Saturday, December 20, 2008

"Черепахи до самого низа" - из книги

Если для понимания болезни вы используете кинестетическую стратегию, вы получите студентов-медиков, которые проявляют признаки каждой болезни, которую изучают.

Моя бабушка со стороны матери, Анна Маккливи, была замужем за Филиппом О'Мара. Филипп был отличным дедушкой: деревянная нога, всю жизнь был рабочим на заводе Форда в Детройте, не дурак выпить. Он любил выпить, играть в карты, курить сигары и ругаться. У него было доброе сердце.
Они счастливо прожили в браке сорок, нет, больше пятидесяти лет. Теперь вы можете предсказать характеристики личности Анны? Полная противоположность. Она была прекрасно воспитана, учтива, чопорна, никогда не повышала голоса. Месса каждое утро, все как положено.
Есть феномен, который я думаю, знаком каждому из нас. Если два человека – деловые партнеры, супруги, братья или сестры, имеют близкие, непрерывные отношения в течение длительного времени, происходит односторонняя специализация. Она не происходит только в том случае, если они оба необычайно сознательны и имеют систему баланса подобную той, которую мы разрабатываем. Они начинают играть роль дуг в петлях друг друга. Они репрезентируют петли друг друга. Петли, которые находятся в каждом из них, но за эти годы могут атрофироваться, пока не перестанут функционировать, так же, как неупотребление мышц приводит к атрофии.
И работая с людьми, испытывающими печаль из-за потери близкого человека, я нашел, что самый прекрасный прогноз, самый прекрасный поведенческий индикатор… Замечали ли вы, что часто, когда один партнер ушел, вскоре умирает и другой? А другие, кажется, после смерти близкого человека полностью восстанавливаются и живут вполне счастливо. И в этом – различие. Через неделю после смерти Филиппа я услышал, как моя бабушка…
Ругается как сапожник… И вышвыривает из дому одного из внуков. И она три раза подряд пропустила утреннюю мессу. И я обрадовался, потому что знал, что теперь она проживет (и действительно, так и произошло) долгую и счастливую жизнь после смерти мужа. Потому что она смогла восстановить свою целостность...

[...] в плане профессий, например, в медицине. Если вам предстоит оказывать помощь на месте происшествия, где есть раненые. Ваша способность идентификации себя с пострадавшими и расширения рамок «я» до включения их в эти рамки в этот момент не только бесполезна, но в данной ситуации может и повредить вашей работе. Если чувствовать то же, что чувствует раненый, пытаясь помочь ему, это принесет не много пользы. Уметь автоматически диссоциироваться и предпринимать совокупность действий, которым вы обучены, будет более уместно при спасении жизни человека.

Джон Гриндер, Джудит Делозье. Черепахи до самого низа.

Thursday, December 18, 2008

из книги "Черепахи до самого низа"

[...] истории вроде рассказа об одном эксперименте, как будто бы проведенном в Нью-Йорке несколько десятилетий назад. Детей одного возраста случайным образом разбили на две группы, А и Б. Эти группы обследовали с помощью тестов, измеряющих IQ и уровень притязаний. Различия в результатах между группами оказались незначительными.
Затем учителям, которые должны были в новом учебном году отвечать за обучение этих детей, сказали, что по результатам тестирования дети из группы А – одаренные, а дети из группы Б имеют трудности в обучении. Спустя шесть месяцев эти две группы снова прошли через те же тесты. И результаты тестирования показали, что и дети и учителя сумели превратить эту ложь в реальность. Группа А оказалась одаренной, а Группа Б – отстающей.

Олдос Хаксли часто говорил, что центральная проблема человечества – поиски благодати (grace). Он использовал это слово в том смысле, в каком оно, по его мнению, использовалось в Новом Завете. Однако объяснял его в собственных терминах. Он утверждал, как и Уолт Уитмен, что общению и поведению животных присущи наивность, бесхитростность, простота, которые утратил человек. Поведение человека развращено обманом – и даже самообманом – цели и самосознания. По мнению Олдоса, человек утратил благодать, которая все еще есть у животных.
В терминах этого противоречия, Олдос утверждал, что Бог больше подобен животному, чем человеку: Он совершенно не способен лгать и не имеет внутренних конфликтов.
Поэтому, среди всех живых существ, человек как будто бы оттеснен в сторону и лишен благодати, свойственной животным и Богу.

Во-первых, человек склонен скорее изменять свое окружение, чем самого себя. Столкнувшись с изменяющейся переменной (например, температурой), которую нужно контролировать, организм может изменить либо себя, либо внешнее окружение. Он может адаптироваться к окружению либо адаптировать окружение к себе. В истории эволюции подавляющее большинство шагов были изменениями самого организма; некоторые шаги носили промежуточный характер, когда организм изменял окружение, просто меняя место своего обитания. Иногда некоторым организмам, кроме людей, удавалось создавать вокруг себя измененную микросреду, например, гнезда… птиц, хвойные леса, колонии грибов, коралловые рифы и так далее.
Человек, с его выдающимися способностями изменять окружение, точно так же создает одновидовые экосистемы – города.
[...] Во-вторых, отношения между целенаправленным сознанием и окружающей средой за последние сто лет быстро изменились. Темп и размер этих изменений, без сомнения, продолжает расти по мере технологического прогресса. Сознательный человек, как активное действующее лицо в изменении своего окружения, сегодня способен полностью разрушить и себя, и эту окружающую среду – при этом имея в своем сознании самые благие намерения.
В-третьих, за последние сто лет возник специфический и опасный социологический феномен, способный изолировать сознательную цель от множества корректирующих процессов, которые могли бы возникнуть из бессознательных областей психики. В настоящее время на социальной сцене существует множество самопорождающихся субъектов, которые по закону имеют такой же статус, что и реальные личности. Это банки, компании, политические партии, союзы, коммерческие и финансовые агентства, государства и т.п. В биологическом смысле, эти субъекты – не личности и даже не совокупности личностей. Это совокупности частей (целостных) личностей. Когда мистер Смит входит в зал заседаний своей компании, он, как ожидается, ограничит свои размышления исключительно узкими целями своей компании или той части компании, которую «представляет». К счастью – он не может сделать это в полной мере, и некоторые решения компании принимаются под влиянием соображений, пришедших из более широких и более мудрых частей психики. Но в идеале ожидается, что мистер Смит будет действовать как чистое, неоткорректированное сознание – как существо, полностью лишенное человечности.

Джон Гриндер, Джудит Делозье. Черепахи до самого низа.

Tuesday, December 16, 2008

Виктор Франкл. Коллективные неврозы наших дней (1957)/ Viktor Frankl, collective neurosis

Сегодня вы вверяете решение этой задачи психиатру, поэтому я, видимо, должен рассказать вам о том, что думает психиатр о современном человеке, соответственно, речь должна идти о «неврозах человечества».
Кому-то в этой связи покажется небезынтересной книга под названием «Нервное расстройство — заболевание нашего времени». Имя автора — Венк, и книга была опубликована в 53-м году, только не в 1953-м, а в 1853-м...
Таким образом, нервное расстройство, невроз не принадлежит исключительно к современным заболеваниям.

Очевидно, что все, что связано с достоинством человека, зависит не от его местоположения в материальном мире.

...«прогрессивно» мыслящее, помешанное на прогрессе поколение эпохи Дарвина, мне кажется, вовсе не чувствовало себя униженным, но, скорее, гордилось тем, что обезьяньи предки человека смогли эволюционировать так далеко, что ничто не может помешать развитию человека и превращению его в «сверхчеловека». В самом деле, то, что человек встал прямо, «повлияло на его голову».

Кранц в Майнце и фон Орелли в Швейцарии утверждают, что современные бредовые идеи по сравнению с тем, что было раньше, в меньшей степени характеризуются доминированием чувства вины — вины перед Богом, и в большей — беспокойством о собственном теле, физическом здоровье и работоспособности. В наше время бредовая идея греха вытесняется страхом болезни или бедности. Современный пациент озабочен своим моральным состоянием в меньшей степени, чем состоянием своих финансов.

Существует хорошо известный эмпирический факт, что во времена войн и кризисов число самоубийств снижается. Если вы попросите меня объяснить это явление, то я приведу слова архитектора, который однажды сказал мне: лучший способ укрепить и усилить ветхую структуру — это увеличить нагрузку на нее. Действительно, психическое и соматическое напряжение и нагрузка, или то, что в современной медицине известно как «стресс», далеко не всегда является патогенным и приводит к возникновению заболевания. Из опыта лечения невротиков мы знаем, что, потенциально, освобождение от стресса так же патогенно, как и возникновение стресса. Под давлением обстоятельств бывшие пленные, бывшие узники концлагерей, а также беженцы, пережив тяжелейшие страдания, были вынуждены и оказались способны действовать на пределе своих возможностей, проявив себя с лучшей стороны, и эти люди, как только с них сняли стресс, неожиданно освободив, психически оказались на краю могилы. Я всегда вспоминаю эффект «кессонной болезни», который переживают водолазы, если их слишком быстро вытаскивают на поверхность из слоев повышенного давления.

Согласно моим наблюдениям, коллективные неврозы нашего времени характеризуются четырьмя главными симптомами:

1) Эфемерное отношение к жизни. Во время последней войны человек должен был учился доживать до следующего дня; он никогда не знал, увидит ли следующий рассвет. После войны это отношение сохранилось в нас, оно укрепилось страхом перед атомной бомбой. Кажется, что люди оказались во власти средневекового настроения, лозунгом которого является: Apr'es moi la bombe atomique. И поэтому они отказываются от долгосрочного планирования, от постановки определенной цели, которая бы организовывала их жизнь. Современный человек живет мимолетно, день ото дня, и не понимает, что теряет при этом. Он также не осознает истинность слов, сказанных Бисмарком: «В жизни мы относимся ко многому, как к визиту к дантисту; мы всегда верим, что нечто настоящее еще только должно произойти, тем временем оно уже происходит».

2) Другим симптомом является фаталистское отношение к жизни. Эфемерный человек говорит: «Нет смысла строить планы на жизнь, поскольку однажды атомная бомба все равно взорвется». Фаталист говорит: «Строить планы даже невозможно». Он рассматривает себя как игрушку внешних обстоятельств или внутренних условий и поэтому позволяет управлять собой. Он не управляет сам, а лишь выбирает вину за то или иное в соответствии с учениями современного нигилизма. Нигилизм держит перед ним кривое зеркало, искажающее изображения, в результате чего он представляет себя или психическим механизмом, или просто продуктом экономической системы.
Я называю этот вид нигилизма «гомункулизмом», поскольку человек заблуждается, считая себя продуктом того, что его окружает, или собственного психофизического склада. Последнее утверждение находит поддержку в популярных интерпретациях психоанализа, который приводит множество доводов в пользу фатализма. Глубинная психология, которая видит свою главную задачу в «разоблачении», наиболее действенна при лечении невротической тенденции к «обесцениванию». В то же время мы не должны игнорировать факт, отмеченный известным психоаналитиком Карлом Штерном: «К несчастью, существует широко распространенное мнение, будто редуктивная философия является частью психоанализа. Это типично для мелкобуржуазной посредственности, которая с презрением относится ко всему духовному» [К. Stern, Die dritte Revolution. Salzburg: Muller, 1956, p. 101].

...сам Фрейд вовсе не был человеком, который бы слишком глубоко исследовал духовное и моральное. Разве он не говорил, что человек еще более аморален, чем представляет себе, но также гораздо более морален, чем думает о себе? Я бы закончил эту формулу, добавив, что он часто еще более религиозен, чем подозревает об этом. Я бы не стал исключать из этого правила и самого Фрейда. В конце концов, именно он однажды апеллировал к «нашему Божественному Логосу».

