Wednesday, April 30, 2008

Сэлинджер "Опрокинутый лес"

Не пустошь – опрокинутый могучий лес,
Ушедший кронами под землю глубоко.


Карьера ее складывалась на редкость благополучно. Начиная работать, она совершенно не представляла себе, что рискует потерять, не состоявшись как профессионал. В итоге, отсутствие рвения в учреждении, битком забитом энергичными, честолюбивыми людьми сошло за уверенность в себе.

Логика ни к чему, когда хочется обмирать от восторга.

Форд был мужчиной. К счастью, он носил очки, которые мешали ему быть ослепительным мужчиной. Я не возьмусь оценить непосредственное воздействие его наружности на неиспользованные внутренние ресурсы Корин.

На могильном камне могут, допустим, написать, что ты вылетел в Канне из машины твоей девушки. Или спрыгнул за борт трансатлантического лайнера. Но я убежден, что подлинная причина смерти достоверно известна в более осведомленных сферах.

Она давала мне только хорошие стихи. Для меня навсегда останется загадкой, почему она, с ее поэтическим вкусом, хотела, чтобы я играл в кино.

В моём распоряжении была и школьная библиотека, но я не улавливал связи между школой и поэзией.

Потом я вдруг все бросил. Без определенной причины. Думаю, больше из-за того, что меня угнетало собственное невежество. Ну и, конечно, ослепнуть я тоже побаивался. У любого поступка причин обычно бывает несколько. Короче говоря, бросил.

Говорила теперь чаще Корин. Форд рассуждал подробно лишь о поэзии или поэтах. Два вечера, правда, выдались необычные - он пересказал ей от начала до конца свои эссе. Одно о Рильке, другое об Элиоте. Но в основном он слушал Корин, которой надо было выговориться за целую жизнь.

Корин хотелось привлечь к себе мужа - привлечь не физически, а вообще. Ей хотелось, чтобы косые солнечные лучи, падая на стол, накрытый к завтраку, попадали сразу на них обоих, а не на каждого в отдельности.

Корин лихорадочно прикидывала, достаточно ли быстро швейцар и прохожие прикрывают тела людей, выпрыгивающих их окон жилого дома. Выпрыгивать, не зная наверняка, что кто-нибудь сразу ее прикроет, не хотелось...
[похожее отвращение по этому же поводу испытывал Холден].

Она заметила, что на ней чулки не в цвет. Это показалось ей странным и до такой степени вызывающим, что она с трудом подавила желание приподнять вытянутые ноги и, сдвинув коленки, сказать громко, чтобы все услышали: «Взгляните. У меня чулки не в цвет».

Tuesday, April 29, 2008

Сэлинджер, из "Девяти рассказов" / from Nine Stories by Salinger

- Но книга н е м е ц к а я!
- Да, мамочка. А ему всё равно, - сказала дочь и закинула ногу на ногу. - Он говорит, что стихи написал единственный великий поэт нашего века. Он сказал: надо было мне хотя бы достать перевод. Или выучить немецкий - вот, пожалуйста!

"It was in German!"
"Yes, dear. That doesn't make any difference," said the girl, crossing her legs. "He said that the poems happen to be written by the only great poet of the century. He said I should've bought a translation or something. Or learned the language, if you please."

--
- Хотите смотреть мне на ноги, так и говорите, - сказал молодой человек. - Зачем это вечное притворство, черт возьми?

"If you want to look at my feet, say so," said the young man. "But don't be a God-damned sneak about it."

«Хорошо ловится рыбка-бананка»/ A Perfect Day for Bananafish

* * *
- Умираю, хочу ее видеть. На кого она похожа?
- На Лью. Вылитый Лью. А когда мамаша является, они все как тройняшки. - Не вставая, Элоиза потянулась к пепельницам, сложенным стопкой на дальнем углу курительного столика. Ей удалось снять верхнюю и поставить себе на живот. - Мне бы собаку завести, спаниеля, что ли, - сказала она, - чтобы хоть кто-нибудь в семье был похож на меня.
«Лапа-растяпа»

*
Тут она дунула в камертон-дудку, и дети, словно малолетние штангисты, подняли сборники гимнов.

