен самого глубокого варварства, - началась травля человека. Только в больших городах и сохранился еще этот страшный обычай, в больших городах, где в травле участвует то, что зовется утонченностью, гражданственностью и высокой культурой.

And next came the primal instinct of self-preservation--or was it self-annihilation, the instinct that society has grafted on the natural branch?
Liz ran out and down the street swift and true as a woodcock flying through a grove of saplings at dusk.
And then followed the big city's biggest shame, its most ancient and rotten surviving canker, its pollution and disgrace, its blight and perversion, its forever infamy and guilt, fostered, unreproved and cherished, handed down from a long-ago century of the basest barbarity--the Hue and Cry. Nowhere but in the big cities does it survive, and here most of all, where the ultimate perfection of culture, citizenship and alleged superiority joins, bawling, in the chase.

Забавные иногда снятся сны. Поэты называют их видениями, но видение – это только сон белыми стихами.

It's mighty funny what kind of dreams one has sometimes. Poets call them visions, but a vision is only a dream in blank verse.

«Чья вина?»
The Guilty Party - An East Side Tragedy

Saturday, October 06, 2007

Ветер в Джемила/ Camus - Le vent à Djémila/ The Wind at Djemila (1938)

Есть места, где умирает дух и рождается истина как его прямое отрицание.

Нужно много времени, чтобы поехать в Джемила. Это не такой город, куда заезжают по пути. Из него никуда не попадешь, и у него нет округи. Это место, откуда возвращаются назад.

Я был исхлестан ветром, как рангоут попавшего в шторм корабля, и пронизан им до костей. Глаза у меня воспалились, губы потрескались, а пересохшая кожа была как чужая. Прежде она позволяла мне разбирать почерк мира. Он писал на ней знаки своей нежности или своего гнева, согревал ее дыханием лета или покусывал зубами изморози. Но, измотанный сопротивлением ветру, который больше часа тряс и выколачивал меня, я переставал сознавать, что запечатлевает мое тело. Ветер шлифовал меня, как приливы и отливы шлифуют гальку. Я все больше приобщался к стихии, во власти которой я был, и наконец слился с ней, смешав свой пульс с мощным и звучным биением вездесущего сердца природы. Ветер лепил меня по образу пылающей наготы, которая меня окружала. И в его мимолетных объятиях я, камень среди камней, обретал одиночество колонны или оливкового дерева на фоне летнего неба.

Казалось, вот-вот, забыв обо всем на свете и о самом себе, я развеюсь в воздухе и претворюсь в этот ветер и в эти омытые ветром колонны, арку, плиты, излучающие тепло, и блеклые горы вокруг пустынного города. И никогда еще до этого я не испытывал такого чувства отрешенности от себя самого и в то же время своего присутствия в мире.
Да, я присутствую. И в эту минуту меня поражает мысль, что дальше этого я пойти не могу. Как человек, приговоренный к пожизненному заключению: все, что для него существует, при нем. Но также и как человек, который знает, что завтрашний день будет похож на нынешний и все остальные дни тоже. Ибо для человека осознать свое настоящее — значит больше ничего не ждать. Разве только самые вульгарные пейзажи воспринимаются так или иначе в зависимости от душевного состояния. В этом краю я всюду ощущал нечто, не привнесенное мной, а присущее ему — как бы привкус смерти, который нас объединял. Здесь, среди колонн, которые теперь отбрасывали косые тени, тревоги таяли в воздухе, как вспугнутые птицы. И на смену им приходила беспощадная ясность. Тревога рождается в сердце живущих. Но этому живому сердцу суждено остановиться — вот и все, что говорит моя прозорливость. По мере того как день клонился к вечеру, как звуки и свет угасали под пеплом сумерек, я, покинутый самим собой, чувствовал себя все более беззащитным перед вызревавшими во мне силами отрицания.
Немногие понимают, что бывает отказ от прав и привилегий, не имеющий ничего общего с отречением. Что означают здесь слова «будущее», «преуспеяние», «положение»? Что означает духовное развитие? Если я упорно отказываюсь от всех на свете «когда-нибудь», то для меня речь идет как раз о том, чтобы не отречься от моего нынешнего богатства. Я не желаю верить, что смерть — это преддверие новой жизни. Для меня это запертая дверь. Нет, это не порог, который надо перешагнуть, а ужасная и гнусная история. Все, что мне предлагают, направлено к тому, чтобы избавить человека от бремени собственной жизни. Но, глядя на тяжелый полет каких-то больших птиц в небе Джемила, я домогаюсь именно некоего бремени жизни, и я получаю это бремя. Я могу лишь сохранять цельность в этой пассивной страсти, а остальное от меня не зависит. Я слишком полон молодости, чтобы говорить о смерти. Но мне кажется, что, если бы я должен был о ней говорить, я именно здесь нашел бы нужные слова, чтобы выразить постигаемую в безмолвном ужасе неизбежность смерти, не таящей надежды.

