Saturday, May 31, 2008

Марина Цветаева - записные книжки (1932-1933)

{С тех пор, как я болыше не пишу, я себя<не дописано>, я для <не дописано>, я в отупении всех своих физических и психологических <нрзб>.
Я стала такой нищей, что каждый мог бы меня обрадовать.
Если б я родилась такой, как все — Никем (фр.).}

И всегда дураки б<удут> жен<иться> на дурах и плодить дураков.
В деревне — народ, единство личности, в городе — все, ед<инство> безличности.
Что плодит пошлость? Только цивилизация; оторв<анная> от земли.

До недавних пор я жила в моей грудной клетке, теперь я живу в моей черепной коробке и еще — в каждом из моих мускулов. Я так и не обжила другую часть себя — свое тело (фр.)
В уединенном закоулке одного из моих садов, которых у меня никогда не будет, я хотела бы поставить ему простой камень:
Самому верному другу/Здесь лежит самый верный друг — моей душе (фр.) }

NB! События наших снов суть стихии нашего существа, не исправленные разумом
Мне часто снится, что я себя убиваю. Стало быть, я хочу быть убитой, этого хочет мое скрытое я, мне самой незнакомое, только в снах узнаваемое, вновь и вновь познаваемое. Единственное истинное, мое старшее, мое вечное я.
В большие часы жизни это оно осознает, кто решает
Следовательно —
Я ничего не могу изменить в движении моих стихий, в движении к концу, в движении <не дописано> и т. д., которые вместе и создают меня: мою душу
Я хочу жить с душой.
Способ, при помощи которого мы претерпеваем боль жизни,— вот наша свобода (фр.)}

Французы не чувствуют так как мы. Хотя вынимают платки в тех же самых случаях (фр.).

Одаренная физическим здоровьем, я всю свою силу сосредоточила на страдании мысленном (фр.).

Когда у нас есть нечто, мы этого больше не хотим.
Когда у нас есть нечто, мы боимся это потерять
Счастливым можно быть только в безразличии.
18 апреля 1933 (фр.)

Любить кого-то значит быть менее счастливой с, чем несчастной без.
29 апреля 1933 (фр.).

МЦ, Записные книжки

Friday, May 30, 2008

МЦ, Записные книжки: 1913-1919

Как одинок человек всю жизнь! В детстве мать, к<отор>ая вечером, когда ее безумнее всего любишь — уезжает в концерт…—
И, в конце концов, когда человек умрет, чужие люди, которых при жизни и через порог бы не пустили, копаются в ваших вещах и передают друг другу ваши последние слова…

О, я не русская! Россия — как жернов на моей шее! Россия — это моя совесть, мои 5 ч<асов> утра и гудки с Брестского вокзала, моя неуверенность в том, нужна ли я (сразу делающая меня не нужной!)
Я в России XX века — бессмысленна. Все мои партнёры (указывая на небо или в землю): там.
Есть люди определенной эпохи и есть эпохи, воплощающиеся в людях.
Я — XVIII век + тоска по нем.

На русском нет слова «lachete» (трусость, малодушие; низость, подлость (фр.)

— «Je suis lache avec toi,— je n'en veux'
Set amour est pourtant sans excuse…»
{Я с тобой малодушен,— и тебя ненавижу!
Такая любовь непростительна… (фр.)}

— Непереводимо.—

Нервы — тончайший мост между душой и телом.

Смерть страшна только телу. Душа ее не мыслит. Поэтому — в самоубийстве — тело — единственный герой.
Самоубийство: lachete души, превращающаяся в героизм тела.

МЦ, Записные книжки

Thursday, May 29, 2008

МЦ, Записные книжки (1913-1919)

Легче быть запертым в одну клетку со львом, чем в одну комнату с грудным ребенком.
(Ирина, прости!)

Ходя на мою могилу, Вы уйдете от меня. NB! Сожжение.

Любовность и материнство взаимно исключают друг друга. Настоящее материнство — мужественно.

Любовь к животным (кошкам, собакам) почти всегда исключает любовь к грудным детям (как чувственность — материнство.)

В мире ограниченное количество душ и неограниченное количество тел. (Н<икодим>)

«Повторный брак — это посмертная измена. (фр.)»

— «Вы не знаете бытовой жизни: это сплошной несчастный случай!»

— Вы любите детей? — Нет.—
Могла бы прибавить: «не всех, так же, как людей, таких, которые» и т.д.
Могла бы — думая об 11-летнем мальчике Османе в Гурзуфе, о «Сердце Аnnе» Бромлей и о себе в детстве — сказать «да».
Но зная, как другие говорят это «да» — определенно говорю: «нет».
Не люблю (не моя стихия) детей, простонародья (солдатик на Казанском вокзале!), пластических искусств, деревенской жизни, семьи.

Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствуя отвращение, чуждость, никак не могу любить.

Солнце на самой голове. Земля жжет насквозь. Тела нет, души нет. Есть одно горячее облако — я.

Аля (5 л. 9 мес.) с др<угими> детьми абсолютно банальна <над строкой: ничтожна>: повторяет — с наслаждением — чужие глупости, гоняет кур. Где она дома: в своей гениальности <над строкой: вселенскости> (со мной) или здесь?

В детстве я всегда рвалась от детей к взрослым, 4 л. от игр к книгам. Не любила — стеснялась и презирала — кукол.

В Алю я верила с первой минуты, даже до ее рождения, об Але я (по сумасбродному!) мечтала.
Ирина — Zufallskind. Zufallskind. {случайный ребенок (нем.)} Я с ней не чувствую никакой связи.