3) ...переходим к рассмотрению третьего из четырех симптомов: конформизму, или коллективному мышлению. Он проявляет себя, когда обычный человек в повседневной жизни желает быть как можно менее заметным, предпочитая растворяться в толпе. Конечно, мы не должны смешивать между собой толпу и общество, поскольку между ними есть существенное различие. Обществу, чтобы быть настоящим, нужны личности, и личность нуждается в обществе как сфере проявления своей активности. Толпа — это другое; она чувствует себя задетой присутствием оригинальной личности, поэтому подавляет свободу индивида и нивелирует личность.

4) Конформист, или коллективист, отрицает свою собственную личность. Невротик, страдающий от четвертого симптома — фанатизма, отрицает личность в других. Никто не должен превосходить его. Он не хочет слушать никого, кроме самого себя. На самом деле у него нет собственного мнения, он просто выражает расхожую точку зрения, которую присваивает себе. Фанатики все больше политизируют людей, в то время как настоящие политики должны все больше очеловечиваться. Интересно, что первые два симптома — эфемерная позиция и фатализм, наиболее распространены, на мой взгляд, в западном мире, в то время как два последних симптома — конформизм (коллективизм) и фанатизм — доминируют в странах Востока.

В самом деле, можно заметить, что все четыре симптома коренятся в страхе свободы, в страхе ответственности и в бегстве от них; свобода вместе с ответственностью делают человека духовным существом. А нигилизм, по-моему, можно определить как то направление, в котором следует человек, утомившийся и уставший от духа.

...нигилизм — это точка зрения на жизнь, которая приводит к утверждению, что Бытие бессмысленно. Нигилист — это человек, который считает, что Бытие и все выходящее за пределы его собственного существования бессмысленно. Но отдельно от этого академического и теоретического нигилизма существует практический, так сказать, «житейский» нигилизм: он проявляется, и сейчас ярче чем когда-либо раньше, у людей, которые считают свою жизнь бессмысленной, которые не видят смысла в своем существовании и поэтому думают, что оно ничего не стоит.
Развивая свою концепцию, скажу, что наиболее сильное влияние на человека оказывает не воля к удовольствию, не воля к власти, но то, что я называю волей к смыслу: коренящееся в его природе стремление к высшему и конечному смыслу своего бытия, борьба за него.

Современному человеку угрожает утверждение бессмысленности его жизни, или, как я называю его, экзистенциальный вакуум. Так когда этот вакуум проявляется, когда этот, столь часто скрытый вакуум заявляет о себе? В состоянии скуки и апатии. И сейчас мы можем понять всю актуальность слов Шопенгауэра о том, что человечество обречено вечно качаться между двумя крайностями желания и скуки.
Проблема скуки становится все более насущной. В результате второй промышленной революции так называемая автоматизация, вероятно, приведет к огромному увеличению свободного времени среднего рабочего. И рабочие не будут знать, что им делать со всем этим свободным временем.
Но я вижу и другие опасности, связанные с автоматизацией: однажды человек в своем самопонимании может оказаться под угрозой уподобления себя думающей и считающей машине. Сперва он понимал себя творением — как бы с точки зрения своего творца, Бога. Затем пришел машинный век, и человек начал видеть в себе творца — как бы с точки зрения своего творения, машины: I'homme machine, — как считает Ламетри. Сейчас мы живем в век думающей и считающей машины.
...Во всяком случае, я считаю, что от гомункулистского образа человека лежит прямая дорожка к газовым камерам Аушвица, Треблинки и Майданека. Искажение образа человека под влиянием автоматизации по-прежнему представляет собой отдаленную опасность.

До экзистенциальной фрустрации я говорил о том, что недостаток знаний о смысле существования, который только и может сделать жизнь стоящей, способен вызывать неврозы. Я описал то, что называется неврозом безработицы. В последние годы активизировалась другая форма экзистенциальной фрустрации: психологический кризис выхода на пенсию.

Жизненно важным является возможность направить чью-то жизнь к цели. Если человек лишен профессиональных задач, ему надо найти другие жизненные задачи. Я считаю, что первой и главной целью психогигиены является стимулирование человеческой воли к смыслу жизни путем предложения человеку таких возможных смыслов, какие находятся за пределами его профессиональной сферы. Ничто так не помогает человеку выжить* и сохранить здоровье, как знание жизненной задачи. Поэтому мы понимаем мудрость слов Харви Кушинга, которые приводит Персиваль Бейли: «Единственный способ продлить жизнь — всегда иметь незавершенную задачу». Я сам никогда не видел такой горы книг, ожидающих прочтения, какая высится на столе 90-летнего венского профессора психиатрии Жозефа Берже, чья теория шизофрении много десятилетий тому назад дала так много для исследований в этой области.
[*Американский психиатр Дж. Е. Нардини ("Survival Factors in American Prisoners of War of the Japanese", The American Journal of Psychiatry, 109: 244, 1952) отметил, что американские солдаты, попавшие в плен к японцам, имели бы больше шансов на выживание, если бы у них было позитивное видение жизни, направленное на цель более достойную, чем выживание.]

Духовный кризис, связанный с выходом на пенсию, представляет собой, если сказать точнее, постоянный невроз безработного. Но существует также временный, периодически возникающий невроз — депрессия, которая причиняет страдание людям, начинающим осознавать, что их жизнь недостаточно содержательна.

Профессиональная работа, в которую с головой уходит руководящий работник, на самом деле означает, что его маниакальный энтузиазм является самоцелью, которая никуда не ведет. То, что старые схоласты называли «ужасной пустотой», существует не только в царстве физики, но и в психологии; человек боится своей внутренней пустоты — экзистенциального вакуума и бежит от него в работу или в удовольствие.

Сексуальное либидо процветает в условиях экзистенциального вакуума.

Но, кроме всего вышеперечисленного, есть еще один способ избегания внутренней пустоты и экзистенциальной фрустрации: езда с бешеной скоростью.
...я считаю, что присущие нашему времени высокий темп и спешка, скорее, представляют собой безуспешную попытку излечить самих себя от экзистенциальной фрустрации. Чем менее способен человек определить цель своей жизни, тем более он ускоряет ее темп.

Моторизация может компенсировать не только чувство бессмысленности жизни, но также чувство банальной ущербности существования. Не напоминает ли нам поведение такого количества моторизованных parvenus [выскочка (фр.)] то, что зоопсихологи, изучающие животных, называют поведением, направленным на то, чтобы произвести впечатление?
То, что производит впечатление, часто используется для компенсации чувства ущербности: социологи называют это престижным потреблением.

Человек не «управляем», человек сам принимает решения. Человек свободен. Но мы предпочитаем вместо свободы говорить об ответственности. Ответственность предполагает, что есть то, за что мы ответственны, а именно — за выполнение конкретных личных требований и задач, за осознание того уникального и индивидуального смысла, который каждый из нас должен реализовывать. Поэтому я считаю неверным говорить только о самореализации и самоактуализации. Человек будет реализовывать себя лишь в той степени, в какой он выполняет в окружающем мире определенные конкретные задачи.

У нас есть возможность придавать смысл нашей жизни не только творчеством и переживаниями Истины, Красоты и Доброты природы, не только приобщением к культуре и познанием человека в его уникальности, индивидуальности и любви; у нас есть возможность делать жизнь осмысленной не только творчеством и любовью, но также и страданием, если мы, не имея больше возможности изменять нашу судьбу действием, займем верную позицию по отношению к ней. Когда мы больше не можем контролировать и изменять свою судьбу, тогда мы должны быть готовы принять ее. Для творческого определения своей судьбы нам нужно мужество; для правильного отношения к страданию, связанному с неизбежной и неизменяемой судьбой, нам нужно смирение. Человек, испытывающий ужасные страдания, может придать своей жизни смысл тем, как он встречает свою судьбу, принимая на себя страдания, при которых ни активное существование, ни существование созидающее не могут придать жизни ценность, а переживаниям — смысл. Правильное отношение к страданию — это его последний шанс.
Жизнь, таким образом, вплоть до последнего вздоха имеет свой смысл. Возможность реализации правильного отношения к страданию — того, что я называю ценностями отношения, — сохраняется до самого последнего момента. Теперь мы можем понять мудрость Гёте, который сказал: «Не существует ничего, что нельзя было бы облагородить поступком или страданием».

Помимо страдания смыслу человеческого существования угрожают вина и смерть. Когда нельзя изменить то, вследствие чего мы оказались виноваты и понесли ответственность, тогда вина, как таковая, может быть переосмыслена, и здесь опять все зависит от того, насколько готов человек занять правильную позицию по отношению к самому себе — искренне раскаяться в содеянном.
Теперь что касается смерти — отменяет ли она смысл нашей жизни? Ни в коем случае. Как не бывает истории без конца, так не бывает жизни без смерти. Жизнь может иметь смысл независимо от того, длинная она или короткая, оставил человек детей после себя или умер бездетным. Если смысл жизни заключается в продолжении рода, то каждое поколение будет находить свой смысл только в следующем поколении. Следовательно, проблема поиска смысла просто передавалась бы от одного поколения к другому и решение ее постоянно бы откладывалось. Если жизнь целого поколения людей бессмысленна, то разве не бессмысленно пытаться эту бессмысленность увековечить?

Мы видим, что любая жизнь в каждой ситуации имеет свой смысл и до последнего дыхания сохраняет его. Это в равной степени справедливо для жизни и здоровых и больных людей, в том числе, психически больных. Так называемая жизнь, недостойная жизни, не существует. И даже за проявлениями психоза скрывается по-настоящему духовная личность, недоступная для психического заболевания. Болезнь затрагивает только возможности общения с окружающим миром, но сущность человека остается неразрушимой. Если бы это было не так, то не было бы смысла в деятельности психиатров.

Виктор Франкл. Коллективные неврозы наших дней 
(Лекция, прочитанная в Принстонском университете 17 сентября 1957 г.)

Sunday, December 14, 2008

критика о Беккете / critics about S. Beckett

Я недавно читал воспоминания одного литературоведа, который навещал Бекетта, когда тому уже было за восемьдесят. Бекетт охотно поговорил с ним о Джойсе и театре, о сравнительных достоинствах английского и французского языка. А когда гость попытался заговорить о политике, Бекетт налил ему и себе по стакану ирландского виски «Джемисон» и, выпив, затянул ирландскую песню. Что там говорить о политике писателю, который уже сказал о мире и человечестве нечто куда более важное, чем любая политика. К счастью, и литературовед это понял, и стал подтягивать писателю.
(источник)

«Беккет понимал, когда человеку плохо, что это не страшно. Во-первых, так должно быть, во-вторых, ты не один».
(переводчик Беккета Виталий Молот)

«Б. поселяет нас в мир Пустоты, где впустую двигаются полые люди». (Морис Надо)

«Я не думаю, что кто-нибудь из современных писателей так великолепно владеет английским (и французским) языком, как Беккет». (Ричард Рауд)

«Б. является наиболее влиятельным из современных драматургов, основополагающей фигурой в современной драме» (Санфорд Стернлихт)
(источник)

«Он сумел взглянуть в лицо Медузе Горгоне, но при этом сам не превратился в камень».
(источник)

В “Трех диалогах”, этом своеобразном, как все, что он писал, эстетическом манифесте Беккет защищал искусство, “уставшее притворяться, что оно способно чуть-чуть дальше пройти по той же унылой дороге”.
(источник)

"Беккет, с его обострённым восприятием несправедливости мироустройства не мог не сделать боль бытия главной темой своего творчества. Недаром однажды, как вспоминает его приятель по колледжу, Беккет прикрепил к стене своей комнаты алюминиевую дощечку, на которой трижды написал одно и то же слово: "боль".
(Д. Токарев. Воображение мертво воображайте)

Friday, December 12, 2008

Биография. Сэмюэл Беккет / Сэмюэль Беккетт (Samuel Beckett, 1906 - 1989)

Сэмюэль Беккет - философ, романист, драматург, поэт и эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1969.

Он появился на свет в Страстную пятницу 13 апреля 1906 года в благополучном городке Фоксрок, в восьми милях к югу от Дублина. Впоследствии писатель говорил, что увидел свет и закричал в тот час, когда Христос, «возопив громким голосом, испустил дух» (МФ. 27:50).