У каждого из нас есть несколько близких сердцу идей. Две-три идеи. Соприкасаясь с миром и с другими людьми, мы их отшлифовываем и преобразуем. Нужно лет десять, чтобы выработать действительно свежую идею — идею, о которой стоило бы говорить. Конечно, это слегка обескураживает. Но это позволяет человеку приглядеться к прекрасному лику мира. До сих пор он смотрел на него в упор. Теперь ему надо отступить в сторону, чтобы увидеть его в профиль. Молодой человек смотрит на мир в упор. Он не успел еще отшлифовать идею смерти или небытия, но она вселяет в него ужас. Быть может, этот жестокий тет-а-тет со смертью, этот животный страх солнцелюбивого существа и есть молодость. Вопреки тому, что обычно говорится, молодежь, по крайней мере в этом отношении, чужда иллюзий. У нее не было ни времени, ни благочестия, чтобы создать их себе. И почему-то взирая на этот суровый пейзаж, этот каменный крик, торжественный и скорбный, на Джемила, освещенную зловещим заревом заката, на смерть надежды и красок, я был уверен, что люди, достойные этого имени, на краю могилы снова смотрят в глаза небытию, отвергают идеи, которые они исповедовали, и обретают девственную правдивость, которая светилась во взоре древних перед лицом судьбы. Когда смерть раскрывает им объятия, к ним возвращается молодость. В этом отношении нет ничего презреннее, чем болезнь. Это лекарство от смерти. Она подготавливает к ней. Она обучает умирать, и на первой стадии этого обучения проходит умиление самим собой. Она поддерживает человека в его судорожных усилиях укрыться от той несомненной истины, что он умирает весь. Но Джемила... В Джемила я чувствую, что истинный, единственный прогресс цивилизации, к которому время от времени приобщается личность, состоит в том, что он создает людей, умирающих сознательно.

Меня всегда удивляло, что мы, столь изощренные в рассуждениях о других предметах, обнаруживаем такую бедность мысли, когда речь заходит о смерти. Смерть — это благо или зло. Я боюсь ее, или я ее призываю (как некоторые говорят). Но это лишнее доказательство, что все простое выше нашего понимания. Что такое синее и что можно думать о синем? Вот так же в смерть ставит нас в тупик. О смерти и о цветах мы не умеем рассуждать. Однако что может быть важнее для меня, чем лежащий передо мною человек, тяжелый, как земля, — ведь это прообраз моего будущего. Но могу ли я действительно думать об этом будущем? Я говорю себе: я должен умереть. Но это ничего не значит, потому что я не в состоянии в это поверить и могу быть лишь свидетелем смерти других.
...Здесь сменялись люди и общества, завоеватели наложили на этот край отпечаток своей солдафонской цивилизации. У них было низменное и смешное представление о величии, и они измеряли величие своей империи пространством, которое они заселили. Но чудо в том, что руины их цивилизации являют собой прямое отрицание их идеала. Ибо этот город-скелет, созерцаемый с такой высоты поздним вечером, когда вокруг триумфальной арки летают белые голуби, не возносил в небо знаков власти и честолюбия. Мир всегда побеждает историю. Я понимаю поэзию, которой исполнен каменный крик, издаваемый Джемила среди гор, неба и тишины: это поэзия ясности и равнодушия, истинных признаков отчаяния или красоты. Сердце сжимается перед лицом этого величия, которое мы уже покидаем. Джемила остается позади со своим унылым, водянистым небом, пением птицы, доносящимся с другого края плато, козами, которые ручейками сбегают по склонам холмов, и объятым мягкими и гулкими сумерками живым ликом рогатого бога на фронтоне алтаря.