Тяготение к мучительству. Срываю сердце на Але. Не могу любить сразу Ирину и Алю, для любви мне нужно одиночество. Аля, начинающая кричать прежде, чем я трону ее рукой, приводит меня в бешенство. Страх другого делает меня жестокой.

— Ирина меньше и слабее, но Алю я больше люблю. Кроме того, Ирина уж всё равно плоха, а Аля еще держится,— жалко.

МЦ, Записные книжки

Wednesday, May 28, 2008

Марина Цветаева - записные книжки (1913-1919)

Конец Н<аташи> Р<остовой> — гнусное чудо. Н<аташа> Р<ос-това>до брака и Н<аташа> Р<остова> после брака — два существа столь же враждующих, как первая Наташа и кн<яжна> Марья.

(на фото - МЦ и С. Эфрон, 1914 год, Крым)

Кн<яжна> Марья! Великая ненависть моей жизни! — Не вижу прекрасных глаз, вижу только красный, наплаканный нос. И эта юродивая покорность отцу, и эти слезливые письма к Жюли, и это страстное желание замужества! —
Женщинам, впрочем, свойственно ее любить — за ее ничтожество, как соперницы.
Мужчины, искренно любящего княжну Марью — нет.

Имена. У здешней няньки сын — Евгений. А один служащий моего отца — свою фамилию Иванов всегда подписывал через два латинских f на конце.
Нянька рассуждает так: «У меня ничего нет, дам я ему хоть имя кра-сивое.» — Нас 30 человек сидит за отчетами,— рассуждает Иванов,— и только я один знаю, что в Париже есть Вандомская колонна. Надо же мне как-нибудь показать, доказать им, что я другой! — И вот — пишет два ф. Жажда выйти из себя, из своего круга. Чистейший романтизм.

Попытки «оправдать» Б<ашкир>цеву.— «Да, конечно, нельзя так с собой носиться, но всё-таки жаль, так рано умерла».

Если бы вы себя, действительно, господа, не любили, вы бы так не желали иметь похожих на себя детей. И рождаются у вас похожие на вас дети, а у них в свою очередь будут дети, похожие на них.— Потому что вы — повторимы: неосушествлены.
А нежелание Б<ащкир>цевой иметь детей — бессознательное сознание, что род ее — на ней — кончен.

Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти.

Душа — это пять чувств. Виртуозность одного из них — дарование, виртуозность всех пяти — гениальность.

Вся пресловутая «фантазия» поэтов — не что иное, как точность наблюдения и передачи. Всё существует с начала века, но не всё — так — названо.— Дело поэта — заново крестить мир.

МЦ, Записные книжки

______
Бог, создавая меня, сказал: Я создал тебя так, что ты неизбежно должна сломать себе шею. Смотри, не ломай!

_____

Поэт, как ребенок во сне: всё скажет.

_____
Любовь: зимой от холода, летом от жары, весной от первых листьев, осенью от последних, — всегда от всего.

_____
Лично мне плохо в жизни, п<отому> ч<то> у меня нет ни опоры (взамен свободы), ни свободы (взамен опоры).

______
Судьба: то, что задумал Бог.
Жизнь: то, что сделали (с нами) люди.

источник

Tuesday, May 27, 2008

Марина Цветаева - Записные книжки, 1913-1919

Недавно Сережа прислал ее ко мне с апельсином. Алины громадные голубые глаза и этот яркий апельсин чудесно подходили друг к другу и привели меня в восторг.

Пошел дождь. Несколько капель горят на <окне>. В сером небе — два серебряных, страшно ярких просвета. Покачиваются ветки, порывами налетает ветер. Собачий лай и детские голоса.

Хочется писать стихи, но к<а>к-то нет размеров. А хочется написать что-н<и>б<удь> особенное. Но я ленива, а большие стихи все-таки требуют усилий, особенно начало,— я всегда начинаю с конца.

Феодосия, 4-го мая 1914 г., воскресение.
Я не знаю женщины, талантливее себя к стихам.— Нужно было бы сказать — человека.

«Второй Пушкин», или «первый поэт-женщина» — вот чего я заслуживаю и м<ожет> б<ыть> дождусь и при жизни.
Меньшего не надо, меньшее плывет мимо, не задевая ничего.
Внешне я очень скромна и даже стесняюсь похвал.

Стихи я пишу очень легко, но не небрежно. Никогда не «затыкаю» пустые места, чем попало. Почти всегда начинаю с конца. Пишу с удовольствием, иногда с восторгом. Написав, читаю, к<а>к новое, не свое и поражаюсь.
Если бы у меня было много денег — т<а>к, чтобы не слишком часто считать — я хотела бы иметь много детей,— еще по крайней мере троих. Если у меня будет еще дочь, я назову ее Мариной, или Зинаидой, или Татьяной. Если сын — Глебом, или Алексеем. Я бы больше хотела для себя дочь, для С<ережи> — сына. Впрочем, никто не предвидится.

Утром пахнет Россией, летом, деревней. Ах, я бы для Али хотела имения,— нет, лучше нашей дачи в Тарусе не найдешь! Этот запах в окно малины и дождя, эти голубые дали за золотом нив, эта ужасная тоска по вечерам, эта каменоломня над сияющей синей Окой, эти желтые отмели, эти холмы, эти луга, эта воля! — Вообще я для Али хотела бы настоящего барского строя жизни,— сенных девушек, нянюшек, лакеев, девчонок,— чтобы всё и все были к ее услугам.

Я могу великолепно писать прозой, но всегда тороплюсь, или ленюсь.

МЦ, Записные книжки

Monday, May 26, 2008

Кундера у Кольхауэра

Вслед за Бахтиным Милан Кундера набрасывает историю романа, который для него, теперь уже почти по определению, незамкнут, полифоничен, обладает множественностью смыслов. Хорошо различим мотив: романист не есть "чей бы то ни было рупор, и можно даже сказать, что он не есть рупор своих собственных идей".