Он стал вторым сыном в протестантской семье крепкого среднего класса - Уильяма Беккета, работавшего сметчиком, и его жены Мэй, дочери богатых родителей из графства Килдэр. Мать писателя была одновременно и нежной, и подавляющей, ее «безжалостное обожание» оказало огромное влияние на формирование характера сына. Отец - основательный, добрый и мягкий человек; Сэмюэл был очень близок с ним. Часто они вместе ходили на долгие прогулки по холмам близ Дублина и Уиклоу - эти пейзажи нередко встречаются в его произведениях.

В день Пасхального восстания 1916 года отец повел сыновей, Фрэнка и Сэмюэля, на вершину одного из холмов: оттуда они наблюдали за пожаром, полыхавшим в центре города. Эту картину Беккет запомнил на всю жизнь.

1911 – посещает местное дошкольное учреждение, где обучается музыке. Затем поступает в начальную школу Эрлсфорт Хаус (Earlsford House School) в центре Дублина.

1919 – поступает в Портора-Ройял-скул (Portora Royal School) в Эннискиллене (ранее в этой же школе учился Оскар Уайльд). Прирожденный атлет, Беккет увлекается регби, боксом, плаванием; играл бэтсмена в крикете (он был левшой).

1923 - поступил в дублинский Тринити-колледж, где изучал французский и итальянский языки; проявил прекрасные академические способности; на 3-м курсе получил престижную стипендию по современным языкам.
Выступал в крикетной команде за Дублинский университет, став единственным нобелевским лауреатом, чьё имя вошло в «библию» крикета - Висденский альманах (Wisden Cricketers' Almanack).

1927 – получил степень бакалавра искусств и диплом с отличием. Преподает в Белфасте.

октябрь 1928 – по программе обмена отправляется в Париж преподавать английский язык слушателям Высшей школы гуманитарных наук — Эколь Нормаль (Ecole Normale Superieure). Там он познакомился со своим предшественником в этой должности, католическим ирландским поэтом и критиком Томасом Макгриви (Thomas MacGreevy), который впоследствии стал куратором Национальной галереи Ирландии. Макгриви остался его близким другом на всю жизнь.
Он ввел Беккета в круг людей, помогавших Джеймсу Джойсу в работе над его книгой «Поминки по Финнегану» (тогда еще «Вещь в работе»): у Джойса ухудшилось зрение, и молодые литераторы записывали под диктовку мэтра. Погружение в парижскую литературную жизнь оказало глубокое влияние на молодого ирландца. Вернувшись в Дублин, Беккет уже не испытывал удовлетворения от преподавательской работы в Тринити-колледже и покинул его через год. Он нередко поговаривал, что не может учить других тому, чего еще не знает сам.

1929 - Макгриви, Беккет и еще десять участников джойсовского «кружка», в том числе крупный американский поэт Уильям Карлос Уильямс (William Carlos Williams), опубликовали сборник эссе о «Вещи в работе» под труднопереводимым названием «Our Exagmination Round His Factification for Incamination of Work in Progress».

В этом же году опубликован первый литературный опыт Беккета - критическое эссе «Данте…Бруно, Вико…Джойс» (Dante...Bruno. Vico...Joyce) на роман Джойса «Поминки по Финнегану». Беккет рассматривает взаимоотношения общефилософских воззрений писателя с его эстетикой, направлением и характером творчества.
Вышло и первое литературное произведение, - короткий рассказ «Предположение». (Оба появились в авангардном журнале «Transition»).

1930 – опубликована поэма-аллегория под названием «Блудоскоп» / "Курвоскоп" («Whoroscope»), в которой писатель обращается к жизни философа Рене Декарта. В старости Беккет говорил о себе тогдашнем: «Молодой человек, которому нечего сказать, но хочется что-то сделать».

в конце 1930 г. - возвращается в Тринити-колледж, где в 1931 г. получает степень магистра искусств, а затем преподает около года французский язык. Однако размеренная университетская жизнь не удовлетворяет писателя, и он отправляется путешествовать по Ирландии, Франции, Англии и Германии.

Вопреки распространенному мнению, Беккет не был литературным секретарем Джойса. Он часто бывал дома у своего великого соотечественника и до определенного момента буквально преклонялся перед ним: курил сигареты в той же манере, пил те же напитки и даже носил такие же туфли (терпя всяческие неудобства).

Тогда же, на рубеже 1920-х и 1930-х, психически неуравновешенная дочь Джойса влюбилась в Беккета. Нора, жена мэтра, энергично сватала Лючию за молодого писателя, но он не без труда и ценой отказа от дома Джойсов смог отделаться от этого брака. Лючии был поставлен диагноз «шизофрения»; её пытались лечить у Карла Юнга, но, в конце концов, поместили в клинику для душевнобольных, где она скончалась в 1982 году. Переписку с Лючией Беккет уничтожил незадолго до своей смерти в 1989 году, но одну странную фотокарточку, запечатлевшую юную дочь Джойса танцующей, сохранил в своем архиве.

Ранний период творчества (до 1945 года)

1931 – в Лондоне вышла небольшая критическая работа «Пруст» («Proust»), посвященная роману французского писателя Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Статья отражает взгляды автора на жизнь и свидетельствует о его близком знакомстве с трудами немецкого философа-пессимиста Артура Шопенгауэра.

1932 – в Париже пишет свой первый роман «Мечты о женщинах, красивых и так себе» (Dream of Fair to Middling Women). Опубликована книга была только в 1993 году.

1933 – от сердечного приступа умер отец. Беккет получил ежегодную ренту и поселился в Лондоне, где прошел 2-годичный курс психоанализа у психотерапевта Уилфреда Байона (Dr. Wilfred Bion). Он пригласил Беккета послушать лекцию Карла Юнга в Тэвистоке – событие, памятное для писателя. Лекция рассматривала тему «не вполне рожденного» ("never properly born") – отголоски станут очевидны в поздних работах Беккета, включая «Уотт» и «В ожидании Годо».
В этот период Б. знакомится с литературой по психологии - Зигмунд Фрейд, Альфред Адлер, Отто Рэнк. Он также посещал Вифлеемскую Королевскую больницу, где работал врачом его школьный друг по Портора-Ройял.

1934 - опубликовал сборник коротких рассказов «Больше уколов, чем пинков» («More Kicks Than Pricks») (в него вошло многое из первого неопубликованного романа).

1935 - вышел в свет небольшой томик стихов «Кастаньеты эхо» (Echo's Bones and Other Precipitates). Нуждаясь в деньгах, Б. написал несколько рецензий для литературных журналов и статью, резко критикующую ирландские цензуру и провинциализм, но это стало последним его обращением к жанру литературной критики.

1935 - июнь 1936. Работает над романом «Мэрфи»/«Мерфи» («Murphy»). Хотя книга и не имела коммерческого успеха, благожелательный отзыв Джойса создал Б. репутацию серьезного автора.
Это комическое сочинение, с которого для многих нынешних читателей и начинается знакомство с ирландским писателем, вероятно, является работой, где тот меньше всего экспериментировал. Однако последовало 42 отказа, прежде чем произведение опубликовало издательство «Routledge» в 1938 году.

май 1935 – в письме к Макгриви Беккет упоминает, что хотел бы поехать в Москву, учиться у Сергея Эйзенштейна.

середина 1936 – пишет Сергею Эйзенштейну и Всеволоду Пудовкину с просьбой принять его на учебу во ВГИК. По нелепому стечению обстоятельств письмо Беккета не попало к адресатам вовремя, и затея ничем не закончилась.

1937 – сложные отношения с матерью. Беккет окончательно обосновывается в Париже.

6 января 1938 года на парижской улице бродяга без видимых причин нанес Беккету удар ножом, чуть не попав в сердце. Джойс устроил отдельную палату в больнице для Беккета. Шум вокруг происшествия привлёк внимание Сюзанны Дэшево-Дюмениль (Suzanne Dechevaux-Dumesnil, 1901–1989), которая немного знала Беккета - они познакомились во время его первого пребывания в Париже. В тот период он был увлечен известной американской меценаткой Пегги Гуггенхайм (называвшей его Обломовым), однако отношения с Сюзанной постепенно вытеснили этот флирт.
Беккет и Сюзанна не расставались до конца дней, но официально поженились лишь в 1961 году.
В суде на предварительном слушании Беккет спросил напавшего на него о мотивах его поступка. Тот ответил: "Je ne sais pas, Monsieur. Je m'excuse" («Не знаю, мсье. Простите»). После чего, сочтя происшествие довольно комичным, Беккет отказался от своих обвинений – отчасти чтобы избежать дальнейшей волокиты и формальностей, отчасти потому, что манеры Прудона (так звали нападавшего) внушили Беккету симпатию.

1938 - опубликован первый роман Беккета — «Мэрфи» (по-английски). Герой этой книги, чтобы избежать женитьбы, устраивается на работу в госпиталь для умалишенных.

сентябрь 1939 - когда началась война, Сэмюэл находился у матери в Дублине. Он быстро вернулся в Париж, заявив, что предпочитает воюющую Францию мирной Ирландии. Придя в ужас от обращения нацистских оккупантов с его еврейскими друзьями, Беккет стал активным участником Сопротивления: помогал «Глории», одной из местных ячеек Сопротивления: переводил донесения о перемещении немецких войск для англичан.

август 1942 - «Глория» была провалена; более 50 членов арестованы и отправлены в концентрационные лагеря. Беккету и Сюзанне удалось бежать на неоккупированную территорию - юг Франции. Они поселились в деревне Руссильон (департамент Воклюз), (Roussillon, the Vaucluse department), где и оставались до конца войны.

1942-1944 – Беккет работает на ферме, а также продолжает работу над экспериментальным романом «Уотт», последним из написанных им по-английски (начат в 1941, закончен в 1945, опубликован только в 1953). Название романа и имя главного героя представляют собой игру слов: «Watt» – это измененное английское «What» («что»); тема романа – тщетная попытка Уотта вести рациональное существование в иррациональном мире.

После окончания Второй мировой войны Б. недолгое время работал в ирландском Красном Кресте в Париже. За антифашистскую деятельность писатель получил от французского правительства Военный крест и медаль за участие в Сопротивлении. Позднее, с характерной самоиронией, он назовет эту деятельность «бойскаутской забавой» ('boy scout stuff'').

1945 – 1960

1945 - вернулся в освобожденный Париж. Начался новый период творчества. В это время Беккет начал писать по-французски (так легче писать «без стиля», говорил он).

В этом же году Беккет совершил короткую поездку в Дублин. Во время этого визита в комнате матери ему было откровение, указавшее направление его дальнейшего творчества. Позже этот опыт был зафиксирован в пьесе «Последняя лента Краппа»/«Последняя лента Крэппа» (Krapp's Last Tape, 1958). Некоторые критики идентифицируют Беккета с Краппом, его героем. Однако большинство из них выступает против приписывания опыта персонажей их создателям.

1946 - журнал Жан-Поля Сартра «Les Temps Modernes» опубликовал рассказ «Конец» (первое название "Suite", позже переименован в "La fin", или "The End"). Оказалось, что только половина рассказа была опубликована, причем Сартр был уверен, что напечатал всю вещь целиком. Когда недоразумение обнаружилось, подруга Сартра и соиздатель журнала Симона де Бовуар отказалась печатать продолжение.

Начата работа над 4-м романом - «Мерсье и Камье» («Mercier et Camier», 1970).

Написана так называемая трилогия:
1951 - «Моллой» («Molloy»), «Малон умирает»/«Мэлоун умирает» («Malon meurt»)
1953 - «Неназываемый»/«Безымянный» («L'lnnommable», The Unnamable).

Усилиями Сюзанны Дэшево-Дюмесниль к началу 1950-х удалось отыскать издателя для романов Беккета. Французские критики высоко оценили «Моллоя».