Ветер в Джемила
(Le vent à Djémila, эссе, 1938), перевод Н. Наумова

Из комментариев к изданию:
В очерке «Ветер в Джемила» есть следы отдельных впечатлений, датируемых мартом и маем 1936 года (в тот период Камю мог совершить путешествие на туристическом самолете: первые и последние строки очерка предполагают как бы «вид сверху»), однако наиболее многочисленные и значимые из них относятся к апрелю 1937 года. Начало очерка было опубликовано под названием «Джемила» в алжирском журнале «Митра» (№ 2, январь-февраль 1939 года).

Friday, October 05, 2007

ОГенри, из рассказов / O'Henry, from stories

- Войдите, - сказала хозяйка. Голос шел у нее из горла, словно подбитого мехом.
Her voice came from her throat; her throat seemed lined with fur.

Один за другим, как знаки шифрованного письма, становились понятными еле заметные следы, оставленные постояльцами меблированной комнаты. Вытертый кусок ковра перед комодом рассказал, что среди них были красивые женщины. Крошечные отпечатки пальцев на обоях говорили о маленьких пленниках, пытавшихся найти дорогу к солнцу и воздуху. Неправильной формы пятно на стене, окруженное лучами, словно тень взорвавшейся бомбы, отмечало место, где разлетелся вдребезги полный стакан или бутылка. На зеркале кто-то криво нацарапал алмазом имя "Мари". Казалось, жильцы один за другим приходил в ярость, - может быть, выведенные из себя вопиющим равнодушием комнаты, - и срывали на ней свою злость. Мебель была изрезанная, обшарпанная; диван с торчащими пружинами казался отвратительным чудовищем, застывшим в уродливой предсмертной судороге. Во время каких то серьезных беспорядков от каминной доски откололся большой кусок мрамора. Каждая половица бормотала и скрипела по-своему, словно жалуясь на личное, ей одной известное горе. Не верилось, что все эти увечья были умышленно нанесены комнате людьми, которые хотя бы временно называли ее своей, а впрочем, возможно, что ярость их распалил обманутый, подавленный, но еще не умерший инстинкт родного угла, мстительное озлобление против вероломных домашних богов. Самую убогую хижину, если только она наша, мы будем держать в чистоте, украшать и беречь.

One by one, as the characters of a cryptograph become explicit, the little signs left by the furnished room's procession of guests developed a significance. The threadbare space in the rug in front of the dresser told that lovely woman had marched in the throng. Tiny finger prints on the wall spoke of little prisoners trying to feel their way to sun and air. A splattered stain, raying like the shadow of a bursting bomb, witnessed where a hurled glass or bottle had splintered with its contents against the wall. Across the pier glass had been scrawled with a diamond in staggering letters the name "Marie." It seemed that the succession of dwellers in the furnished room had turned in fury--perhaps tempted beyond forbearance by its garish coldness--and wreaked upon it their passions. The furniture was chipped and bruised; the couch, distorted by bursting springs, seemed a horrible monster that had been slain during the stress of some grotesque convulsion. Some more potent upheaval had cloven a great slice from the marble mantel. Each plank in the floor owned its particular cant and shriek as from a separate and individual agony. It seemed incredible that all this malice and injury had been wrought upon the room by those who had called it for a time their home; and yet it may have been the cheated home instinct surviving blindly, the resentful rage at false household gods that had kindled their wrath. A hut that is our own we can sweep and adorn and cherish.