...Вопреки убеждениям идеологов (Кундера называет их "агеластами"), "уверенных в том, что истина проста, что все должны думать одно и то же и что сами они суть в точности то, чем себя считают", для искусства романа характерна сложность (что не исключает непрерывности), склонность вбирать в себя даже те области, где царит лишь разум.

Из чего следует, что свое "право на существование" и даже свою "единственную мораль" роман получает, "открывая то, что доступно лишь роману <...> Роман, который не открывает какую-нибудь новую, ранее неизвестную часть бытия, имморален".

...Милан Кундера, с полным основанием настаивая на плюралистической и полифонической природе романа, оставляет, как мне кажется, совершенно в стороне его стремление к связности, если не к единству. ...если некоторым писателям от Сервантеса до Бальзака и Музиля удается лучше, чем другим, отлить в романный вымысел очевидность своего мировидения, что сказать и что делать с теми многочисленными романами, идейными или развлекательными, которые с грехом пополам плетут свои повествования о чем-то несовершенном и приблизительном, которые Кундера характерно называет "романами после истории романа", поскольку они "уже не продолжают завоевание существующего. Они не открывают ни одной новой частички бытия; они лишь подтверждают то, что уже было сказано; более того, в подтверждении общепринятостей заключается единственное оправдание их существования, их слава, их назначение в обществе, которому они служат".

...вопрос об идеологии и романе смыкается в конечном счете с вопросом об авторской подписи. ... я присоединяюсь к шутливому высказыванию Милана Кундеры: "Что касается псевдонима, то я мечтаю о мире, где писатели были бы обязаны по закону скрывать свое истинное лицо и пользоваться псевдонимами. Здесь тройная польза: радикальное сокращение графоманства; снижение агрессивности в литературной жизни; исчезновение биографических интерпретаций произведения".

Михаэль Кольхауэр. Роман и идеология. Точки зрения.

Sunday, May 25, 2008

Тредьяковский о поэте

От сего, что поэт есть творитель, не наследует, что он лживец: ложь есть слово против разума и совести, но поэтическое вымышление бывает по разуму так, как вещь могла и долженствовала быть.

Василий Кириллович Тредьяковский

Saturday, May 24, 2008

"Два дерева хотят друг к другу..."

Дом, в котором проходили мамины молодые и мои детские годы, уцелел и поныне. Это — двухэтажный с улицы и трехэтажный со двора старый дом номер 6 по Борисоглебскому переулку, недалеко от Арбата, от бывшей Поварской и бывшей Собачьей площадки. Тогда напротив дома росли два дерева — мама посвятила им стихи «Два дерева хотят друг к другу» — теперь осталось одно, осиротевшее.
Ариадна Эфрон "Попытка записей о маме"

Против Вашего дома, на той стороне переулка, два корявых тополя, такие несуразные, уродливые — огромные карлики.
Сергей Волконский «Предисловие к книге "Быт и бытие"»

Friday, May 23, 2008

Ариадна Эфрон, из писем

Быт труден, а на «бытие» времени не остается.

... тоска «подколенная» (такое чувство предобморочное, когда «ноги отнимаются» - именно в углублении сзади колена).

Воздух в Москве можно топором рубить, а не дышать им. (1964)

...церкви, которые, каким-то чудом уцелевшие, грустно радуют.

Нынче с утра холод и ветер страшенный; как водится, именно в этот день и топить перестали. [как сейчас]

... всё же там [Эстония] тихо, а ведь ничто в наши дни так не восстанавливает сил, как тишина; исчезающее из обихода понятие и состояние. (1966) [исчезнувшее]

Сталинская эпоха создала тип бронированных руководителей; хрущевская эпоха научила их улыбаться и быть вежливыми (да и то далеко не всех!). Кто и что может научить их быть людьми и действовать по-людски? Никто и ничто, наверное. Надо, чтобы народились и воспитались новые поколения; а это дело долгое – не дождаться... (1967) [и нам тоже, кажется]

Я тоже очень стала чувствовать обгоняющий бег времени, и то, что недавно было предвестником новых радостей, теперь лишь вехи убегающего времени...

Когда я приехала в Москву (1937?) ...– всё заглядывалась на пьяных (потом как-то примелькались!).

...сплошное занудство и однообразие – у ближних – болезни и сужающиеся горизонты старости, (кто из нас когда думал, что старость – такая западня!)

... с этим грузовым и подъяремным «слава Богу», которое мы выдыхаем, чего-то добившись, чего-то дождавшись.

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942-1975)

Thursday, May 22, 2008

Ариадна Эфрон "А душа не тонет..." - из писем

«Счастье - внутри нас» — пишете вы, Лиленька. Но оно требует чего-то извне, чтобы появляться. И огонь без воздуха не горит, так и счастье. Боюсь, что за все те годы я порядком истощила запасы внутреннего своего счастья. А чем их пополнить сейчас — не знаю еще.

Окружение моё – гоголевское и чеховское. Только без них самих.

...Ибо бессмертная душа значительно быстрее отзывается на боль, испытываемую телом, чем последнее – на душевную. А Бог её знает, бессмертна ли она, в конце концов? На десяток, ну на сотню душ, переживших тело, сколько тел, переживающих душу!

...ран своих я не растравляю, ибо ни они, ни я в этом не нуждаемся. Мы просто сосуществуем.

Всё бы ничего, если бы не пожизненно, очень уж страшно звучит – бедная моя жизнь!