октябрь 1948 - январь 1949 – написана пьеса «В ожидании Годо» («En Attendant Godot»). Сюзанна обратилась к французскому режиссеру и актеру Роже Блену, и вскоре было собрано достаточно денег, чтобы в январе 1953 года поставить пьесу в маленьком парижском театре.
Ее успех в Париже вызвал большой интерес и международную дискуссию критиков.
Статичная, «герметическая» структура пьесы, в которой ничего не происходит, а второе действие фактически повторяет первое, отсутствие действия, трагическая бессмысленность человеческого существования, странные бессмысленные диалоги вынесли на сценическую площадку эстетику и проблематику экзистенциализма, что прежде полагалось совершенно невозможным.
Реплика одного из героев «Ничего не происходит, никто не приходит, никто не уходит — ужасно» сделалась визитной карточкой Беккета. Гарольд Пинтер говорил, что «Годо» навсегда изменил театр, а знаменитый французский драматург Жан Ануй назвал премьеру этой пьесы «самой важной за сорок лет».
В «Годо» усматривают квинтэссенцию Беккета: за тоской и ужасом человеческого бытия в его самом неприглядно-честном виде проступает неизбежная ирония. Герои пьесы напоминают братьев Маркс, великих комиков немого кино.

Надо отметить, что Беккет очень любил и других гениев старых комедий: Чарли Чаплина и Бастера Китона. Единственный опыт писателя в кино — это короткометражка 1963 года «Film» с Китоном в главной роли (последней в его жизни).

1950 – от болезни Паркинсона умерла мать Беккета.

лето 1954 - родной брат Фрэнк смертельно болен; Сэмюэл немедленно приехал к нему в Киллини и провел с тяжелобольным последние месяцы его жизни.

1955 - в Лондоне вышла английская версия пьесы «В ожидании Годо», переведенной, как почти все произведения Беккета, самим автором.

1956 - радиостанция Би-Би-Си заказала Беккету пьесу для радио. Освоение этой области дало новый импульс его творчеству. В результате появилась «Про всех падающих» (All That Fall) - одна из самых автобиографических и наиболее ирландских пьес, действие которой происходит в Фоксроке периода детства драматурга.

1957 - вышла одноактная пьеса «Конец игры» / «Эндшпиль» (Fin de partie / Endgame), написанная между 1954 и 1956 гг. и переведенная Б. на английский язык в 1958 г. Она еще более статична и герметична, чем «В ожидании Годо». Четыре персонажа: слепой, парализованный Хамм, его слуга и родители сидят в пустой комнате и тщетно ждут конца света. Хамм, поясняет Б., – «это король в шахматной партии, проигранной с самого начала».

1958 - пьеса «Последняя лента Крэппа» («Krapp's Last Tape»), по-английски. Единственное действующее лицо, престарелый Крапп/Крэпп, проводит свои последние дни, слушая магнитофонные записи собственных монологов 30-летней давности. Хотя он и собирается записать на магнитофон свой последний монолог, пьеса кончается в полной тишине. В этой пьесе, своеобразном диалоге молодости и старости, вновь звучит тема тщетности и суетности бытия.
В этой пьесе для театра были использованы записи голосов - очевидный результат опыта работы Б. на радио.
Лондонская премьера «Ленты Краппа» состоялась в 1958 г., а нью-йоркская – в постановке Алана Шнейдера – в 1960 г. Английский критик А. Альварес усмотрел в этом произведении «новое направление в творчестве Б.». В отличие от ранних пьес, писал Альварес, «темой здесь является не депрессия, а горе. С необычайной емкостью и выразительностью в пьесе показано, что же именно утрачено».

1959 - радиопьеса «Зола»; всё происходит на побережье, на юге Дублина, хотя место уже не так узнаваемо - автор использовал гипнотизирующий звук падающих волн и бьющейся гальки.

Поздний период (после 1960)

1961 - пьеса «Счастливые дни» («Happy Days»). В этой пронизанной иронией двухактной пьесе, поставленной в нью-йоркском театре «Черри-Лейн» в 1961 г., выведена некая Уинни; погребенная в землю по пояс, она с оптимизмом ожидает, когда зазвонит колокол, чтобы можно было уснуть до наступления смерти.

В этом же году в Англии в обстановке секретности официально зарегистрирован брак с Сюзанной Дэшево-Дюмесниль, в основном из-за законов о правах наследования.

В том же 1961 - параллельно с напряженной работой для театра, радио и телевидения, Беккет пишет новый роман «Как это»/«Как есть» (Comment c'est (How It Is) – он будет опубликован в 1964. Роман написан от лица человека, ползущего по грязи и волокущего за собой мешок с консервами. Его рассказ представляет обрывки речи без знаков препинания. Это произведение стало последним большим сочинением Беккета в прозе.

В этом же 1961 году Беккет получил Международный приз International Publishers' Formentor Prize, разделив его с Хорхе Луи Борхесом.

1963 - пьеса "Игра" (Play)

1965 - работает в Нью-Йорке над фильмом, получившим название «Фильм» (Film), с участием Бастера Китона в главной роли.
пьеса «Воображение мертво, вообразите» (Imagination Dead Imagine)

1966 -пьеса "Приход и уход"

1967 - написана драма для телевидения «Эй, Джо» (Eh Joe).
Пьеса «Приходят и уходят»: три женщины - одна за другой покидают сцену, предоставляя возможность оставшимся выразить сострадание по поводу неизлечимой болезни отсутствующей. Их речь, как в большинстве произведений автора на английском языке, имеет сильную ирландскую окраску.

октябрь 1969 – Беккет с Сюзанной на отдыхе в Тунисе; узнаёт о присуждении ему Нобелевской премии по литературе «за совокупность новаторских произведений в прозе и драматургии, в которых трагизм современного человека становится его триумфом». В своей речи представитель Шведской академии Карл Рагнар Гиров отметил, что глубинный пессимизм Б. тем не менее «содержит в себе такую любовь к человечеству, которая лишь возрастает по мере углубления в бездну мерзости и отчаяния, и, когда отчаяние кажется безграничным, выясняется, что сострадание не имеет границ».

Сюзанна видела, что мужа, привыкшего к замкнутому образу жизни, слава давно начала тяготить. В этой связи Нобелевскую премию Сюзанна назвала «катастрофой». Беккет согласился принять премию с условием, что он не будет присутствовать на церемонии вручения. Вместо него премию вручили его французскому издателю Жерому Линдону.

Беккет не любил интервью, но всё таки иногда встречался с художниками, студентами, учеными и просто поклонниками, которые разыскивали писателя в гостинице Парижа Hotel PLM St. Jacques, недалеко от его дома на Монпарнасе.
Несмотря на то, что творчеству Беккета посвящено огромное количество книг, статей и других культурологических исследований, сам писатель последовательно избегал каких бы то ни было творческих деклараций, полагая, что за него говорят его книги и пьесы.

В 1960-е и 1970-е годы драматург поставил несколько своих произведений в Германии, Франции и Англии. С годами его пьесы становились всё более точными и выверенными; как режиссер Б. настаивал на том, чтобы актеры двигались в точном соответствии с его установками: драма разговаривает не языком ярких эмоций, а посредством стилизованных, математически выверенных движений и темпа.

В драматических работах 1970-х Беккет продолжал исследовать возможности женского голоса, что впервые стало заметно в пьесе «Счастливые дни».

1973 - пьеса "Не я" (Not I), написана для его любимой актрисы Билли Уайтло, которую он часто приглашал в постановки тех лет.

1971 - заявив, что не собирается «ни помогать, ни мешать», Б. позволил Дейдре Бэр, американской аспирантке, начать работы над его биографией, целью которой было, по словам Бэр, «сосредоточиться на внутреннем мире Беккета, чтобы понять, что стоит за каждым из его произведений».

1976 - 70-летие Б. отмечено рядом постановок в лондонском «Ройял Корт-тиэтре».

В этом же году - сборник коротких текстов в прозе под названием Fizzles.
Написана пьеса «Те времена» (1976), на английском языке.

1978 - опубликованы «Вирши» («Mirlitonnades»), сборник коротких стихотворений, за которым последовал рассказ «Компания» («Company», 1980), переработанный год спустя для постановки на Би-би-си, а также на сцене лондонских и нью-йоркских театров.

1979 - пьеса «Долой все странное» («All Strange Away»), которая начинается словами: «Воображение умерло. Вообразите!»

1981 - пьесы "Качи-кач", "Огайская импровизация".

1982 – пьеса «Катастрофа» (Catastrophe), посвященная Вацлаву Гавелу.
пьеса Ill Seen Ill Said (1982)

1983 - пьеса «Вперёд, к худшему».

1984 - пьеса Worstward Ho

1988 – на больничной койке в госпитале написано последнее произведение Беккета, стихотворение «Что такое слово» ("What is the Word"). Существует и версия на французском «comment dire».

В 1970-х и 1980-х Беккет писал всё меньше, всё короче и герметичнее. В беседе со своим биографом о Джойсе Беккет говорил:
«Он — „синтезатор“: вносил в текст как можно больше. А я — „анализатор“, я стараюсь вычеркнуть как можно больше».
В конце жизни каждое слово казалось Беккету «ненужным пятном на тишине и пустоте» ("an unnecessary stain on silence and nothingness."). Он проводил время в своей парижской квартире, смотрел регбийные матчи, перечитывал любимые книги и курил - вопреки запретам врачей.

17 июля 1989 года – умерла Сюзанна.

Страдающий эмфиземой и, возможно, болезнью Паркинсона, Беккет перебрался в один из парижских хосписов, Hospital Saint Anne.
22 декабря 1989 - умер Беккет.

Супруги Беккет похоронены на парижском кладбище Монпарнас (Cimetière du Montparnasse), под простым гранитным надгробием, который соответствует указанию Беккета – «любого цвета, если это серый».

источники: 1, 2, 3, 4, 5
фото подобраны мной

Friday, December 05, 2008

Дм. Быков "Мой исторический календарь", отрывки

"Вместо жизни". Бонус. Мой исторический календарь

3 января — день милосердия. В этот день 1850 года Николай Первый помиловал Достоевского. Достоевский, уже приговоренный к расстрелу, смотрел, как привязывают к столбам первую четверку его товарищей по кружку Петрашевского, была уже дана команда «К затвору!», но тут прискакал фельдъегерь и привез указ о направлении всех в каторгу. История совершенно поглотила и тот факт, что никакого заговора не было, и то, что Достоевский не участвовал в кружке, и даже то, что его, ни в чем не повинного, продержали год в тюрьме, четыре в каторге и два — в солдатах: всех этих тонкостей никто не помнит. Только и помнят, что — помиловали. Проявляйте милосердие, господа монархи, это замечательно сказывается на репутации.

11 января 1833 года Пушкина сделали камер-юнкером. Это вызвало у него такой припадок ярости, что поэта отливали водой.

2 февраля 1887 года в США впервые отмечен День сурка — именно в этот день американцы заметили, что сурок, выходя из норы, либо оглядывается и лезет обратно (и тогда зима продержится еще полтора месяца), либо принимается деятельно рыться в снегу (и тогда близка оттепель).

5 апреля 1614 года 19-летняя дочь индейского вождя Покахонтас вышла замуж за английского колониста Джона Рольфа. Это единственное, что о ней достоверно известно. Спустя триста пятьдесят лет этого события с лихвой хватило на несколько сотен серий бесконечного мультфильма об отважной девушке. Колонист Рольф в этом фильме превратился в енота, неотступно сопровождающего героиню. Случай уникальный, наглядно доказывающий неправоту Чарльза Дарвина, отославшего в этот же день, но уже в 1859 году издателю первые главы своего «Происхождения видов». В предисловии к нему Дарвин писал: «Все факты, изложенные в этой книге, могут быть интерпретированы и прямо противоположным образом». Не знаю, следует ли считать Дарвина отцом эволюционной теории,— тут мнения расходятся,— а вот отцом современной политтехнологии признать надо.