И вдруг, пока он сидел все так же неподвижно, комнату наполнил сильный, сладкий запах резеды. Он вошел, словно принесенный порывом ветра, такой уверенный, проникновенный и яркий, что почти казался живым.
Then, suddenly, as he rested there, the room was filled with the strong, sweet odour of mignonette. It came as upon a single buffet of wind with such sureness and fragrance and emphasis that it almost seemed a living visitant.

...в одном из тех подземелий, где собираются квартирные хозяйки.
...in one of those subterranean retreats where house-keepers foregather and the worm dieth seldom.

Меблированная комната
The Furnished Room

**
Из перечницы вы можете вытрясти облачко чего-то меланхоличного и безвкусного, как вулканическая пыль.
From the pepper cruet you may shake a cloud of something tasteless and melancholy, like volcanic dust.

Дебют Тильди
The Brief Debut of Tildy

**
Говорят, что хорошие привычки лучше хороших принципов. Возможно, хорошие манеры лучше хороших привычек. Родительские поучения могут и не спасти от гибели вашу пуританскую совесть; но если вы выпрямитесь на стуле, не касаясь спинки, и сорок раз повторите слова "призмы, пилигримы", сатана отыдет от вас.

As good habits are said to be better than good principles, so, perhaps, good manners are better than good habits. The teachings of your parents may not keep alive your New England conscience; but if you sit on a straight-back chair and repeat the words "prisms and pilgrims" forty times the devil will flee from you.

Для взыскательной Нэнси в этих стандартных развлечениях был иногда горьковатый привкус. Но она была молода, а молодость жадна и за неимением лучшего заменяет качество количеством.
To Nancy's superior taste the flavor of these ready-made pleasures was sometimes a little bitter: but she was young; and youth is a gourmand, when it cannot be a gourmet.

Горящий светильник
The trimmed Lamp, 1907

**
...клубничное желе, покрасневшее, когда к нему прилепили этикетку: "Химически чистое".
...and the bottle of strawberry marmalade blushing at the certificate of chemical purity on its label.

Иногда Кэти уже спала, иногда поджидала его, готовая растопить в тигеле своего гнева еще немного позолоты со стальных цепей брака.
Sometimes Katy would be asleep; sometimes waiting up, ready to melt in the crucible of her ire a little more gold plating from the wrought steel chains of matrimony.

Маятник
The Pendulum

**
...пусть ее любимый шпиц, явившись к ней с утренним приветом, даст пощупать свой холодный нос – залог собачьего здоровья и душевного равновесия хозяйки.
...if you are a woman, may your Pomeranian greet you this morning with a cold nose--a sign of doghealth and your happiness.

Русские соболя
Vanity And Some Sables

Thursday, October 04, 2007

О.Генри, из рассказов/ O.Henry, from stories

Она сняла одну комнату, где вода была этажом ниже, а свет – этажом выше.
She rented one room that had water on the floor below and light on the floor above.

Волшебный профиль
The Enchanted Profile

**
Не относись презрительно к вежливости, этим ты разрушаешь цемент, скрепляющий кирпичи в фундаменте общества.
"the noise of ye is an insult to me appetite. When ye run down politeness ye take the mortar from between the bricks of the foundations of society.

В антракте
Between Rounds

**
Когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств.
But whenever my patient begins to count the carriages in her funeral procession I subtract 50 per cent. from the curative power of medicines.

Последний лист
The Last Leaf

**
Есть темы, для которых не найти слов даже в самом полном словаре.
There are some subjects too big even for the words in the "Unabridged."