Вот Нина пишет, что жить можно везде и всюду есть люди. Да, конечно, каждый из нас живет до самой смерти там, где ему жить приходится.

...в работе очень плохо организованной и поэтому гораздо более трудоёмкой, чем ей полагалось бы.

...молодежь – такая же, как везде: тянется к лучшему и легко поддается худшему.

Нигде нет ни толчеи, ни запустения – поэтому кажется, что попал в былое. (Латвия, 1960)

Ариадна Эфрон. «А душа не тонет...» (Письма 1942-1975)

Tuesday, May 20, 2008

Кн. С. Волконский "Марине Цветаевой"

...Мне всегда казалось, что записная книжка ослабляет память, а следовательно, уменьшает силу личности. Понимаю — писать, но записывать? Нет, надо уметь в себе найти, а не в каких-то лоскутках, которые в кармане треплются. Когда я что «записал», я тем самым изгнал это из себя, я, как бы сказать, изменил химический состав своего Я, и, конечно, в сторону обеднения. Мысль незаписанная есть зерно, пребывающее в почве, записанная — выкинута наружу. Вот почему никогда не имел записной книжки
*
Но меня еще одно удивляет: как люди не способны применить к себе самим то, через что прошли другие. Перейти от действительности чужого страдания к возможности собственного страдания, — как мало людей способны на этот шаг!.. И знаете, еще что я заметил? Людям не нравится слушать про чужие мытарства, — скучно, надоело, — приелось. Представьте себе, — приелось! О, как легко было бы жить на свете, если бы свои страдания так же легко приедались, как рассказ о чужих!..

Кн. С. Волконский "Марине Цветаевой" - Предисловие к книге «Быт и бытие»

Monday, May 19, 2008

Бальмонт «Где мой дом?»

Почему, когда столько ласки и нежности в душах человеческих, столько слепой ярости и безумного уродства в человеческих делах?

...Не хочу я сидеть дома. Каждый чужой дом лучше, если в душе неизбывная тоска.

...Мне нравилось, что он [Эфрон] никогда не говорит тех бесполезных слов о неизбежном, которые так любят говорить русские.

... «лучшее внимание – невнимание», гласит древняя китайская пословица...

К. Бальмонт «Где мой дом?»

Sunday, May 18, 2008

МЦ, из последних писем

...А от русских я отделена — своими стихами, которых никто не понимает, своим своемыслием, которое одними принимается за большевизм, другими — за монархизм иль анархизм, своими особыми взглядами на воспитание (все меня тайно осуждают за Мура), опять-таки — всей собой.

Словом, точное чувство: мне в современности места нет. Дали бы на выбор — взяла бы самый маленький забытый старый городок, где угодно, лучше всего — нигде, с хорошей школой для Мура и близкой окраиной — для себя. Так я могла бы прожить до смерти. Но этого у меня не будет... <…>

Завтра или через год — я всё равно уже не здесь (“на время не стоит труда...”) и всё равно уже не живу. Страх за рукописи — что-то с ними будет? Половину — нельзя везти! а какая забота (любовь) — безумная жалость к последним друзьям: книгам — тоже половину нельзя везти! — и какие оставить?? — и какие взять?? — уже сейчас тоска по здешней воле; призрачному состоянию чужестранца, которое я так любила (stranger hear - Чужой здесь (англ.).)... состоянию сна или шапки-невидимки... Уже сейчас тоска по последним друзьям: Вам, Лебедевым, Андреевой (все это мне дала Прага, Париж не дал никого: чтò дал (Гронского) взял...)

(Не дал мне Бог дара слепости!)

Значит — и жить вместе, ибо я в Москву не хочу: жуть! (Детство — юность — Революция — три разные Москвы: точно живьем в сон, сны — и ничто не похоже! все — неузнаваемо!)

Марина Цветаева - Анне Антоновне Тесковой

*
И меня начинают жалеть (что меня уже смущает, наводит на мысли - ) совершенно чужие люди. Это – хуже всего, потому что я от малейшего доброго слова – интонации - заливаюсь слезами, как скала водой водопада.

...Еще одно. Я от природы очень веселая. (М.б. это – другое, но другого слова нет.) Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол. Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. - Все. – И вот – чтоб это несчастное счастье – так добывать, - в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого – идет счастье. От меня – шло. Здорово шло. Я чужими тяжестями (наваленными) играла, как атлет гирями. От меня шла – свобода. Человек - в душе знал, что выбросившись из окна – упадет вверх. На мне люди оживали, как янтарь. Сами начинали играть. Я не в своей роли – скалы под водопадом: скалы, вместе с водопадом падающей на (совесть) человека… Попытки моих друзей меня растрагивают и расстраивают. Мне – совестно, что я еще жива….Все, что для меня делают – делают для меня – а не для себя… И это – горько. Я так привыкла – дарить!

МЦ - Вере Александровне Меркурьевой, 31 августа 1940 года

Saturday, May 17, 2008

Марина Цветаева "Поэт и время"

Главное в жизни писателей (во второй половине её) — писать. Не: успех, а: успеть. Здесь мне писать не мешают, дважды не мешают, ибо мешает не только травля, но и слава (любовь).
*
Все точка зрения. В России меня лучше поймут. Но на том свете меня еще лучше поймут, чем в России. Совсем поймут.
*
Всякий поэт по существу эмигрант, даже в России. Эмигрант Царства Небесного и земного рая природы. На поэте — на всех людях искусства — но на поэте больше всего — особая печать неуюта, по которой даже в его собственном доме — узнаешь поэта. Эмигрант из Бессмертья в время, невозвращенец в свое небо...
*
По существу все поэты всех времен говорят одно. И это одно так же остается на поверхности кожи мира, как сам зримый мир на поверхности кожи поэта. Перед той эмиграцией — что — наша!