4 мая 1881 года родился Александр Федорович Керенский, первая в российской истории жертва информационной войны. Желая подшутить над первым премьером свободной России, большевики запустили ни на чем не основанный слух, что Керенский бежал из Зимнего дворца в женском платье. На самом деле в день большевистского переворота, 25 октября, Керенского в Зимнем дворце вообще не было, он агитировал солдат в Стрельне защитить русскую буржуазную республику,— но это уже никого не волновало. Остаток жизни Керенский потратил на доказательство того, что ниоткуда в женском платье не бежал, и чем больше он доказывал это, тем меньше ему верили. Ему бы в ответ сказать, что у Ленина тазобедренный сустав отсутствует,— глядишь, и сработало бы. Но он был дворянин, а потому ничего этого не умел.

30 мая 1896 года во время коронации Николая II в Москве народу бесплатно раздавали пряник и кружку с изображением членов царской фамилии. В результате этой дармовой раздачи на Ходынском (ныне Октябрьском) поле в Москве возникла страшная давка, тысячи людей давили друг друга за царский пряник… Все русские публицисты в один голос кричали, что такое не должно повториться. И не повторилось: после этого в ближайшие пятьдесят лет тысячи русских убивали друг друга исключительно за убеждения, без всякого пряника.

4 июня — Всемирный день исторической справедливости. В этот день 1972 года белокожего поэта Иосифа Бродского вынудили уехать из России, потому что он якобы мешал строить социализм, а чернокожую поэтессу Анджелу Дэвис арестовали, потому что она якобы убила белого охранника. В защиту Иосифа Бродского возникло мощное движение в США, в защиту Анджелы Дэвис — в России. Бродский очень быстро стал самым знаменитым русским поэтом в Америке, а Дэвис — самой знаменитой американской поэтессой в России. Уголовные дела против обоих были в результате прекращены, сами поэты прощены, и вообще, справедливость восторжествовала. Правда, Нобелевскую премию дали все-таки Бродскому, а не Анджеле Дэвис. Причина, скорее всего, в том, что Анджела Дэвис на самом деле никого не убивала, а строить социализм Бродский все-таки мешал. Так что заслужил.

12 июня 1824 года, в День независимости России, которая еще о своей независимости не догадывалась, Александр Сергеевич Пушкин вернулся из девятидневной командировки — непосредственный начальник, граф Воронцов, отправил его бороться с саранчой.
Пушкин предоставил Воронцову лаконичный отчет о командировке: «Саранча летела, летела и села. Села, посидела, все съела и вновь улетела». Воронцов все понял и больше Пушкина никуда не посылал. Посылать поэтов вообще опасно. Тогдашние должностные лица пусть не сразу, но все же начали это понимать.

15 августа родились Наполеон Бонапарт, Ян Рудзутак, Лоренс Аравийский, Теодор Нетте, Иона Якир и Раиса Кудашева.
В 24 года Бонапарт победил при Тулоне, Лоренс Аравийский начал шпионскую деятельность, Рудзутак, Якир и Нетте боролись за советскую власть, а Раиса Кудашева первый и единственный раз опубликовала стихотворение в детском журнале.
Всю свою жизнь Бонапарт, Рудзутак и Якир воевали, Лоренс Аравийский и Нетте делали то же, но на дипломатических фронтах, а Раиса Кудашева была сначала гувернанткой, а потом воспитательницей в детском саду и библиотекарем.
Бонапарт умер на острове Святой Елены, Нетте застрелили, Якира и Рудзутака репрессировали, Лоренс Аравийский спился, а Раиса Кудашева тихо ушла из жизни восьмидесяти шести лет от роду.
От Наполеона остался одноименный коньяк, от Лоренса Аравийского — одноименный фильм, от Нетте — пароход, от Якира и Рудзутака — одноименные улицы. А от Раисы Кудашевой — песня «В лесу родилась елочка», которую знает наизусть все население России.
Лично мне ее участь нравится больше всех.

21 августа 1844 года родилась девочка, которой суждено было полюбить самого медвежковатого героя русской литературы — Пьера Безухова. Это была Софья Андреевна Берс, впоследствии Толстая, с которой списана Наташа Ростова.

18 сентября 96 года в Риме была опробована любопытная политическая технология. Как только был убит жестокий и коварный император Домициан, сенаторы тут же принялись сбивать его надписи и уничтожать фрески, на которых он был запечатлен. В бесчисленные статуи Домициана бросали грязью, а некоторые сенаторы, самые смелые, даже бегали по улицам, понося его самой площадной бранью. Удивительное дело, но именно благодаря этому факту Домициан, ничего хорошего не сделавший, и вошел в историю. С тех пор римляне поняли, что лучший способ увековечить тирана — это уничтожить его надписи и оплевать статуи. Некоторые другие народы сомневаются в этом до сих пор.

1 октября 1754 года родился Павел Первый — самый загадочный из русских императоров. Что бы он ни приказал, все тут же доводилось до абсурда: стоило Павлу высказать свое недовольство ношением круглых шляп — и за круглые шляпы начинали ссылать в Сибирь, стоило ему посетовать, что караульная будка плохо выкрашена,— красили в черно-белые цвета все будки в Петербурге, а заодно и прилегающие участки мостовых… В 1800 году Павел рекомендовал петербургским модникам не слишком толсто накручивать шарфы на шею — некрасиво ведь. За толсто накрученные шарфы тут же стали арестовывать, а модники не выдержали и устроили заговор, вследствие которого сам Павел был удушен шарфом графа Палена. С тех пор российские императоры старались не регламентировать хотя бы моду. До 1917 года это и спасало империю.

16 ноября 1900 года, в один и тот же день, в одной стране, родились два драматурга, оба Николаи и оба талантливые. Один написал дебютную пьесу, имел гигантский успех, написал вторую, закрепил этот успех, третья принесла ему лавры, а дальше он потерял счет и лаврам, и пьесам. Второй написал дебютную пьесу, имел гигантский успех, написал вторую, закрепил этот успех так, что поехал в ссылку, и больше с тех пор пьес не писал — только сценарии для легкомысленных комедий и фильмов-сказок. Первый написал «Человека с ружьем», второй — «Самоубийцу». Первого звали Погодин, второго — Эрдман.
А вы говорите — гороскопы, магия цифр, предопределяющая власть имени, сила таланта… Да ни фига не от этого зависит наша судьба! Просто надо помнить, что человек с ружьем всегда лучше, здоровее, чем самоубийца.

11 декабря 1844 года было сделано величайшее открытие в истории человечества: американский стоматолог Горас Уэллс впервые применил в качестве наркоза веселящий газ и убедился, что смех-то он вызывает, но боли не заглушает.

Wednesday, December 03, 2008

Дм. Быков, "Вместо жизни"

Дети Чехова

Я, собственно, не в претензии на хроническую муратовскую антропофобию, на врожденную брезгливость к человечеству, на фирменные знаки вроде повторов той или иной реплики и пр. Просто бесполезно браться за Чехова, когда его не любишь; Муратова, как и Ахматова, в этой нелюбви признавалась часто. Причина в обоих случаях примерно одинакова: обе они аристократки, декадентки, элита, и не им понять разночинца, который испытывал к этой элите сложную смесь любви и ненависти.

Сам себя сделал. Самодисциплина и труд.

Вся его скромность, деликатность, осторожность — железная самодисциплина страшно озлобленного человека, который столько хамства и грубости навидался вокруг себя за время полуголодного детства, что в зрелости от громкого разговора морщится. Чехов больше всего похож на героиню другого, раннего фильма Муратовой — тогда она еще не так ненавидела зрителя и не так дожимала его эксплуатацией одних и тех же приемов; в «Коротких встречах» была одна девочка, которая укоряет героиню за то, что та ей книжки давала читать. «Зачем вы мне книжки давали? Теперь мне с мальчишками неинтересно, а вам я все равно не своя…» От одного берега отстали, к другому не пристали. Чехов обожает аристократию за ее деликатность, утонченность, презрение к внешнему. Он хотел (и мог!) писать «из жизни князьев и графов» и замечательно это доказал, на спор накатав «Ненужную победу», а ради денег — «Драму на охоте» (a propos: ведь это первый в мировой истории детектив, где убийцей оказывается рассказчик! Агату Кристи за такие штуки — за «Убийство Роджера Экройда» — из британской ассоциации детективщиков исключили, сочтя прием нарушением фундаментальных конвенций жанра; а у нас хоть бы что — «Драма» считается проходной повестью начинающего автора и известна большинству только благодаря вальсу из фильма «Мой ласковый и нежный зверь»). Но при этом — любя, и восхищаясь, и желая попасть в этот круг, и до дрожи презирая родное мещанство и разночинство с его глупостью, пошлостью, хамством,— он не может не видеть и того, что дворянчики давно бессильны, бесполезны, развратны, ни на что не годны…

Главное его сочинение, на мой вкус,— «Дуэль», не самая знаменитая, но уж точно самая динамичная и грустная повесть в русской литературе конца позапрошлого века. Есть Лаевский — интеллигент из дворян, живой продукт вырождения; и есть фон Корен, биолог, даже биологист, которого Чехов ненавидит от души.

Слава Богу, дьякон вмешался (дьякон бедный, образованный, молодой, застенчивый, каким почти всегда изображал Чехов сельского священника).
Образованный и застенчивый — это сквозной, любимый, родной чеховский персонаж.

**
Огонь и дым

Есть библиотечный ангел, вовремя подсовывающий книгу,— и нигде так не читается Тютчев, как на море.

...за несколько часов до смерти, очнувшись от забытья, он спросил: «Какие последние политические известия?» Это были, кажется, последние его слова — как Василий Львович Пушкин перед смертью прохрипел «Как скучны статьи Катенина!», так Тютчев умер с вопросом о политических новостях.

Отсюда, вероятно, и полное его презрение к памятникам, к посмертной славе, к прижизненной популярности; «довольно с нас, довольно с нас!». Вполне в духе его личности и лирики было и запустенье Муранова (даром что имение это связано и со славным, столь же трагическим именем Баратынского). Кушнер посвятил Тютчеву не только отличное эссе, но и очень точное стихотворение:

На скользком кладбище, один
Средь плит расколотых, руин,
Порвавших мраморные жилы,
Гнилых осин, —
Стою у тютчевской могилы.
Не отойти.
Вблизи Обводного, среди
Фабричных стен, прижатых тесно,
Смотри: забытая почти
"Всепоглощающая бездна".
[...]
И разве царство божье здесь?
И разве мертвых красит спесь?
В стихах неискренно смиренье?
Спросите Тютчева — и он
Сквозь вечный сон
Махнет рукой, пожмет плечами.
И мнится: смертный свой урон
Благословляет, между нами.

**
Надя

Известно, в какой восторг пришла Елена Сергеевна Булгакова, увидев ее рисунки к заветному роману: «Какое очарование, и совсем нет секса»… Секса действительно нет, хотя есть несомненная подростковая чувственность, угловатое очарование; иногда сквозь все это пробивается безжалостность истинного мастера — и тогда видно, каким художником Рушева могла и должна была стать.

Это на сегодняшний вкус многое глядится пошлостью даже и в булгаковском романе; это сегодня искренне изумляешься тому, как могла Рушева — девочка с врожденным художественным вкусом — взахлеб восхищаться «Войной и миром» Сергея Бондарчука и стихами Евгения Евтушенко. Время было такое. Вне этого времени и Бондарчук, и Евтушенко, и запоздало опубликованный Булгаков выглядят куда беспомощней; но они из этого времени вышли и пошли дальше (включая Булгакова, в котором тоже акценты сместились) — а Надя Рушева осталась там навсегда.

**
Семицветик

Такая острая жажда жизни всегда соседствует с непобедимым и неотступным страхом смерти, с ужасом перед ходом времени, с которым ничего не сделаешь. Бунин время ненавидел, растягивал, задерживал, как мог...