Формальная ошибка
A Technical Error

**
На первой площадке она встретила доктора, когда он уже возвращался, неся на руках астронома. Он остановился и своим острым, как скальпель, языком отрезал несколько слов, не очень громко Миссис Паркер застыла в неловкой позе, как платье из негнущейся материи, соскользнувшее с гвоздя. С тех пор чувство неловкости в душе и теле осталось у нее навсегда.
On the first landing she met him coming back bearing the astronomer in his arms. He stopped and let loose the practised scalpel of his tongue, not loudly. Gradually Mrs. Parker crumpled as a stiff garment that slips down from a nail. Ever afterward there remained crumples in her mind and body.

Комната на чердаке
The Skylight Room

**
Дерет он за свои уроки крепко, а обучает слегка, что, вероятно, и снискало ему громкую славу мастера эффектных контрастов.
His fees are high; his lessons are light--his high-lights have brought him renown.

Из любви к искусству
A Service of Love

**
Желтый лист упал на колени Сопи. То была визитная карточка Деда Мороза...
A dead leaf fell in Soapy's lap. That was Jack Frost's card.

За всякое благодеяние, полученное из рук филантропов, надо было платить если не деньгами, то унижением. Как у Цезаря был Брут, так и здесь каждая благотворительная койка была сопряжена с обязательной ванной, а каждый ломоть хлеба отравлен бесцеремонным залезанием в душу.
If not in coin you must pay in humiliation of spirit for every benefit received at the hands of philanthropy. As Caesar had his Brutus, every bed of charity must have its toll of a bath, every loaf of bread its compensation of a private and personal inquisition.

Здесь он остановился у залитого огнями кафе, где по вечерам сосредоточивается все лучшее, что может дать виноградная лоза, шелковичный червь и протоплазма.
Up Broadway he turned, and halted at a glittering cafe, where are gathered together nightly the choicest products of the grape, the silkworm and the protoplasm.

Фараон и хорал
The Cop and the Anthem

**
...заполнял так тесно, как девушка с талией в 26 дюймов заполняет 22-дюймовый пояс.
He saw a congested flood of wagons, trucks, cabs, vans and street cars filling the vast space where Broadway, Sixth Avenue and Thirly-fourth street cross one another as a twenty-six inch maiden fills her twenty-two inch girdle.

Золото и любовь
Mammon and the Archer

Wednesday, October 03, 2007

Камю, Бракосочетание в Типаса / Albert Camus, Nuptials at Tipasa (1938)

Комментарии:
Типаса — прибрежная деревня в семидесяти километрах к западу от Алжира. В 1935 и 1936 годах Камю часто бывал там. Он разделял любовь, которую испытывал к этому месту Жан Гренье. Очерк «Брачный пир в Типаса» дал название сборнику, поскольку в нем отражен восторг перед миром и первым восприятием его: Камю предчувствовал, что это магическим образом повлияет на его судьбу. Подробнее об этом сказано в очерке «Возвращение в Типаса» из сборника «Лето».

(Из книги «Бракосочетания»)

Весной в Типаса обитают боги, и боги говорят на языке солнца и запаха полыни, моря, закованного в серебряные латы, синего, без отбелей, неба, руин, утопающих в цветах, и кипени света на грудах камней. В иные часы все вокруг черно от слепящего солнца. Глаза тщетно пытаются уловить что-нибудь, кроме дрожащих на ресницах капелек света и красок.

Мы едем через селение, откуда уже видна бухта. Мы вступаем в желто-синий мир, где нас встречает, как вздох, терпкий аромат, который летом издает земля в Алжире.

Повсюду из-за стен вилл выглядывают бугенвиллеи; в садах — еще бледные кетмии*, которые скоро станут пурпурными, и море чайных роз, пенящихся, как взбитые сливки, в обрамлении нежно-лиловых ирисов на длинных стеблях. Каждый камень излучает тепло.
[*Гибискус сирийский или кетмия, или мальва сирийская, или роза сирийская — кустарник].