Эсме посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, словно на объект исследования.
- Такой юмор, как у вас, называется сдержанным, да? - сказала она, и это прозвучало грустно. - Отец говорил, что у меня совсем нет чувства юмора. Он говорил, я не приспособлена к жизни из-за того, что у меня нет чувства юмора.
Продолжая наблюдать за ней, я закурил сигарету и сказала, что, когда попадаешь в настоящую переделку, от чувства юмора, на мой взгляд, нет никакого прока.

… из безмятежного своего мирка тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений.

Протянув руку над этой свалкой, он достал прислоненный к стене томик. То была книга Геббельса. Принадлежала она тридцативосьмилетней незамужней дочери хозяев дома, живших здесь всего несколько недель тому назад. Эта женщина занимала какую-то маленькую должность в нацистской партии, достаточно, впрочем, высокую, чтобы оказаться в числе тех, кто по приказу американского командования автоматически подлежал аресту. Икс сам ее арестовал. И вот сегодня, вернувшись из госпиталя, он уже третий раз открывал эту книгу и перечитывал краткую надпись на форзаце. Мелким, безнадежно искренним почерком, чернилами было написано по-немецки пять слов: "Боже милостивый, жизнь - это ад". Больше там ничего не было - никаких пояснений. На пустой странице, в болезненной тишине комнаты слова эти обретали весомость неоспоримого обвинения, некой классической его формулы. Икс вглядывался в них несколько минут, стараясь не поддаваться, а это было очень трудно. Затем взял огрызок карандаша и с жаром, какого за все эти месяцы не вкладывал нив одно дело, приписал внизу по-английски: "Отцы и учителя, мыслю: "Что есть ад? " Рассуждаю так: "Страдание о том, что нельзя уже более любить". Он начал выводить под этими словами имя автора - Достоевского, - но вдруг увидел - и страх волной пробежал по всему его телу, - что разобрать то, что он написал, почти невозможно. Тогда он захлопнул книгу.
«Эсме – с любовью и всякой мерзостью»

*
Мне было десять лет - возраст равнодушия, если не сказать - полного безразличия...

Когда стало ясно, что никто мне места уступать не собирается, я принял более решительные меры. Я стал молиться, чтобы все люди исчезли из города, чтобы мне было подарено полное одиночество, да, о-д-и-н-о-ч-е-с-т-в-о. В Нью-Йорке это единственная мольба, которую не кладут под сукно и в небесных канцеляриях не задерживают: не успел я оглянуться, как все, что меня касалось, уже дышало беспросветным одиночеством.

Он начал было извиняться, что в комнате сына нет стульев - только циновки на полу, но я сразу уверил его, что для меня это чуть ли не дар небес. (Кажется, я даже сказал, что ненавижу стулья. Я до того нервничал, что, скажи мне, будто в комнате его сына день и ночь стоит вода по колено, я завопил бы от восторга...)

Не считая исключительных случаев, у меня в девятнадцать лет чувство юмора было самым уязвимым местом и при первых же неприятностях отмирало иногда частично, а иногда полностью. Риджфилд и мисс Кремер вызвали во мне множество чувств, но не рассмешили ни на йоту. И когда я просматривал их работы, меня не раз так и подмывало вскочить и обратиться с официальным протестом к мосье Йошото. Но я не совсем представлял себе, в какой форме выразился бы этот протест. Должно быть, я боялся, что, подойдя к его столу, я закричу срывающимся голосом: "У меня мать умерла, приходится жить у ее милейшего мужа, и в Нью-Йорке никто не говорит по-французски, а в комнате вашего сына даже стульев нет! Как же вы хотите, чтобы я учил этих двух идиотов рисовать?"
Но я так и не встал с места - настолько я приучил себя сдерживать приступы отчаяния и не метаться зря. И я открыл третий конверт.

Всю жизнь я коплю всякий хлам, не хуже какой-нибудь сороки-неврастенички...