И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна.
И песен небес заменить не могли
Ей скучные песни земли!

— не менее скучные оттого, что собственные!
*
«On ne perd rien pour attendre» [«От ожидания ничего не теряют» (фр.).]
*
Так, поэма «Перекоп» заказана Перекопом-валом. Закажи или даже предложи мне ее тот или иной идеолог Белого движения, из нее бы ничего не вышло, ибо в дело Любви вмешался бы третий — неизменно-губительный, как бы его ни звали — и убийственный, когда его никак не зовут, то есть когда этот третий — политическая программа.

Марина Цветаева «Поэт и время»
Медон, январь 1932

Friday, May 16, 2008

Тхить Ньят Хань / Тик Ньят Хоун (Thich Nhat Hanh)

Нет пути к Счастью. Счастье есть путь.
Нет пути к Миру. Мир есть путь.
Нет пути к Просветлению.
Просветление есть путь.

*
Если в повседневной жизни мы можем улыбаться, если можем быть спокойными и счастливыми, - не только мы, но и все окружающие нас извлекут из этого пользу. Если мы знаем, как нам жить, улыбка - не наилучшее ли начало дня? Улыбка демонстрирует наше осознание, понимание и решимость жить в мире и радости. Источник подлинной улыбки - пробужденное сознание.

*
Чудо не в прогулках по воде. Чудо – ходить по земле, в настоящий момент, с благодарностью и пониманием мира и красоты, которые доступны сейчас.
Чудо состоит не в том, чтобы ходить по воде. Чудо в том, чтобы ходить по зеленой траве в настоящий момент и радоваться миру и красоте, которые даны нам сейчас...
Нужно только найти способ вернуть свое тело и разум в настоящее, где мы можем прикоснуться к тому, что освежает, исцеляет и наполняет восторгом.

*
Ваш истинный дом находится здесь и сейчас. Он не ограничен временем, местом, национальностью или расой. Ваш истинный дом - не абстрактная идея. Это нечто, чего можно коснуться и где вы можете жить каждую минуту. С пробужденным сознанием и концентрацией, энергиями Будды, вы можете обрести свой истинный дом, пребывая в полном расслаблении сознания и тела, прямо сейчас. Никто не сможет отнять этого. Другие люди могут захватить вашу страну, могут бросить вас в тюрьму, - но они не могут отобрать ваш истинный дом и свободу.
Тик Ньят Хоун / Тхить Ньят Хань / Thich Nhat Hanh

Thursday, May 15, 2008

МЦ "Герой труда"/ Tsvetaeva about Bryusov

Поэт предела. Есть такие дома, первые, когда подъезжаешь к большому городу: многоокие (многооконные), но — слепые какие-то, с полной немыслимостью в них жизни. Казенные (и, уже лирически), казненные. Таким домом мне мерещится творчество Брюсова. А в высших его достижениях гранитным коридором, выход которого — тупик.
Брюсов: поэт входов без выходов.

Творение Брюсова больше творца. На первый взгляд — лестно, на второй —грустно. Творец, это все завтрашние творения, всё Будущее, вся неизбывность возможности: неосуществленное, но не неосуществимое — неучтимое — в неучтимости своей непобедимое: завтрашний день.
Дописывайте до конца, из жил бейтесь, чтобы дописать до конца, но если я, читая, этот конец почувствую, тогда — конец — Вам.

Волей чуда — весь Пушкин. Чудо воли — весь Брюсов.
Меньшего не могу (Пушкин. Всемощность).
Бóльшего не могу (Брюсов. Возможности).
Раз сегодня не смог, завтра смогу (Пушкин. Чудо).
Раз сегодня не смог, никогда не смогу (Брюсов. Воля).
Но сегодня он — всегда мог.

Вперед, мечта, мой верный вол!
О, не случайно, не для рифмы этот клич, более похожий на вздох. Если Брюсов когда-нибудь был правдив — до дна, то именно в этом вздохе. Из сил, из жил, как вол — что это, труд поэта? нет, мечта его! Вдохновение + воловий труд, вот поэт, воловий труд + воловий труд, вот Брюсов: вол, везущий воз. Этот вол не лишен величия. [...] Три слова являют нам Брюсов, воля, вол, волк. Триединство не только звуковое — смысловое: и воля — Рим, и вол — Рим, и волк — Рим. Трижды римлянином был Валерий Брюсов: волей и волом — в поэзии, волком («человек человеку волк») в жизни.

Жест? Да. И цельнее жеста Св. Мартина, царственно с высоты коня роняющего нищему половину (о ирония!) плаща. (Самый бездарный, самый мизерный, самый позорный из всех жестов даяния!)

В человеческий конец жизни, не в человеческом проведенной, заглядывать — грубость. Посмертное насилие, дозволенное только репортерам.

Пословица «de mortuis aut bene aut nihil»[«О мертвых — либо хорошо, либо ничего» (лат.).] поверхностна, или люди, ее создавшие, не чета нам. Пословица «de mortuis aut bene aut nihil» создана Римом, а не Россией. У нас наоборот, раз умер — прав, раз умер — свят, обратно римскому предостережению — русское утверждение: «лежачего не бьют». (А кто тише и ниже лежит — мертвого?)

Марина Цветаева «Герой труда» (Записи о Валерии Брюсове)

Wednesday, May 14, 2008

МЦ "Кедр"

Москва 1918 — 1921 годов, — что встает? Раньше всего — заборы. У большевиков, вообще, роман с заборами: или ломать или украшать загадочными письменами. (На е не сразу научишься читать, не говоря уже о смысловом содержании декретов!) Так, памятуя дровяной голод, декреты и расстрелы, свободно можно сказать: стенкой согреемся, стенкой обучимся, стенкой успокоимся. Символическая страсть к стене: пределу. — Стена партийности.