Слева от порта лестница из каменных плит, не скрепленных цементом, ведет к руинам через заросли дрока и мастиковых деревьев. Дорога проходит мимо маленького маяка и теряется в полях. От самого подножия этого маяка какие-то большие мясистые растения с фиолетовыми, желтыми и красными цветами спускаются к первым скалам, которые море целует взасос. Мы стоим на солнце, обдуваемые легким ветром, который касается холодком одной стороны лица, и смотрим, как с неба нисходит свет и море, без единой морщинки, улыбается своей белозубой улыбкой. Прежде чем вступить в царство руин, мы в последний раз созерцаем пейзаж, как сторонние зрители.

Едва мы делаем несколько шагов, полынь берет нас за горло. Повсюду, насколько хватает глаз, ее серые волосы покрывают руины. От зноя в ней бродят соки, и кажется, на всем свете от земли к солнцу поднимается крепкий хмель, от которого пьянеет и шатается небо. Мы идем навстречу любви и желанию. Мы не ищем поучений, проникнутых горькой философией, которых обычно ждут от всего величественного.

Здесь мне нет дела до порядка и меры. Меня всецело захватывает необузданное своеволие природы и распутство моря. Сочетавшись с весной, руины опять стали камнями и, утратив наведенную людьми полировку, вновь приобщились к природе.

Сколько часов провел я, топча полынь, ощупывая теплые камни и пытаясь согласовать свое дыхание с бурными вздохами мира! Одурманенный дикими запахами и дремотным жужжанием насекомых, я приемлю взором и сердцем невыносимое величие знойного неба. Не так-то легко стать самим собой, вернуть утерянную внутреннюю гармонию. Но, глядя на массивный хребет Шенуа, я неизменно испытывал странное успокоение. Я начинал дышать глубоко и ровно, я обретал душевную цельность и полноту. Я поднимался то на один, то на другой склон, и каждый раз меня ждало вознаграждение, как, например, этот храм, колоннами которого расчислен бег солнца, а со ступеней видно все селение с его белыми и розовыми крышами и зелеными верандами. Или эта базилика на Восточном холме: ее стены сохранились, а вокруг нее широким кольцом тянутся раскопанные саркофаги, по большей части едва обнажившиеся, еще причастные к земле. Прежде в них покоились мертвые, а теперь растут желтые левкои и шалфей.

Сент-Сальса — христианская базилика, но стоит посмотреть в любой пролом, как, изгоняя чувство отрешенности, до нас доносится мелодия мира: склоны усажены соснами и кипарисами, а в каких-нибудь двадцати метрах белеет барашками море. У холма, на котором возвышается Сент-Сальса, плоская вершина, и от этого ветер свободнее бродит в портиках храма. Под лучами утреннего солнца блаженством дышит простор.

Нищи те, кто нуждается в мифах. Здесь боги служат руслами, по которым текут дни, или вехами, отмечающими их течение. Описывая пейзаж, я говорю: «Вот это красное, это синее, это зеленое. Это море, горы, цветы». И к чему мне упоминать о Дионисе, чтобы сказать, что я люблю, раздавив пальцами, подносить к носу почки мастикового дерева?
И Деметре ли посвящен тот древний гимн, который потом сам собою пришел мне на память: «Счастлив тот из живущих на земле, кто видел это». Видеть, и видеть земное, — как можно забыть этот завет? Участникам Элевзинских мистерий достаточно было созерцать. Я знаю, что даже здесь я никогда до конца не сближусь с миром. Мне нужно раздеться донага и броситься в море, растворить в нем пропитавшие меня земные запахи и своим телом сомкнуть объятия, о которых издавна, прильнув устами к устам, вздыхают земля и море. Я вхожу в воду, словно в холодную смолу, и у меня перехватывает дыхание; потом ныряю; шумит в ушах, течет из носу, горько во рту, и я плыву — руки взлетают из воды, блестящие, будто покрытые лаком и позлащенные солнцем, сгибаются и опускаются, играя каждым мускулом; вода струится вдоль тела, я с шумом отталкиваюсь ногами, попирая волну, и — нет предо мной горизонта. На берегу я падаю на песок, вновь обретая тяжесть костей и плоти, и безвольно лежу, одуревший от солнца, изредка поглядывая на свои руки и следя, как с них скатываются капельки воды и там, где кожа высыхает, показываются золотистый пушок и пятнышки соли.