Обычно явные истины познаются слишком поздно, но я понял, что основная разница между счастьем и радостью - это то, что счастье - твердое тело, а радость - жидкое. Радость, переполнявшая меня, стала утекать уже с утра...

Возвращаясь домой после как-то проведенного вечера, - ясно помню, что стемнело, - я остановился на тротуаре перед курсами и взглянул на освещенную витрину ортопедической мастерской. И тут я испугался до слез. Меня пронзила мысль, что как бы спокойно, умно и благородно я ни научился жить, все равно д-о с-а-м-о-й с-м-е-р-т-и я н-а-в-е-к о-б-р-е-ч-е-н бродить чужестранцем по саду, где растут одни эмалированные горшки и подкладные судна и где царит безглазый слепой деревянный идол - манекен, облаченный в дешевый грыжевой бандаж. Непереносимая мысль - хорошо, что она мелькнула лишь на секунду. Помню, что я взлетел по лестнице в свою комнату, сбросил с себя все и нырнул в постель, даже не открыв дневника. Но заснуть я не мог, меня била лихорадка.

А через пятнадцать минут со мной случилась совершенно невероятная вещь. Знаю, что по всем признакам мой рассказ похож неприятно похож на чистейшую выдумку, но это чистая правда. И хотя речь идет о странном переживании, которое для меня так и осталось совершенно необъяснимым, однако хотелось бы, если удастся, изложить этот случай без всякого, даже самого малейшего оттенка мистицизма. Иначе, как мне кажется, это все равно, что думать или утверждать, будто между духовным откровением святого Франциска Ассизского и религиозными восторгами ханжи-истерички, припадающей лишь по воскресеньям к язвам прокаженного, разница чисто количественная.
Было девять часов, и уже стемнело, когда я, подходя к дому, заметил свет в окне ортопедической мастерской. Я испугался, увидев в витрине живого человека - плотную особу лет за тридцать, в зелено-желто-палевом шифоновом платье, которая меняла бандаж на деревянном манекене. Когда я подошел к витрине, она, как видно, только что сняла старый бандаж - он торчал у нее под мышкой. Повернувшись ко мне в профиль, она одной рукой зашнуровывала новый бандаж на манекене. Я стоял, не спуская с нее глаз, как вдруг она почувствовала, что на нее смотрят, и увидала меня. Я торопливо улыбнулся, давая понять, что не враг стоит тут за стеклом в смокинге и смотрит на нее из темноты, но ничего хорошего не вышло. Девушка испугалась сверх всякой меры. Она залилась краской, уронила снятый бандаж, споткнулась о груду эмалированных кружек и упала во весь рост. Я протянул к ней руки, больно стукнувшись пальцами о стекло. Она тяжело рухнула на спину - как падают конькобежцы, но тут же вскочила, не глядя на меня. Вся раскрасневшаяся, она ладонью откинула волосы с лица и снова стала зашнуровывать бандаж на манекене. И вот тут-то оно и случилось. Внезапно (я стараюсь рассказать это без всякого преувеличения) вспыхнуло гигантское солнце и полетело прямо мне в переносицу со скоростью девяноста трех миллионов миль в секунду. Ослепленный, страшно перепуганный, я уперся в стекло витрины, чтобы не упасть. Вспышка длилась несколько секунд. Когда ослепление прошло, девушки уже не было, и в витрине на благо человечеству расстилался только изысканный, сверкающий эмалью цветник санитарных принадлежностей.
Я попятился от витрины и два раза обошел квартал, пока не перестали подкашиваться колени. Потом, не осмелившись заглянуть в витрину, я поднялся к себе в комнату и бросился на кровать. Через какое-то время (не знаю, минуты прошли или часы) я записал в дневник следующие строки: "Отпускаю сестру Ирму на свободу - пусть идет своим путем. Все мы монахини".
«Голубой период де Домье-Смита»

Monday, April 28, 2008

Сэлинджер - из рассказов/ Salinger - from stories (1947-1948)

Она могла быть дочерью посла и дочерью пожарника. Она могла долгие годы служить секретаршей у собственного мужа. Только второсортные красотки видны, как на ладошке, а тут и гадать было бессмысленно.