**
Свет за дверью

...Игоря Юркова, который родился в Ярославле 16 июля 1902 года, успел послужить у белых и красных, издал единственную книжечку стихов и умер в Боярке 30 августа 1929 года от туберкулеза. Он был довольно заметной фигурой в бурной и многоязычной литературной жизни Киева начала двадцатых, но печатался мало, поскольку ни в какие направления и контексты не вписывался. Попытки опубликоваться в Москве ни к чему не привели, Юрков вернулся оттуда растерянным и разочарованным: Тем не менее в Киеве авторитет его был бесспорен (в первые десятилетия века, когда разрыв между поэтическими поколениями составлял не более года — так резко и стремительно все развивалось и увядало, и в двадцать становились вождями направления, а в двадцать пять — патриархами). У близких поэта, писал Ушаков, сохранилось многое. Книгу надо переиздать. Далее следовали стихи — «Арабески», «Андрей Рублев» и «Тень рассказывает сказки».

**
Непрощенный

[Юрий Грунин] Все блатные, как убийцы вообще, очень сентиментальны. Они уверены, что не сами выбрали свой путь, что их на него кто-то толкнул, а вот могло бы все быть иначе — семья, поля, мирный труд… Естественно, они обожают Есенина, а я его много знал наизусть. Романы тискал, что называется,— особым успехом пользовались «Анна Каренина», «Анна на шее», «Дама с собачкой»… И я многих из них склонен был уважать — среди них были волевые люди, а я люблю волевых людей».

**
An unemployed hero

Кумир таких читателей (а именно они среди наших критиков, увы, составляют большинство) — Сергей Довлатов, гений среднего вкуса, который не холоден и не горяч, а ровно настолько тепл, чтобы всем нравиться. Этот ангел Лаодикийской церкви образца восьмидесятых годов воплощает собою ту идеальную, совершенную в своем роде посредственность, жизнеописание которой никого не огорчит и всякого утешит. Люди любят, когда им жалуются, но жалуются остроумно и не слишком надрывно. Люди любят неудачников, у которых все более-менее в порядке.

**
Александр Сокуров

В патриотической критике часто присутствует отвратительное словечко «несуетный», которым обозначают обычно наиболее тормозных людей,— вообще делать что-либо быстро и вовремя считается в России очень плохим тоном; так вот, несуетный гений несуетно снимает (чем дольше, тем лучше), не участвует в фестивалях или, единственный раз дав себя уговорить, уходит с них со скандалом; творит мучительно; любимым писателем называет Томаса Манна, реже Гессе (то есть авторов, про которых слышали все, но как следует читали немногие — ввиду объемов, трудности или просто скучности; спешу оговориться, что Манна и сам очень люблю, а Гессе, по-моему, воплощенная посредственность, но это к слову).

**
Иосиф Бродский

А ведь Набоков был едва ли не единственным русским классиком, чтение которого — хоть и в сотый раз — есть удовольствие гарантированное и полновесное: вот кто писал интересно (прочие комплименты второстепенны). Но набокововедение, с бесконечным муссированием энтомологии, с выдумыванием несуществующих перекличек и заимствований, с наивными и детскими попытками подражать набоковскому слогу,— занудно, как подростковая графомания.

**
Геморрой нашего времени

Был такой штамп раннеперестроечного кино: родители нам лгали, поэтому теперь мы будем друг другу бошки пробивать и резать сиденья в метро. Картина даже была у «митька» В.Голубева: «Я не говно, а генетическое последствие». Жизнь доказала обратное: врали родители или не врали, преподавали в школе обществоведение или нет — а количество подонков в обществе неизменно, меняются только самооправдания.

Дмитрий Быков "Вместо жизни"

Monday, December 01, 2008

переводчик Виктор Ланчиков, из статьи/ translator Viktor Lanchikov

Возьмём для примера выражение, которое, видно, набило оскомину даже составителям кренедльплюсовских прописей для переводчиков - по крайней мере, за последние пару лет это пресловутое «Ты в порядке?» ("Are you all right?") в кинопереводах слышится всё реже. Действительно, по частоте употребления в фильмах фраза эта бьёт все рекорды. Но что она, собственно, означает? Лишь одно: проявление заботы о человеке, попавшем (или вероятно попавшем) в какую-то переделку. Переделки бывают разные, и в зависимости от этого по-разному выражают свою заботу носители русского языка: «Ты не ранен?», «Не ушибся?», «Больно?», «Жив?», «Страшно?», «Ну как, успокоился?» и множество других вариантов. А если причина тревоги собеседника непонятна - «Что с тобой?», «Тебе плохо?», «Ты чего?» и пр. (Несколько лет назад переводчик одного телевизионного мыльного изделия вложил это замызганное «Ты в порядке?» в уста матери, которая обращается с этим вопросом к своей изнасилованной дочери. Слёзы, уймитесь!) Следовательно, выражение "I can't believe it!" - с учётом обстоятельств и характера говорящего - может переводиться то как: «Быть не может!», то как: «Это же надо!», то как: «Подумать только!», то как: «Вот это да!», то как: «Ну, знаешь ли!» или даже просто: «Ого!» Отсюда и большая распространённость подобных речевых формул в английской повседневной речи.

Касаться вопиющих буквализмов вряд ли имеет смысл: уродство таких недопереведёнышей, как: «Ты сделал это!» (победный клич), «Ты видишь то, что вижу я?», «Я вас знаю?» само бросается в глаза. А подпускать в перевод фразочку: «Какого чёрта ты делаешь?» (What the hell are you doing?) можно либо от нескрываемого презрения к читателям и переводимому автору либо по причине далеко не бетховенской глухоты.
Ещё А.А. Суворин в своём дневнике приводит разговор княгини Голицыной и парижского извозчика:
- Cocher, va plus vite! (Кучер, поезжай быстрее!)
- Vous me tutoyez, madame? C'est de l'amour? (Мы уже на «ты», мадам? Уж не любовь ли это?)
Обращение к «меньшой братии» на «ты» - примета языка старого московского барства - в рамках французской культуры было понято как намёк на более интимный регистр общения: тот же просчёт, что и «Привет», брошенное преподавателю. (Впрочем, и в России в ту эпоху барственное «ты» многие уже считали принадлежностью отжившего уклада. Чеховский Петя Трофимов возмущался отсталостью кое-кого из соотечественников: «Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят "ты"».)

Л.И. Арнольди в воспоминаниях о Гоголе отмечает: «Гоголь очень часто употреблял слово "слишком". Это была одна из особенностей его слога, часто неправильного, иногда запутанного, но в котором было зато так много крупного, сильного и мало той лёгкости, с которой пишутся некоторые русские фельетоны, заботящиеся не о силе слога, верности, меткости, а только о правильности языка».

Вспомним статью Николая Полевого о «Мёртвых душах», где критик ставит Гоголю в вину «беспрестанные промахи и ошибки против этимологии и синтаксиса» и «неслыханное на Руси употребление слов».
Или статью Д. С. Лихачёва «Небрежение словом у Достоевского». Что будет, если переводчики станут отбиваться от редакторов, ссылаясь на то, что Достоевский, мол, позволял своим героям обороты вроде: «Мне было как-то удивительно на него», «Я слишком сумел бы спрятать мои деньги», «...А всё-таки меньше любил Васина, даже очень меньше любил»? Возражение резонное. Но не будем забывать, что мы всё-таки говорим о переводе.

Бытовая речь - впопыхах сделанная фотография, литературно-разговорная - портрет маслом. Если у изображённого слишком широко раскрыт рот или волосы растрепались, с фотографа спрос невелик, на полотне же случайностей не бывает. Всякая якобы случайность - часть авторского замысла.

*
Н. Любимов рассказывает, как однажды вычеркнул из своего перевода выражение «рыльце в пушку», вспомнив, что это цитата из И.А. Крылова, то есть факт русской культуры. При всём уважении к автору, такая щепетильность представляется чрезмерной: многие ли из читателей вспомнят источник этого выражения? Из категории цитат оно уже перешло в разряд крылатых слов, а на их употребление в переводе ограничения не столь жёсткие. По этой логике мы не имели бы права использовать в переводе и выражение «белка в колесе», также заимствованное из басни Крылова.

*
П. А. Флоренский - об Иоганне Себастьяне Бахе:
«В Бахе я всегда чувствую ремесленника. Не пойми этого слова, как укор. Ремесленников, особенно старых, очень уважаю и ценю, скажу больше, очень хочется быть ремесленником. Но это совсем особый строй духа. Привычки и навыки, наследственно выработанные столетиями, мастерство без порыва и вдохновения, точнее сказать, без вдохновения данной минуты, работа, которую мастер может в любой момент начать и в любой момент без ущерба прекратить. Вероятно, это самое здоровое творчество, всегда текущее по определённым руслам, без мучений, без романтики, без слёз и без восторгов, но со спокойной уверенностью в руке, которая сама знает, что ей делать. Гениально, но без малейшего трепета...»
Письмо к А.М. Флоренской и детям, 25.XI - 6.XII 1936 г.

Виктор Ланчиков "Монолог о диалоге"

Sunday, November 30, 2008

Белла Ахмадулина. Дождь и сад

В окне, как в чуждом букваре,
неграмотным я рыщу взглядом.
Я мало смыслю в декабре,
что выражен дождем и садом.

Где дождь, где сад - не различить.
Здесь свадьба двух стихий творится.
Их совпаденье разлучить
не властно зренье очевидца.

Так обнялись, что и ладонь
не вклинится! Им не заметен
медопролитный крах плодов,
расплющенных объятьем этим.

Весь сад в дожде! Весь дождь в саду!
Погибнут дождь и сад друг в друге,
оставив мне решать судьбу
зимы, явившейся на юге.

Как разниму я сад и дождь
для мимолетной щели светлой,
чтоб птицы маленькая дрожь
вместилась меж дождем и веткой?

Не говоря уже о том,
что в промежуток их раздора
мне б следовало втиснуть дом,
где я последний раз бездомна.

Душа желает и должна
два раза вытерпеть усладу:
страдать от сада и дождя
и сострадать дождю и саду.

Но дом при чем? В нем все мертво!
Не я ли совершила это?
Приют сиротства моего
моим сиротством сжит со света.
Просила я беды благой,
но все ж не то и не настолько,
чтоб выпрошенной мной бедой
чужие вышибало стекла.

Все дождь и сад сведут на нет,
изгнав из своего объема
не обязательный предмет
вцепившегося в землю дома.

И мне ли в нищей конуре
так возгордиться духом слабым,
чтобы препятствовать игре,
затеянной дождем и садом?

Не время ль уступить зиме,
с ее деревьями и мглою,
чужое место на земле,
некстати занятое мною?

И. Беляев "Пространство сознания"

Пытаясь выразить невыразимое, мы искажаем его суть.

Разорванность между землёй и небом - большое несчастье.

Один даосский мудрец сказал, что разница между обычным человеком и совершенномудрым заключается в том, что обычный человек всё время пытается улучшить себя, в то время как мудрец принимает себя таким, как он есть. Но это в конце пути. Большая ошибка - путать конец пути с его началом.

"Ты не искал бы Меня, если бы уже не нашёл". И действительно, человек начинает главный поиск своей жизни не по своей воле.

Появление желания освобождения ощущается как новая пришедшая к нам энергия, и поначалу эта энергия противостоит окружающей действительности. Мир кажется нам враждебным, тупым, злобным и разрушительным. Мы не можем понять - каким образом и зачем мы здесь оказались, что делают все эти люди, каким образом Творец мог сотворить такую чудовищную вселенную, где смерть царит на земле, в воде и воздухе, и так далее без конца. Мы чувствуем себя беспомощными перед силами зла и невежества, царящими вокруг. У нас обычно нет ни учителя, ни более сильного и мудрого друга, на которого мы бы могли положиться и к кому могли бы обратиться за советом и помощью. То, что мы видим в церкви, в ашрамах, монастырях, на коллективных медитациях, семинарах или тренингах часто не только не отвечает на наши вопросы, но заводит в ещё больший тупик. И, даже если мы встречаем таких же искренних и устремлённых искателей, как мы сами, нас охватывает горечь и разочарование при виде их наивных и бестолковых попыток войти в Царствие Божие. Мы верим в то, что когда-то были учителя, которые могли бы указать нам эту дорогу, но все они ушли.