Здесь я понимаю, что такое избранничество: это право безмерно любить. Есть лишь одна любовь в этом мире. [о надписи см. также]

Сейчас я брошусь наземь и, валяясь по полыни, чтобы пропитаться ее запахом, буду сознавать, что поступаю согласно истинной природе вещей, в силу которой солнце светит, а я когда-нибудь умру.

Незадолго до полудня мы через руины возвращаемся в маленькое кафе у самого порта. Какое отрадное убежище этот прохладный, полный тени зал, когда в голове звенит от солнца и красок, как освежает стакан ледяной зеленой мяты! За окном — море и сверкающая горячей пылью дорога. Сидя за столиком, я пытаюсь смотреть на раскаленное добела небо, мигаю и щурюсь — в глазах рябит от слепящего света.

Всякое прекрасное существо естественно гордится своей красотой, и гордость мира сегодня сквозит во всем. Зачем же мне перед его лицом отрицать радость жизни, если, радость жизни для меня не исключает всего остального? Быть счастливым не стыдно. Но ныне король — глупец, а глупцом я называю того, кто боится наслаждаться жизнью. Нам так много говорили о гордости: вы ведь знаете, это сатанинский грех. Берегитесь, кричали нам, вы погубите себя и свои живые силы! С тех пор я узнал, что известного рода гордость действительно... Но в иные минуты я не могу не настаивать на своем праве гордиться жизнью, ибо весь мир вступает в заговор, чтобы вселить в меня это чувство. В Типаса видеть и верить — одно и то же, и я не стану упорно отрицать то, к чему могу прикоснуться рукой или губами. Я не испытываю потребности воссоздать увиденное в произведении искусства, я хочу рассказать о нем, а это нечто иное. Типаса для меня подобна тем персонажам, которых описывают, чтобы косвенным образом высказать свой взгляд на мир.

Я никогда не оставался в Типаса больше чем на день. Всегда наступает момент, когда ты слишком присмотрелся к пейзажу, точно так же, как проходит долгое время, прежде чем в него как следует всмотришься. Горы, небо, море подобны примелькавшимся лицам, которые вдруг поражают нас своей изможденностью или прелестью: до этого мы смотрели, вместо того чтобы видеть. Но всякое лицо, для того чтобы стать красноречивым, должно претерпеть известное обновление. И люди жалуются, что все слишком быстро приедается, когда им следовало бы восхищаться тем, что мир нам кажется новым только потому, что мы забыли, каков он.


Я чувствовал себя пресыщенным. Гранатовое дерево свешивало надо мной свои нераспустившиеся бутоны, твердые и ребристые, как кулачки, в которых зажата вся надежда весны.
Позади меня рос розмарин, я чувствовал его хмельной запах. Сквозь деревья виднелись холмы, а еще дальше — кромка моря, на котором, как парус в безветрие, покоилось небо, полное несказанной нежности.

Бракосочетание в Типаса (перевод Н. Наумова)