- She might have been an ambassador's daughter or a fireman's daughter. She might have been her husband's secretary for years. As only second-class beauty can be identified, there is no way of telling.

— Знаете, иногда довольно трудно следить за ходом вашей мысли, — ляпнул Рэй.
Девушка не ответила, и он было испугался, что обидел её. У него даже макушка похолодела: он еще ощущал на губах сладкий вкус её лба. Но под его подбородком опять раздался голос Барбары:
— Прямо перед моим отъездом мой брат попал в автомобильную катастрофу.
У Рэя словно гора с плеч свалилась.

- "You know," said Ray, "it's very hard to follow your conversation sometimes."
She didn't answer, and for a moment he was afraid he had offended her. He felt a slight panic rise in his head at the thought: he still tasted her forehead on his lips. But, below his chin, Barbara's voice spoke up again.
"My brother had a car accident just before I left."
It was a great relief to hear.

Она плакала мучительно, с надрывом. Испуганный силой ее горя и тем, что стал его свидетелем, но не сочувствующий этому горю, Рэй был плохим утешителем. В конце концов Барбара сама справилась со своей бедой.

- She cried painfully, with double-edged gulps from the diaphragm. Alarmed by the violence of her sorrow and by being a witness to it, but impatient with the sorrow itself, Ray was a poor pacifier. Barbara finally emerged from the private accident entirely on her own.

— Ну, конечно же, не держался, — сказала она и в восторженном порыве сдавила руками горло мистера Вудраффа. — Ты любишь меня, мышонок? — спросила она, почта перекрывая ему дыхание. Его ответ прозвучал невразумительно. — Слишком крепко? — Миссис Вудрафф ослабила хватку, посмотрела на мерцающую воду и ответила на свой собственный вопрос: — Конечно, ты меня любишь. С твоей стороны было бы свинством не любить меня. Маленький мой, пожалуйста, не упади, поставь обе ноги на ступеньку. Как это ты умудрился так набраться, дорогой? Удивительно, что наш брак оказался таким счастливым. Мы омерзительно, тошнотворно богаты. По всем правилам, мы должны были разбежаться в разные концы света. Ты ведь любишь меня до боли, да? Радость моя, поставь обе ноги на ступеньку, будь пай-мальчиком.

- "Of course you weren't," she said She locked her hands ecstatically around Mr. Woodruff's throat. "Do you love me mouse?" she asked, practically cutting off his respiration. His reply was unintelligible. "Too tight?" asked Mrs. Woodruff. She relaxed her hold, looked out over the shimmering water and answered her own question. "Of course you love me. It would be unforgivable of you not to love me. Sweet boy, please don't fall; put both feet on the rung. How did you get so tight dear? I wonder why our marriage has been such a joy. We're so stinking rich. We should have, by all the rules, drifted continents apart. You do love me so much it's almost unbearable, don't you? Sweet, put both feet on the rung, like a good boy.

«Девчонка без талии в проклятом 41-м»/ A Young Girl in 1941 with No Waist at All © J.D.Salinger, 1947

* * *
А горестей да забот столько, что случись гётевскому Вертеру очутиться рядом на палубе моего лайнера, он показался бы жалким пижоном.

- I think that if Goethe's Werther and all his sorrows had been placed on the promenade deck of the S.S. Rex beside me and all my sorrows, he would have looked by comparison, like a rather low comedian.

У всякого мужчины, очевидно, случается хотя бы раз такое: он приезжает в город, знакомится с девушкой. И все: сам город лишь тень этой девушки. Неважно, долго ли, коротко ли знакомство, важно то, что все, связанное с городом, связано на самом деле с этой девушкой. И ничего тут не поделаешь.

- Probably for every man there is at least one city that sooner or later turns into a girl. How well or how badly the man actually knew the girl doesn't necessarily affect the transformation. She was there, and she was the whole city, and that's that.