Мы существуем потому, что хотим пережить, прочувствовать и узнать как можно больше. Битва за информацию - то, ради чего создана вселенная.

Мыслительный процесс захватил центр нашего сознания, слугой и инструментом которого он, на самом деле, должен быть. Поистине, мы живем в иллюзорном мире, поддерживаемом непрерывным потоком мыслей в голове. Поток этот захватывает нас настолько сильно, что мы даже не подозреваем об истинном центре сознания, в котором призваны обитать. Этот центр, наша основа, скрыт подобно сокровищу, которое нужно выкопать в подвале собственного дома. Для этого нужно перестать верить в реальность иллюзорного мира мыслей и всерьез задаться вопросом: что такое сознание?

Мысли - только тень сознания. Они фрагментарны и раздроблены, сознание едино и цельно. Мысли приходят и уходят, сознание всегда остается неизменным. Останавливать мысли и бороться с ними, как это делают многие практикующие медитацию, не нужно. Они - проявление творческой энергии сознания, завихрения на его поверхности.

Непрестанно жужжащие у нас в голове мысли - только волны и рябь на поверхности всегда спокойного в глубине океана, сущность которого - осознанность, ясность, блаженство, чистота, бессмертие. Не нужно верить мыслям. Эта вера заставляет нас жить в фантастической, наполненной страданиями и сомнениями реальности, которую мы принимаем совершенно всерьез. Не нужно бороться с мыслями. Не нужно ни направлять, ни останавливать их. Если мы просто оставим мысли в покое и заглянем в бездну, из которой они приходят и в которой они растворяются, то увидим, что вся наша жизнь происходит на крошечном пятачке, покрытом рябью вопросов, забот и проблем.

"Каждый испытывает страдания из-за собственных усилий, и никто не понимает этого", - говорит индийский мудрец Аштавакра.

Илья Беляев "Пространство сознания"

Friday, November 28, 2008

Ю. Вяземский, "Шут"

Настоящий Исследователь идет под водой и не захлебывается, ступает сквозь огонь и не обжигается, идет над тьмой вещей и не трепещет. При этом он старается делать что-либо одно в одно время. Если ты ищешь какой-либо предмет в своем столе, ты не должен обращать внимания на другие вещи. Из того, кто ест конфеты во время чтения или слушает радио, когда пишет, не выйдет ничего путного.

..."шутэны" свои он проводил мастерски. К этому у него были все задатки: он был артистичен, но не переигрывал, пластичен, но не вертляв, способен к мгновенной импровизации, но умел не терять над собой контроля, богат фантазией, но чужд фантазерству. А посему мог сохранять естественность там, где другой на его месте выглядел бы фигляром и кривлякой.
Последнее, в частности, неизбежно выпадало на долю тех одноклассников Шута, которые пытались ему подражать: всех их быстро ставили на место короткой фразой: "Хватит паясничать!"

Чудак, он вступился за котенка, и ему надрали уши. Он ничего еще не понимал в этом мире, и поэтому ему было больно и страшно. Он не выдержал и зашел в кабинет к отцу, когда тот играл на скрипке. Он искал Ответа на Вопрос, но и рта не успел открыть, как его прогнали.
Лучше бы его ударили смычком по лицу. Лучше бы его пнули ногой. Но ему сказали: "За ужином обо всем поговорим. А сейчас не мешай. Ты видишь, я играю на скрипке".
За ужином?.. Глупый человек однажды уронил свой меч за борт и тщательно пометил борт, чтобы показать капитану, где следует искать, не понимая, что корабль движется.

"Кто способен дружить без мысли о дружбе? Кто способен быть искренним, не зная, что это верность? Кто способен понимать, не спрашивая, и любить, не говоря?..
Это и называется дружбой двух людей".

"Сердце мечется, как обезьяна,
Мысли мчатся бешеным галопом,
Пред глазами бабочки мелькают,
В голове - пчелиное гуденье –
Ночь без сна проходит".

Малышев доказывал, что муравьи самые умные, самые добрые и бескорыстные из насекомых, что они делятся пищей с голодающими своими собратьями, всегда приходят друг другу на помощь и оказывают неоценимую услугу лесу, а значит, и человеку, и так далее.

...человек сворачивает свое Прошлое и несет его с собой повсюду, куда бы ни шел. Иди за ним, исследуй и узнаешь. Чем добрее и прекраснее человек, тем меньше и сокровеннее его Прошлое. Но оно же и больнее. Нащупай, отними, и твоя сила станет неизмеримой.

Рассказывают, что у одного человека пропал топор. Подумал он на сына своего соседа и стал к нему приглядываться: ходит как укравший топор, глядит как укравший топор. Но вскоре тот человек стал вскапывать землю в долине и нашел свой топор. На другой день снова посмотрел на сына своего соседа; ни жестом, ни движением не походил он теперь на вора...

Юрий Вяземский. "Шут"

Wednesday, November 26, 2008

из программы Радио Свобода "Трагедия вынужденной пародии" о Набокове

Владимир Набоков. Из доклада "On Generalities", "По поводу обобщений":

Есть очень соблазнительный и очень вредный демон - демон обобщений. Мысль человеческую он пленяет тем, что всякое явление отмечает ярлычком, аккуратно складывает его рядом с другим, также тщательно завернутым и нумерованным явлением. Через него такая зыбкая область человеческого знания, как история, превращается в чистенькую контору, где в папках спят столько-то войн и столько-то революций, и с полным комфортом мы оглядываем минувшие века. Этот демон, любитель таких слов, как идея, течение, влияние, период, эпоха. В кабинете историка, демон этот сочетает, сводит к одному, задним числом, явления, влияния, течение прошлых веков. Этот демон вносит с собой ужасающую тоску, сознание, вполне ошибочное, впрочем, что, как ни играй, как ни дерись человечество, оно следует по неумолимому маршруту.
Этого демона нужно бояться. Он - коммивояжер в веках, подающий нам прейскурант истории. И, самое страшное, быть может, случается тогда, когда этот соблазн вполне комфортабельных обобщений овладевает нами при созерцании не тех прошлых, израсходованных времен, а того времени, в котором мы живем.
Не следует хаять наше время. Оно романтично в высшей степени. Оно духовно, прекрасно и физически удобно. Война, как всякая война, много попортила, но она прошла. Раны затянулись. И уже теперь вряд ли можно усмотреть какие-либо особые неприятные последствия. Разве только уйму плохих французских романов о jeunes gens d'apres guerre. Что касается революционного душка, то и он, случайно появившись, случайно и пропадет, как уже случалось тысячу раз в истории человечества.
В России глуповатый коммунизм сменится чем-нибудь более умным, и через сто лет о скучнейшем господине Ульянове, будут знать только историки. А пока будем по-язычески, по-божески наслаждаться нашим временем. Его восхитительными машинами, огромными гостиницами, развалины которых грядущее будет лелеять, как мы лелеем Парфенон. Его удобнейшими кожаными креслами, которых не знали наши предки. Его тончайшими научными исследованиями, его мягкой быстротой и незлым юмором. И, главным образом, тем привкусом вечности, который был и будет во всяком веке.

*
Насколько я помню, в качестве обязательного чтения он давал на семестр всего 6 или 7 романов. Необременительное требование для курса по литературе, рассчитанного на 14 недель. Но, при этом, требовал, чтобы студенты знали текст чуть ли наизусть, чтобы помнили даже самые мелкие детали. Помню, как друзья, тяжело вздыхая, рассказывали, что на экзаменах у Набокова вопросы были точные и конкретные, интерпретация и психологические тонкости, излагавшиеся студентами, его не особенно волновали. Он спрашивал, какого цвета лента была в волосах у Эммы в "Экипаже", когда ее соблазнил Жак. Или какой помадой для волос пользовался тот или иной персонаж. Я помню, как однажды, он довольно долго распространялся по поводу возможного перевода слова, означавшего помаду для волос, упомянутую Флобером. Самое поразительное заключалось в том, что его острый ум делал подобные отступления интересными, даже необходимыми для понимания произведения.

Поэтому, скажем, Фрейд, который весь свой психоанализ строил на анализе детства и выводил из детства все человеческие беды, не мог быть принят Набоковым, потому что для него детство это идеальное состояние. Таким образом, эта игра на понижение, которую, по его мнению, вел Фрейд, для него была неприемлемой.

Трагедия вынужденной пародии. Андрей Арьев о Владимире Набокове

Monday, November 24, 2008

Лев Толстой, "Семейное счастье"

И после дождей, начавшихся летом, прояснился первый холодный и блестящий осенний вечер. Всё было мокро, холодно, светло, и в саду в первый раз замечался осенний простор, пестрота и оголенность. На небе было ясно, холодно и бледно.

Солнце только что взошло и блестело раздробленно сквозь облетевшие желтеющие липы аллеи. Дорожка была устлана шуршавшими листьями. Сморщенные яркие кисти рябины краснелись на ветках с убитыми морозом редкими, покоробившимися листьями, георгины сморщились и почернели. Мороз в первый раз серебром лежал на бледной зелени травы и на поломанных лопухах около дома. На ясном, холодном небе не было и не могло быть ни одного облака.

Лев Толстой. Семейное счастье

Friday, November 21, 2008

Театр Беккета в Америке

Столетие Беккета широко отмечается во всем мире. Естественно, что главным событием станет фестиваль в Ирландии. В его программе, помимо спектаклей, - выставки фотографий и картин, кинофильмы, концерты. Отмечать юбилей будут, конечно, и в его любимом городе - Париже. Не отстает и Америка. Трехнедельный фестиваль, организованный театром "Две реки" в городе Ред-Бэнк в штате Нью-Джерси, – одно из трех крупнейших событий юбилейной беккетианы.

художественный руководитель театра "Две реки" Джонатан Фокс:

Идея запечатлеть пьесы на пленку никогда не нравилась Беккету. И я его хорошо понимаю: его пьесы очень театральны, их лучше всего смотреть в театре, со всеми театральными атрибутами: со светом, с декорациями. Снимая спектакль на кинопленку, вы придаете им убедительность и реальность, отчего исчезают условность и загадочность. Так про экранизацию "В ожидании Годо" он сказал: "Моя пьеса показывает маленьких людей на большой сцене, а в кино мы видим больших людей на маленькой сцене".

Беккет — гений. Если вы не следуете его инструкциям, вы разбавляете шедевры «водой». В результате, они не будет такими, какими их задумал Беккет. Он составлял инструкции в самых микроскопических деталях: откуда и какой силы свет, откуда и какой звук, насколько обнажено тело актера. Это особенно заметно в его коротких пьесах. Замечу, что и при таких условиях режиссеру есть, где развернуться. В основном - в преподнесении текста. Я знаю, что Беккет, наставляя актера, требовал эмоциональной наполненности. И я, ставя его одноактные пьесы, хочу, чтобы актеры выражали свое отношение к тексту. Вот в этом и есть свобода трактовки.

Кроме пьес, я обожаю роман "Моллой". Это мое самое любимое его произведение. Я очень люблю и его поэзию, но пьесы, конечно, люблю больше всего. Из длинных пьес я люблю "Последнюю ленту Краппа" и "Счастливые дни". Я считаю их лучшими.

источник,
Александр Генис (Нью-Йорк) // 11.04.2006

Thursday, November 20, 2008

А. Генис "Беккет: поэтика невыносимого" (отрывки)

Пьеса Беккета ["Счастливые дни"] как раз об этом: как жить, зная, что умрешь?

Я не знаю другого автора, с которым было бы так трудно жить и от которого было бы так сложно избавиться. Раз войдя в твою жизнь, он в ней остается навсегда. Я уже перестал сопротивляться. Его маленький портрет приклеен к моему компьютеру, большой висит на кухне. Других красных углов у меня и нет. Дело не только в том, что я люблю его книги, мне нравится он сам, и я без устали пытаюсь понять, как он дошел до такой жизни и как сумел ее вынести.