Tuesday, October 02, 2007

есть только один рай — тот, который потерян / Camus - stories, essays

Если и вправду есть только один рай — тот, который потерян, — я знаю, как назвать то неуловимое, нежное, нечеловеческое, что переполняет меня сегодня. Скиталец возвращается на родину. А я — я предаюсь воспоминаниям. Насмешка, упрямство — все смолкает, и вот я снова дома. Не стану твердить о счастье. Все гораздо проще и легче. Потому что среди часов, которые я возвращаю из глубины забвения, всего сохранней память о подлинном чувстве, об одном лишь миге, который не затеряется в вечности. Только это во мне настоящее, и я слишком поздно это понял. Мы любим гибкость движения, вид дерева, которое выросло как раз там, где надо. И чтобы воскресить эту любовь, довольно самой малости, будь то воздух комнаты, которую слишком долго не открывали, или знакомые шаги на дороге. Так и со мной. И если я тогда любил самозабвение, значит, был верен себе, ибо самим себе возвращает нас только любовь.
Медлительные, тихие и торжественные возвращаются ко мне эти часы и все так же захватывают, все так же волнуют, ибо это вечер, печальный час, и в небе, лишенном света, затаилось смутное желание. В каждом вспомнившемся движении я вновь открываю себя. Когда-то мне сказали: «Жить так трудно». И я помню, как это прозвучало. В другой раз кто-то прошептал: «Самая горькая ошибка — заставить человека страдать». Когда все кончено, жажда жизни иссякает. Быть может, это и зовут счастьем? Перебирая воспоминания, мы все их облекаем в одни и те же скромные одежды, и смерть предстает перед нами, как старая выцветшая декорация в глубине сцены. Мы возвращаемся к самим себе. Ощущаем всю меру своей скорби, и она становится нам милее. Да, быть может, грусть былых несчастий и есть счастье.

Его растят и за это потребуют благодарности, как будто уберегли от боли.

Прошли полуночные трамваи, и с ними иссякли все надежды, какие пробуждают в нас люди, пропала уверенность, которую приносят нам городские шумы.

Есть нечто опасное в слове «простота». И сегодня ночью я понимаю: в иные минуты хочется умереть, потому что видишь жизнь насквозь — и тогда все теряет значение и смысл. Человек страдает, на него обрушивается несчастье за несчастьем. Он все выносит, свыкается со своей участью. Его уважают. А потом однажды вечером оказывается — ничего не осталось; человек встретил друга, когда-то близкого и любимого. Тот говорит с ним рассеянно. Возвратясь домой, человек кончает самоубийством. Потом говорят о тайном горе, о душевной драме. Нет. Если уж необходимо доискиваться причины, он покончил с собой потому, что друг говорил с ним рассеянно. И вот, всякий раз, как мне кажется, что я постиг мир до самых глубин, он меня потрясает своей простотой. Вспоминается мама, тот вечер и ее странное равнодушие. Или другой случай: я жил на даче в предместье, со мной были только собака, две кошки и их котята, все черные. Кошка не могла их кормить. Котята умирали один за другим. Они наполняли ящик пометом. И каждый вечер, возвратясь домой, я обнаруживал еще один окоченелый, оскаленный трупик. Однажды вечером я нашел последнего - мать наполовину сожрала его. От него уже пахло. Несло мертвечиной и мочой. Тогда я сел на пол и среди всей этой мерзости, с перепачканными руками, дыша запахом разложения, долго смотрел в зеленые, горящие безумием глаза кошки, оцепеневшей в углу. Да. Вот так было и в тот вечер. Что-то утратишь, и уже ни в чем нет связи и толку, надежда и безнадежность кажутся одинаково бессмысленными, и вся жизнь воплощается в единственном образе.

Что же удерживает сына в этой комнате, если не уверенность, что всегда все к лучшему, не ощущение, что в этих стенах укрылась вся абсурдная, бессмысленная простота мира.

Пусть нам не рассказывают сказки. Пусть не изрекают о приговоренном к смертной казни: «Он заплатит свой долг обществу», а скажут просто: «Ему отрубят голову». Кажется, пустяк. Но все-таки не совсем одно и то же.

из книги Изнанка и лицо.
Между ДА и НЕТ (перевод Норы Галь)

Monday, October 01, 2007

Кундера о юморе

Юмор: Божественная вспышка, обнажающая мир в его нравственной двусмысленности и человека в его полной некомпетентности вершить суд над другими; юмор: опьянение относительностью всего присущего человеку; странное удовольствие, проистекающее из уверенности, что уверенности не существует.

Кундера, «День, когда Панург не сумеет рассмешить» (из книги «Нарушенные завещания»)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...