Леа, увидев меня, заметно смешалась, но тем не менее отважно представила своего кавалера, тот щелкнул каблуками и стиснул мне руку. Я лишь снисходительно улыбнулся — пусть хоть напрочь руку оторвет, все равно он мне не соперник. Ясно, как божий день, этот молодчик в шляпе набекрень здесь чужак.
... Назавтра вечером за чашкой кофе у меня в комнате Леа, покраснев, объяснила, что молодой человек, с которым она была вчера в кино, — ее жених.
Я лишь молча кивнул. Бывают такие запрещенные удары, особенно в любви и в боксе — не то что вскрикнуть, вздохнуть потом не можешь. Наконец я откашлялся и спросил:
— Хм... простате, я забыл, как есть его имя?
Леа повторила, но на слух я его не уловил — что-то чудовищно многозвучное, в самый раз для любителя носить шляпу набекрень.

- She was visibly flustered to see me, but managed to make introductions. Her escort, who was wearing his hat down over one of his ears, clicked his heels and crushed my hand. I smiled patronizingly at him - he didn't look like much competition, grip of steel or no grip of steel; he looked too much like a foreigner.
…The next evening, when Leah and I had coffee in my sitting room, she stated, blushing, that the young man I had seen her with in the lobby of the Schwedenkino was her fiance.
I merely nodded. There a certain foul blows, notably in love and soccer, that are not immediately followed by audible protest. I cleared my throat. "Uh. Wie heisst er, again?" (What's his name, again?)
Leah pronounced once more - not quite phonetically enough for me - a violently long name, which seemed to me predestined to belong to somebody who wore his hat down over one ear.

Наконец я поднял глаза, и увиделось мне, что комнатка моя мала для красоты Леа.

- When I looked at Leah again, her beauty seemed too great for the size of the room.

«Знакомая девчонка» / A Girl I Knew © J.D.Salinger, 1948

[Похоже на рассказ Никулина о встрече с немецкой девушкой Эрикой]

* * *
Настоящий хороший музыкант не может уставать от музыки, это само собой, тут и удивляться нечему. Но его отличала еще одна черта, свойственная мало кому из белых музыкантов. Он был добрый, и, когда к нему подходили и просили сыграть что-нибудь или просто так подходили поговорить, он всегда слушал. И смотрел на тебя, а не мимо.

(After all, it stood to reason that Black Charles, being a wonderful piano player, would be wonderfully indefatigable.) He was something else--something few white players are. He was kind and interested when young people came up to the piano to ask him to play something or just to talk to him. He looked at you. He listened.

Черный Чарльз взял аккорд, и голос его племянницы влился в него, проскользнув между нот. Она пела «Никто меня не любит». Когда она кончила, у Радфорда по спине бегали мурашки. Кулак Пегги оказался в кармане его куртки. Он не почувствовал, как она его туда засунула, и не стал говорить, чтоб она его вынула.
Теперь, годы спустя, Радфорд, сбиваясь, все старался мне втолковать, что голос Лиды-Луизы описать невозможно, пока я не сказал ему, что у меня есть почти все ее пластинки и я сам это знаю. Но, между прочим, сделать попытку, пожалуй, все-таки стоит. Голос у Лиды-Луизы был сильный и мягкий. На каждой ноте она по-своему чуть детонировала. Она нежно и ласково раздирала вам душу.

Black Charles struck a chord, and his niece's voice slipped into it. She sang "Nobody Good Around." When she was finished, Rudford had gooseflesh from his neck to his waist. Peggy's fist was in his coat pocket. He hadn't felt it go in and he didn't make her take it out.
Now years later Rudford was making a great point of explaining to me that Lida Louise's voice cannot be described, until I told him I happened to have most of her records and knew what he meant. Actually, though, a fair attempt to describe Lida Louise's voice can be made. She had a powerful soft voice. Every note she sang was detonated individually. She blasted you tenderly to pieces.

«Грустный мотив»/ Blue Melody © J.D.Salinger, 1948

Сэлинджер на lib.ru;
оригиналы на английском

Sunday, April 27, 2008

Сэлинджер, из рассказов/ Salinger - from stories (1944-1945)

Никакой жизни у меня вообще не было после двадцати пяти. Надо было жениться в двадцать пять. Стар я стал для того, чтобы болтать в барах да целоваться с полузнакомыми девицами в такси.