Темнота, рабочие, «рабочий скот», три года подряд, день за днем разжигаемый красными отребьями своих коммунистических торреро.

Марина Цветаева Кедр / Апология
(О книге кн. С. Волконского «Родина»)

Tuesday, May 13, 2008

МЦ - Волошину

На Тверской гастрономия “L'Estomac” [Желудок (фр.).]. Клянусь! Люди такие же, как магазины: дают только за деньги. Общий закон — беспощадность. Никому ни до кого нет дела.

*
Дружба – дело.

Марина Цветаева - из письма М. А. Волошину, 7 русского ноября 1921

Monday, May 12, 2008

МЦ - Из писем Е. Л. Ланну, 1920

Прихоть. А я, всегда принимающая малейшую причуду другого au grand sérieux [Слишком серьезно (фр.).] — просто дура!”
— Но, дружочек, у меня есть одно оправдание: я невозвратна. Не потому, что я так решаю, а потому что что-то во мне не может вторично, — другие глаза и голос и та естественная преграда, которая у меня никогда не падает — ибо ее нет! — при первом знакомстве, и неизбежно вырастает — во втором. — Точно, заплатив дань своему женскому естеству (формальному!) — я внимательно занимаюсь изучением того, кто передо мной.
И это так невинно, что ни один — клянусь! — ничего не помнит.

...“зря болтаться”, — что я другого с рождения делала?!

Начинаю думать — совершенно серьезно — что я Але вредна. Мне, никогда не бывшей ребенком и поэтому навсегда им оставшейся, мне всегда ребенок — существо забывчивое и бегущее боли — чужд. Все мое воспитание: вопль о герое. Але с другими лучше: они были детьми, потом все позабыли, отбыли повинность, и на слово поверили, что у детей “другие законы”. Поэтому Аля с другими смеется, а со мной плачет, с другими толстеет, а со мной худеет. Если бы я могла на год оставить ее у Зайцевых, я бы это сделала, — только знать, что здорова!
Без меня она, конечно, не будет писать никаких стихов, не подойдет к тетрадке, потому что стихи — я, тетрадка — боль.

Марина Цветаева - Из писем Е. Л. Ланну, 1920

Sunday, May 11, 2008

МЦ - из писем (1919-1921)

Живу с сжатым горлом, на краю пропасти. — Многое сейчас понимаю: во всем виноват мой авантюризм, легкое отношение к трудностям, наконец, — здоровье, чудовищная моя выносливость. Когда самому легко, не видишь что другому трудно.

Не приходите в ужас от моей просьбы, я сама в непрестанном ужасе, пока я писала об Але, забыла об Ирине, теперь опять вспомнила и оглушена.

— Если можно, никаким общим знакомым — пока — не рассказывайте, я как волк в берлоге прячу свое горе, тяжело от людей.

Из писем (Звягинцевой В. К. и Ерофееву А. С., 1919-1921)

**
Я так отвыкла от любви, что была почти в недоумении, получив Вашу записку: из другого царства, из другого мира.

Милая Вера, я совсем потеряна, я страшно живу. Вся как автомат: топка, в Борисоглебский за дровами — выстирать Але рубашку — купить морковь — не забыть закрыть трубу — и вот уже вечер...

Милая Вера, у меня нет будущего, нет воли, я всего боюсь. Мне — кажется — лучше умереть. Если С<ережи> нет в живых, я все равно не смогу жить. Подумайте — такая длинная жизнь — огромная — все чужое — чужие города, чужие люди, — и мы с Алей — такие брошенные — она и я. Зачем длить муку, если можно не мучиться? Что меня связывает с жизнью? — Мне 27 лет, а я все равно как старуха, у меня никогда не будет настоящего.

Из писем (Звягинцевой В. К.)

Saturday, May 10, 2008

Марина Цветаева "Два слова о театре" (из предисловия к книге «Конец Казановы», 1922)

Театр не благоприятен для Поэта
и Поэт не благоприятен для Театра.

Не чту театра, не тянусь к Театру и не считаюсь с Театром. Театр (видеть глазами) мне всегда казался подспорьем для нищих духом, обеспечением для хитрецов породы Фомы неверного, верящих лишь в то, что видят, а еще больше: в то, что осязают. – Некой азбукой для слепых.

А сущность Поэта – верить на слово!

Поэт, путем прирожденного невидения видимой жизни даёт жизнь невидимую (Бытие). Театр эту – наконец – увиденную жизнь (Бытие) снова превращает в жизнь видимую, то есть в быт.

Театр я всегда чувствую насилием.

Театр – нарушение моего одиночества с Героем, одиночества с Поэтом, одиночества с мечтой, - третье лицо на любовном свидании.

И то, что окончательно утверждает правоту Гейне и мою: в минуты глубокого потрясения – или возносишь, или опускаешь, ли закрываешь глаза.
*
«Но пишете же, однако, пьесы!» - Это не пьеса, это поэма, - просто любовь: тысяча первое объяснение в любви Казанове. Это так же театр, как я - актриса.
Знающий меня – улыбнется.