Лучше всего искать ответы в театре. Так ведь сделал и сам Беккет. Исчерпав прозу гениальной трилогией, он увел свою мысль на сцену. Драма помогает автору сказать то, чего он сам не знает. Раз актер вышел перед публикой, он что-то должен делать. Но если он ничего не делает, выходит манифест.

История нынешнего спектакля, приуроченного к неровной - 41 - годовщине премьеры вписывается в беккетовские сюжеты, а режиссер спектакля кажется его персонажем. Джозеф Чайкин, лидер авангардного театра, удостоенный всех мыслимых наград и почестей, в 1984-м году перенес удар, последствием которого стала афазия. Этот страшный недуг разрушает речевой центр мозга, не позволяя больному конструировать фразы. Чайкин может говорить только бессвязно, отдельными словами или, даже, слогами. Трудно представить, каких трудов режиссеру стоит его работа, но он продолжает ее с прежним блеском. Более того, именно попав в беду, он с особым усердием занялся Беккетом. К концу жизни тот настолько сдружился с Чайкиным, что посвятил ему свое последнее произведение - стихи, имитирующие разорванную речь.

Чайкин поставил пьесу, строго следуя указаниям автора. Помимо уважения к воле драматурга, этого требует завещание, за выполнением которого строго следят душеприказчики. Благодаря этому, каждая постановка - экспонат беккетовского музея. Мы имеем дело не с "переложением на тему", а с предельно выверенным авторским оригиналом. Успех тут зависит не от изобретательности и дерзости режиссера, а от его смирения и - конечно - от мастерства исполнителей.

Ради него и была написана пьеса: как жить под давлением роковых обстоятельств, изменить которые не в наших силах?

С точки зрения классической драмы, у Беккета действия нет. Поэтому зритель должен тоже работать. Он должен мыслить.

Беккет - писатель отчаяния. Он не идет довольным собой эпохам. Зато его почти неразличимый голос слышен, когда мы перестаем верить, что "человек - это звучит гордо". Во всяком случае, исторические катаклизмы помогают критикам толковать непонятные беккетовские шедевры, о которых сам автор никогда не высказывался. Так, "В ожидании Годо" многие считали военной драмой, аллегорически описывающей опыт французского Сопротивления, в котором Беккет принимал участие. Война, говорят ветераны, это, прежде всего, одуряющее ожидание конца.
Последний, а может и первый, реалист Беккет, как жизнь, никогда не объясняет главного. Не спрашивая, нас швырнули в этот мир, оставив дожидаться смерти.

Единственное заслуживающее внимания действие в спектакле - перемещение Винни по стреле времени. В первом действии она зарыта по грудь, во втором - по шею. Земля постепенно поглощает ее, как всех нас. Беккет просто сделал этот процесс наглядным. Оголив жизнь до последнего предела, он оставил зрителя перед непреложным фактом нашего существования. Но сам он пришел к этой жестокой простоте путем долгого вычитания. Все его сочинения - эпилог традиции, учитывая которую мы поймем путь, пройденный автором. Зерно этой пьесы нужно искать у любимого философа Беккета Блэза Паскаля. В их жизни было что-то общее. Жадные до знаний, они оба разочаровались в том, что можно познать, а тем более - вычитать. Но человек, оставшись без интеллектуальной завесы, превращается в мизантропа. Паскаль писал:

"Отнимите у человека все забавы и развлечения, не дающие возможности задумываться, и он сразу помрачнеет и почувствует себя несчастным".

Просто потому, что ему не останется ничего другого, как размышлять - "о хрупкости, смертности и такой ничтожности человека, что стоит подумать об этом - и уже ничто не может нас утешить".

Беккет воплотил это рассуждение в образ своего малолетнего героя из романа "Малон умирает":

"Меньше девочек его мысли занимал он сам, его жизнь - настоящая и будущая. Этого более чем достаточно, чтобы у самого толкового и чувствительного мальчика отвисла челюсть".

Пряча от себя разрушительные мысли, говорил Паскаль, мы должны постоянно отвлекаться и развлекаться. "Например - в театре", - добавил Беккет и открыл новую драму. В ней он показывал примерно то, о чем рассказывал Паскаль - людей, коротающих отпущенную им часть вечности.

Беда в том, что, глядя на них, мы думаем исключительно о том, о чем герои пьесы пытаются забыть. В своем театре Беккет поменял местами передний план с задним. Все, что происходит перед зрителями, все, о чем говорят персонажи, не имеет значения. Важна лишь заданная ситуация, в которой они оказались. Но как раз она-то ничем не отличается от нашей. В сущности, мы смотрим на себя, оправдывая эту тавтологию театральным вычитанием. Ведь в отличие от жизни в театре Беккета нет ничего такого, чтобы отвлекало нас от себя.

Смотреть на этот кошмар можно недолго. Не удивительно, что пьесы Беккета с годами становились все короче. В конечном счете, он ограничил себя одной сценической метафорой. В "Счастливых днях" это - время: земля, поглощающая свою жертву.

Этот образ тоже можно вывести из Паскаля:

"С помощью пространства Вселенная охватывает и поглощает меня, а вот с помощью мысли я охватываю Вселенную".

Паскаль не сказал, какой именно мыслью, Беккет показал, что любой. Например, той, которая открывает спектакль:

"И опять день выдается на славу".

Ничего славного, а тем более счастливого в этих днях, конечно, нет. Но зарытая в землю Винни так не считает. Она говорит без умолку. Вся пьеса - ее бессмысленный монолог, разбавленный редкими репликами угрюмого мужа. Оставив нас наедине с этим словесным поносом, Беккет вынуждает вслушиваться в слова, значение которых только в том, чтобы убить время, не думая о том, как оно убивает тебя. Счастливые дни заполняют, как и говорил Паскаль, высказанные вслух мысли. Это они одухотворяют мыслящий тростник, то есть нас. У Беккета в этих мыслях нет ни величия, ни значительности, ни хотя бы связности. Винни говорит обо всем на свете. Она вспоминает прошлое, когда еще могла ходить и даже танцевать, она описывает происходящее, хотя давно уже вокруг нее ничего не происходит. Но главное - она перебирает банальное, если не считать револьвера, содержимое своей сумки, накопленного ею добра, которое помогает Винни оставаться собой. Правда, только в первом акте, во втором она уже не может до него добраться. Лишенная подвижности, она "охватывает Вселенную мыслью", но эта какая-то не та Вселенная. Скучная и убогая, она вряд ли стоит усилий. Может быть, поэтому ею и не интересуется ее муж Вилли, предпочитающий разговорам объявления в старой газете.

Герои Беккета всегда ходят парами - Владимир и Эстрагон в "Годо", Хамм и Клов в "Эндшпиле", Винни и Вилли - в "Счастливых днях". Все они, как коробок и спичка, необходимы друг другу, хотя между собой их связывает лишь трение. Взаимное раздражение - единственное, что позволяет им убедиться в собственном существовании. Зная об этом, Винни ценит в общении возможность выхода:

"Я не просто разговариваю сама с собой, все равно как в пустыне - этого я всегда терпеть не могла - не могла терпеть долго. Вот, что дает мне силы, силы болтать, то есть".

Ее болтовня - средство связи, в которой важен не "мессадж", а "медиум", не содержание, а средство. Речь покоряет тишину, мешая ей растворить нас в себе. Но живы мы не пока говорим, а только, когда нас слышно.

Обращаясь к Вилли, Винни вырывается из плена нашей безнадежно одинокой психики. Разговор ее - как услышанная молитва. Если у нас есть хотя бы молчащие (как в зрительном зале) слушатели, монолог - все еще диалог. Не полагаясь на то ли немого, то ли глухого Бога, Винни создает себе "Другого" не в метафизическом пространстве, а из подручного, пусть и увечного материала.

В той супружеской паре, которую Беккет вывел в "Счастливых днях", один не дополняет, а пародирует другого. У Винни нет ног, у Вилли - их как бы слишком много. Одна не может ходить, другой способен передвигаться только на четвереньках. Винни врастает в землю, Вилли по ней, по земле, ползает.

От своих актеров Беккет требовал неукоснительного следования ремаркам, занимающим чуть ли не половину текста в пьесе. Верный жест был для автора важнее слова. Говорить люди могут, что угодно, но свободу их движения сковывает не нами придуманный закон - скажем, всемирного тяготения. Подчиняясь его бесспорной силе, мы демонстрируем границы своего произвола. Смерть ограничивает свободу воли, тяжесть - свободу передвижения.

К тому же, у Беккета болели ноги. Пожалуй, единственный образ счастья во всем его каноне - человек на велосипеде, кентавр, удачно объединивший дух с механическим телом. Молой, один из многочисленных хромающих персонажей Беккета, говорит:

"Хотя я и был калекой, на велосипеде я ездил вполне сносно".

Эта простая машина помогала ему держаться прямо.

Герой Беккета - человек, который нетвердо стоит на ногах. Оно и понятно. Земля тянет его вниз, небо вверх. Растянутый между ними, как на дыбе, он не может встать с карачек. Заурядная судьба всех и каждого. Беккет ведь интересовали исключительно универсальные категории бытия, равно описывающие любую разумную особь. Как скажет энциклопедия, Беккета занимала "человеческая ситуация". А для этого достаточно того минимального инвентаря, которым снабдил своих актеров театр "Черри-лэйн". Однако, при всем минимализме пьесы, в ней угадываются сугубо личные, автобиографические мотивы. Как и в двух своих предыдущих шедеврах, Беккет списывал драматическую пару с жены и себя. Друзья знали, что в "Годо" попали без изменения диалоги, которые им приходилось слышать во время семейных перебранок за столом у Беккетов. "Счастливые дни" копируют домашний быт автора с еще большей достоверностью.

Колченогий и молчаливый Вилли, любитель похоронных объявлений, - это, конечно, автошарж. В нем Беккет изобразил себя с той безжалостной иронией, с которой он всегда рисовал свой портрет. Но Вилли в пьесе - второстепенный персонаж и отрицательный герой. Главную - во всех отношениях - роль играет тут Винни. В ней воплощена сила, сопротивляющаяся философии. Она - тот фактор, который делает возможным наше существование. Винни - это гимн рутине. Сократ говорил, что неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы ее тянуть. У героев Беккета нет другого выхода.

- Я так не могу, - говорит Эстрагон в "Годо".
- Это ты так думаешь, - отвечает ему Владимир.

И он, конечно, прав, потому что, попав на сцену, они не могут с нее уйти, пока не упадет занавес. Драматург, который заменяет своим персонажам Бога, бросил их под огнями рампы, не объяснив, ни почему они туда попали, ни что там должны делать. Запертые в трех стенах, они не могут покинуть пьесу и понять ее смысла. Ледяное новаторство Беккета в том, что он с беспрецедентной последовательностью реализовал вечную метафору "Мир - это театр". Оставив своих героев сражаться с бессодержательной пустотой жизни, он представил нам наблюдать, как они будут выкручиваться.

Вилли и не пытается это сделать. Сдавшись обстоятельствам, он мечтает о конце и дерзает его ускорить. В финале спектакля он ползет за револьвером. Но Винни слишком проста для такого искусственного конца. Она тупо верит в свои счастливые дни, заставляя восхищаться собой даже автора.

В дни, когда писалась пьеса, Беккет переехал в новую квартиру. Она была устроена по вкусу обоих супругов. В кабинете писателя стояли стул, стол и узкая койка. Зато в комнатах его жены не оставалось живого места от антикварной мебели, картин и безделушек. В пьесе вся эта обстановка поместилась в сумку закопанной Винни. Обывательница, как раньше говорили - мещанка, она находит утешение в своем барахле, столь же бессмысленном, как ее речи. Оно помогает ей забыть о том, что с ней происходит, и куда все идет.

Мужество Винни в том, что она из последних сил и до последнего вздоха заслоняется от бездны, от ямы, в которую ее затягивает время. Счастливые дни - те, что мы прожили, не заметив.

Беккет: поэтика невыносимого

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...