- I haven't had a good time since I was twenty-five. I should have got married when I was twenty-five. I'm too old to make conversation at bars or neck in taxicabs with new girls.

— Но в эту войну я верю. Если бы не верил, то отправился бы прямо в лагерь для отказчиков и махал бы там топором до победного конца. Я верю, что надо убивать фашистов и японцев, потому что другого способа я не знаю. Но я никогда ни в чем не был так уверен, как в том, что моральный долг всех мужчин, кто сражался или будет сражаться в этой войне, - потом не раскрывать рта, никогда ни одним словом не обмолвиться о ней. — Бэйб сжал левую руку в кулак под столом. — Если мы возвратимся, если немцы возвратятся, если англичане возвратятся, и японцы, и французы, и все мужчины в других странах, и все мы примемся разглагольствовать о героизме и об окопных вшах, плавающих в лужах крови, тогда будущие поколения снова будут обречены на новых гитлеров. Мальчишек нужно учить презирать войну, чтобы они смеялись, глядя на картинки в учебниках истории. Если бы немецкие парни презирали насилие, Гитлеру пришлось бы самому вязать себе душегрейки.

- "I believe in this war. If I didn't, I would have gone to a conscientious objectors' camp and swung an ax for the duration. I believe in killing Nazis and Fascists and Japs because there's no other way that I know of. But I believe, as I've never believed in anything else before, that it's the moral duty of all the men who have fought and will fight in this war to keep our mouths shut, once it's over, never again to mention it in any way. It's time we let the dead die in vain, It's never worked the other way, God knows." Babe clenched his left hand under the table. "But if we come back, if German men come back, if British men come back, and Japs, and French, and all the other men, all of us talking, writing, painting, making movies of heroes, and cockroaches and foxholes and blood, then future generations will always be doomed to future Hitlers. It's never occurred to boys to have contempt for wars, to point to soldiers' pictures in history books, laughing at them. If German boys had learned to be contemptuous of violence, Hitler would have had to take up knitting to keep his ego warm."

Он не знает, что Фрэнсис делает со мной, что она всегда со мной делала. Я чужим людям про нее рассказывал, в поезде, по дороге домой. Я рассказал о ней незнакомому солдату, и я это делал всегда, и чем безнадежнее становится моя любовь, тем чаще я вытаскиваю на свет свое бессловесное сердце, как дурацкий рентгеновский снимок, и всему свету показываю свои шрамы.

- 'He doesn't know,' thought Babe, lying in the dark. 'He doesn't know what Frances does to me, what she's always done to me. I tell strangers about her. Coming home on the train, I told a strange G.I. about her. I've always done that. The more unrequited my love for her becomes, the longer I love her, the oftener I whip out my dumb heart like a crazy X-ray picture, the greater urge I have to trace the bruises...

Когда к тебе подойдет какая-нибудь божья старушка, торгующая жевательной резинкой, дай ей доллар, если он у тебя найдется, но только если ты сумеешь сделать это не свысока. Вот в чем весь фокус!

- If you're standing outside a theater and some old gal comes up selling gum give her a buck if you've got a buck - but only if you can do it without patronizing her. That's the trick, baby.

[// Цветаева: «И даю, конечно. Из высокомерия, из брезгливости, так, как Христос не велел давать: прямой дорогой в ад – даю!»]

«День перед прощанием»/ Last Day of the Last Furlough © J.D.Salinger, 1944

* * *
Ты подумай, как тебе тяжело будет служить ну, этим, рядовым! Ты ведь даже разговаривать с людьми не любишь.

- I mean you know how miserable you'll be just being a private or something. I mean you even hate to talk to people and everything.

«Раз в неделю – тебя не убудет»/ Once a Week Won't Kill You © J.D.Salinger, 1944

* * *
Она взяла в свои тонкие бесполые пальцы карандаш...

- She picked up a pencil with her thin, genderless fingers.