МЦ
Москва, октябрь 1921

фото с сайта Наследие Марины Цветаевой

Thursday, May 08, 2008

Марина Цветаева "Смерть Стаховича" (1919)

Еще одно: кем бы ни был мне мертвый, верней: как мало бы я ему, живому, ни была, я знаю, что в данный час (с часа, кончающегося с часами) я ему ближе всех. Может быть — потому что я больше всех на краю, легче всех пойду (пошла бы) вслед. Нет этой стены: живой — мертвый, был — есть. Есть обоюдное доверие: он знает, что я вопреки телу — есть, я знаю, что он — вопреки гробу! Дружеский уговор, договор, заговор. Он только немножко старше. И с каждым уходящим уходит в туда! в там! — частица меня, тоски, души. Опережая меня — домой. Почти как: «кланяйтесь тем-то»…

(Гроб: точка стечения всех человеческих одиночеств, одиночество последнее и крайнее. Из всех часов — час, когда надо любить вблизи. Именно над душой стоять.)

Выступать для меня всегда превозможение, при моей брезгливости к зрелищам и общественности это законно! Не робость: некая недоуменная отчужденность: stranger hear.

Близко не подойдешь, а проталкиваться не умею.

Для меня достижимость желаемого (вещи ли, души ли) в обратном соотношении с желанностью его: чем желанней — тем недостижимей. Заранее. Заведомо. И не пытаюсь хотеть.

— Голос! — Жесточайшее надо мной обаяние!

Смерть Стаховича (27 февраля 1919 г.)

Wednesday, May 07, 2008

Марина Цветаева "О Германии" (1919)

*
Для любви достаточно одного, для убийства нужен второй.
Когда людей, скучивая, лишают лика, они делаются сначала стадом, потом сворой.
*
“Немцы подарили нам большевиков”. “Немцы подарили нам пломбированного Ленина”...
В дипломатических подарках не знаток, но, если это даже правда, — руку на сердце положа — будь мы на их месте и додумайся мы, — мы бы этого не сделали?
Вагон, везущий Ленина, — не тот же ли троянский конь?
Политика — заведомо мерзость, нечего от нее, кроме них, и ждать. С этикой — в политику!

О Германии (Выдержки из дневника 1919 г.)

Tuesday, May 06, 2008

МЦ "О благодарности"

Собака, любящая за то, что гладят, выше кошки, любящей за то, что гладят, и кошка, любящая за то, что гладят, выше ребенка, любящего за то, что кормят. Все дело в степенях.

Марина Цветаева "О благодарности" (Из дневника 1919 г.)

Monday, May 05, 2008

Марина Цветаева "Земные приметы" (1924)

Бог я произношу, как утопающий: вздохом. Смутное чувство: не надо Бога тревожить (знать), когда сам можешь. А “можешь” с каждым днем растет...
Есть у Мандельштама об этом изумительный (отроческий) стих:

...Господи! — сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать...

и — дальше:

Имя Божье, как большая птица, Вылетело из моей груди...
Нечаянно. — Но я никогда не дерзну назвать себя верующей, и это — молитвой.
*
И не из спорта (отсутствует!), не для спора (страдаю!) — из чистой справедливости: прав, раз обижен.
*
О ты, единственное блюдо
Коммунистической страны!
(Стих о вобле в газете “Всегда вперед!”.)
*
Неприлично быть голодным, когда другой сыт. Корректность во мне сильнее голода, — даже голода моих детей.
— Ну как у Вас, все есть?
— Да, пока слава Богу.
Кем нужно быть, чтобы так разочаровать, так смутить, так уничтожить человека отрицательным ответом?
— Просто матерью.

(Сейчас, в 1923 г. ставлю вопрос иначе:
Кем нужно было быть, чтобы тогда, в 1919 г., в Москве, зная меня, видя моих детей — так спрашивать?!
— Просто “знакомым”.)
(Вторая пометка:
Не корректность, — чуткость на интонацию! Вопрос диктует ответ. На “ничего нет” в лучшем смысле последовало бы: “Как жаль!”
Дающий не спрашивает.)
*
Но я сама виновата, я слишком смеюсь с людьми. Кроме того, когда вы выходите, я у вас этот хлеб — краду.
*
Я говорю об исконном не могу, о смертном не могу, о том не могу, ради которого даешь себя на части рвать, о кротком не могу.
*
Утверждаю: не могу, а не не хочу создает героев!
*
— Познай самого себя! Познала. — И это нисколько не облегчает мне познания другого. Наоборот, как только я начинаю судить человека по себе, получается недоразумение за недоразумением.
*
Смерть страшна только телу. Душа ее не мыслит. Поэтому, в самоубийстве, тело — единственный герой.
*
Самоубийство: lachete души, превращающаяся в героизм тела.
[Предыдущий отрывок о несуществующих на русском языке словах — пропущен. “Lachete”, напр<имер>, смесь трусости и низости, не одна трусость (примеч. М. Цветаевой).]
То же самое, как если бы Дон Кихот, струсив, послал в сражение Санчо Пансо — и тот повиновался.
*
Героизм души — жить, героизм тела — умереть.
*
В православной церкви (храме) я чувствую тело, идущее в землю, в католической — душу, летящую в небо.
*
Вещь, оскорбленная легкомысленным отношением, мстит: разлагается.
Вот история моего “быта”.
*
Обожаю богатых. Богатство — нимб. Кроме того, от них никогда ничего не ждешь хорошего, как от царей, поэтому просто-разумное слово на их устах — откровение, просто-человеческое чувство — героизм. Богатство всё утысячеряет (резонанс нуля!). Думал, мешок с деньгами, нет — человек.
Кроме того, богатство дает самосознание и спокойствие (“все, что я сделаю — хорошо!”) — как дарование, поэтому с богатыми я на своем уровне. С другими мне слишком “униженно”.