...миссис Куни дала дочери материнский совет:
— Не позволяй завтра мудрить с собой.
— Что? — переспросила Элейн.
— Не позволяй завтра никому мудрить с собой. В машине друга или в другом месте. Не веди себя как дурочка.
Элейн шла рядом с матерью и, приоткрыв рот, внимательно её слушала.
— Будь осторожна, — посоветовала ей мать.

...Mrs. Cooney gave her daughter certain motherly advice.
"Don't let nobody get wise with ya tomorrow."
"What?" Elaine said.
"Don't let nobody get wise with ya tomorrow. In this man's car or anything. Don't let nobody get funny."
Elaine walked with her beautiful mouth slightly open, listening to her mother.
"Just watch your P's and Q's," Mrs. Cooney advised.

[To mind one's p's and q's значит соблюдать осторожность в речи или поведении. Вероятно, выражение происходит от наставления, обращённого к английским школьникам, начинающим читать, не путать буквы p и q . Некоторые считают, что 'p' в этом выражении обозначает please, а 'q' — thank you, т. е. нужно помнить о вежливости и не забывать слова «пожалуйста» и «спасибо»].

«Элейн»/ Elaine © J.D.Salinger, 1945

* * *
Потом бережно и заботливо, словно занемогшего друга, укрыл всю руку одеялом и начал утешать себя знакомой всякому воюющему солдату самой солдатской белибердой.
«Вот вытащу руку из-под одеяла, а ноготь уже отрос, и пальцы чистые, и сам я весь чистый. На мне чистые трусы и майка, белая рубашка. Голубой галстук-бабочка. Серый костюм в полоску. Я приду домой и крепко-накрепко запру дверь. Сварю кофе, поставлю пластинку — и крепко-накрепко запру дверь. Буду читать книги, напьюсь кофе, наслушаюсь музыки и — крепко-накрепко запру дверь.
Открою окно, впущу девушку, милую, кроткую, не чета Фрэнсис или кому из прежних — и крепко-накрепко запру дверь. Скажу, походи просто по комнате, а сам буду любоваться ее американскими лодыжками. Скажу, почитай мне стихи: из Эмили Дикинсон — про неприкаянность и из Уильяма Блейка — про Агнца. И крепко-накрепко запру дверь. Я услышу, наконец, родной говор; она не будет вымогать жвачку и конфеты. И я крепко-накрепко запру дверь».

- Then he placed the whole hand under the folds of the blankets, with the care more like that proffered a sick person than a sore finger, and let himself work the kind of abracadabra familiar to and special for G.I.'s in combat.
"When I take my hand out of this blanket," he thought, "my nail will be grown back, my hands will be clean. My body will be clean. I'll have on clean shorts, clean undershirt, a white shirt. A blue polka-dot tie. A gray suit with a stripe, and I'll be home, and I'll bolt the door. I'll put some coffee on the stove, some records on the phonograph, and I'll bolt the door. I'll read my books and I'll drink coffee and I'll listen to music, and I'll bolt the door. I'll open the window, I'll let in a nice, quiet girl--not Frances, not anyone I've ever known--and I'll bolt the door. I'll ask her to read some Emily Dickinson to me--that one abut being chartless--and I'll ask her to read some William Blake to me--that one about the little lamb that made thee--and I'll bolt the door. She'll have an American voice, and she won't ask me if I have any chewing gum or bonbons, and I'll bolt the door."