Кроме того, клянусь и утверждаю, богатые добры (так как им это ничего не стоит) и красивы (так как хорошо одеваются).
Если нельзя быть ни человеком, ни красавцем, ни знатным, надо быть богатым.
*
Нужно писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь. Короче: свои настольные.
*
Самое ценное в стихах и в жизни – то, что сорвалось.
*
Боязнь пространства и боязнь толпы. В основании обеих страх потери. Потери себя через отсутствие людей (пространство) и наличность их (толпа). Можно ли страдать обеими одновременно?
Думаю, что боязнь толпы можно победить исключительно самоутверждением, в девятнадцатом году, напр<имер>, выкриком: “Долой большевиков!”
Чтоб тебя отметили — и разорвали.
(NB! Боязнь толпы — боязнь смерти через удушение. Когда рвут — не душат.)

Отрывки из книги «Земные приметы»

Sunday, May 04, 2008

Марина Цветаева, из дневников: Fräulein

Из дневника // Fräulein

Голодная толчея Охотного ряда. Продают морковь и малиновые трясучки, на картонных поддонниках, мерзкие. Не сдавшиеся - снуют, безнадежные - слоняются. Вдруг - знакомый затылок: что-то редкое, русое... Опережаю, всматриваюсь: молочные глаза, печальный красноватый клюв - Fraulein. Моя учительница немецкого из моей последней гимназии.
- Guten Tag, Fraulein! - испуганный взгляд. - Не узнаете? Цветаева. Из гимназии Брюхоненко.
И она озабоченно:
- Цветаева? Куда же я вас посажу? - и, останавливаясь: - Да куда же я вас посажу?
*
Не вынесли – немецкие мозги!

Friday, May 02, 2008

Марина Цветаева "Вольный проезд"

...Что было — то товарищи отобрали. Дай Бог самим живу остаться.

И даю, конечно. Из высокомерия, из брезгливости, так, как Христос не велел давать: прямой дорогой в ад — даю!

(Кстати, глупое упразднение буквы д: белокудр, белые кудри: и буйно и бело. А белокур — что? Белые куры? Какое-то бесхвостое слово!)

— Вы вот, товарищ, обижаетесь, когда на попов ругаются, монашескую жизнь восхваляете. Я против того ничего не говорю: не можешь с людьми — иди в леса. На миру души не спасешь, сорок сороков чужих загубишь. Только, по совести, разве в попы да в монахи затем идут? За брюхом своим идут, за жизнью сладкой. Вроде как мы, к примеру, на реквизицию, — ей-Богу! А Бог-то при чем? Бога-то, на святость ту глядя, с души воротит. Изничтожил бы он свой мир, кабы мог! Нет, ты мне Ботом не заслоняйся! Бог — свет: всю твою черноту пропущает. Ни он от тебя черней, ни ты от него не белей. И не против Бога я, товарищ, восстаю, а против слуг его: рук неверных! Сколько через эти руки от него народу отпало! Да разве у всех рассудок есть? Вот, хотя бы отец мой, к примеру, — как началось это гонение, он сразу рассудил: с больной головы да на здоровую валят. Поп, крысий хвост, нашкодил — Бога вешать ведут. Не ответствен Бог за поповский зоб! И сами, говорит, премного виноваты: попа не чтили, вот он и сам себя чтить перестал. А как его чтить-то? Я, барышня, ихнего брата в точности превзошел. Кто первый вор? — Поп. Обжора? — Поп. Гулена? — Поп. А напьется, — только вот разве — барышни вы, объяснить-то вам неприлично...

...Детская книжка есть: «Во сне все возможно», и у Кальдерона еще: «Жизнь есть сон». А у какого-то очаровательного англичанина, не Бердслея, но вроде, такое изречение: «Я ложусь спать исключительно для того, чтобы видеть сны». Это он о снах на заказ, о тех снах, где подсказываешь. Ну, сон, снись!

«Вольный проезд»

Thursday, May 01, 2008

МЦ "Чердачное" (Из московских записей 1919/1920 г.)

Люди не знают, как я безмерно — ценю слова! (Лучше денег, ибо могу платить той же монетой!)

...от сердца отлегло. (Кстати, как настоящее? Отлегает? Неблагозвучно.)

Не записала самого главного: веселья, остроты мысли, взрывов радости при малейшей удаче, страстной нацеленности всего существа — все стены исчерканы строчками стихов и NB! для записной книжки. Не записала путешествий по ночам в страшный ледяной низ, — в бывшую Алину детскую — за какой-нибудь книгой, которую вдруг безумно захотелось

Моя мать всегда мечтала умереть внезапно: идти по улице и, вдруг, со строящегося дома — камень на голову! — готово.

Аля, перед сном:
— Марина! Желаю вам всего лучшего, что есть на свете. Может быть: что еще есть на свете…

Я сегодня из-за всего этого никак не могла решиться встать с постели: так не хотелось жить!

Уже не смеется.
(Надпись на моём кресте).

Продать! — Легко сказать — Все мои вещи, когда я их покупала, мне слишком нравились, — поэтому их никто не покупает.

Есть ли сейчас в России — Розанов умер — настоящий созерцатель и наблюдатель, который мог бы написать настоящую книгу о голоде: человек, который хочет есть — человек, который хочет курить — человек, которому холодно — о человеке, у которого есть и который не дает, о человеке, у которого нет и который дает, о прежних щедрых — скаредных, о прежних скупых — щедрых, и, наконец, обо мне: поэте и женщине, одной, одной, одной — как дуб — как волк — как Бог — среди всяческих чум Москвы 19-го года.
Я бы написала — если бы не завиток романтика во мне — не моя близорукость — не вся моя особенность, мешающие мне иногда видеть вещи такими, какие они есть.

...На любовь. Ведь на эту удочку идут все – даже самые сложные! – даже я.

Марина Цветаева «Чердачное» (Из московских записей 1919/1920 г.)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...