«Солдат во Франции»/ A Boy in France © J.D.Salinger, 1945

* * *
Он слишком часто извинялся, но если бы ему дали возможность, он попросил бы прощения у каждой девушки, у каждой из тех, чьих парней угробили минные осколки, поскольку подлетают эти мины без всякого свиста. Он испугался вдруг, что наговорил девушке Винсента много лишнего. Выдал ей, так сказать, подробный рапорт, не утруждая себя сантиментами. Да еще эта его поганая сенная лихорадка. И все же самое пакостное другое: то, как твои свихнутые на фронте мозги заставляют тебя разговаривать с гражданскими – не сами слова, а к а к - вот это самое пакостное.
Солдатской твоей башке очень важно, чтобы все точненько, до мелочей, и тебя распирает, как мальчишку: дескать, пусть эти тыловые крысы знают... пока не вытрясу из них все сладенькие байки, которыми их тут без нас пичкали, не выпущу. Хватит вранья. Пусть эта девчонка узнает, как оно, пусть не думает, что ее Винсентик успел попросить последнюю сигарету. Или мужественно улыбался, или изрек на прощанье что-нибудь умное.
Ничего такого не происходило. Ничего, что бывает в фильмах и книжках; а если и происходило, то с теми бедолагами, которые были не в состоянии уже понять, что счастья быть живыми им осталось - самые крохи. Пусть девчонка Винсента не тешит себя всякими глупостями насчет Винсента, хоть она, возможно, здорово его любила. Вот тебе шанс разделаться с чудовищными враками, прямо под твоим носом, ну-ка, прямой наводкой. Для того тебе и подфартило, для того ты и уцелел. За всех наших ребят, за правду! Огонь, парень! Еще огонь!..

- He was apologizing too much, but he wanted to apologize to every girl in the world whose lover had been hit by mortar fragments because the mortars hadn't whistled. He was very afraid now, that he had told Vincent's girl too much too coldly. The hay fever, the dirty hay fever, certainly was no help. But the telling that was really terrible was the way your mind wanted to tell civilians these things - that was much more terrible than what your voice said.
Your mind, your soldier's mind, wanted accuracy above all else. So far as details went, you wanted to be the bull's-eye did: Don't let any civilian leave you, when the story's over, with any comfortable lies. Shoot down all the lies. Don't let Vincent's girl think that Vincent asked for a cigarette before he died. Don't let her think he grinned gamely, or said a few choice last words.
These things didn't happen. these things weren't done outside movies and books except by a very, very few guys who were unable to fasten their last thoughts to the depleting joy of being alive. Don't let Vincent's girl fool herself about Vincent, no matter how much she loved him. Get your sight picture on the nearest, biggest lie. That's why you're back, that's why you were lucky. don't let anybody good down. Fire! Fire, buddy! Now!

«Посторонний»/ The Stranger © J.D.Salinger, 1945

Сэлинджер на lib.ru;
оригиналы на английском

Saturday, April 26, 2008

Сэлинджер - из ранних рассказов/ Salinger - from early stories (1940-1944)

Солнце освещало их обоих, упиваясь ее молочно-белой кожей и равнодушно выставляя напоказ его перхоть и мешки под глазами.

- The sun was on them both, lashing her milky skin, and doing nothing for Bobby but showing up his dandruff and the pockets under his eyes.

«Повидайся с Эдди»/ Go See Eddie © J.D.Salinger, 1940

* * *
Гораздо логичнее, если бы Хоргеншлаг впал в отчаяние. Есть же еще мужчины, которые любят безответно. А, может быть, Хоргеншлаг стал бы единственным.

- But what is more logical is the possibility that Horgenschlag might have got desperate. There are still a few men who love desperately. Maybe Horgenschlag was one.

Судья Перкинс, который у себя дома не может добиться хорошего, по-настоящему хорошего кофе, приговаривает Хоргеншлага к году тюремного заключения.

- Judge Perkins, who can't even get a good, a really good cup of coffee in his own house, sentences Horgenschlag to a year in jail.

Мне очень понравилось, как вы открыли ротик. Вы стали для меня всем. Я не был несчастлив, когда приехал в Нью-Йорк, но и счастлив тоже не был. Лучше всего сказать, что я был таким же, как тысячи парней в Нью-Йорке, которые просто существуют день за днем.

- I loved the way your lips were so slightly parted. You represented the answer to everything to me. I haven't been unhappy since I came to New York four years ago, but neither have I been happy. Rather, I can best describe myself as having been one of the thousands of young men in New York who simply exist.

Некоторые думают, что любовь – это секс и брак, и поцелуи в шесть часов, и дети, и наверное, оно так и есть… А знаете, что я думаю? Я думаю, любовь – это прикосновение и в то же время это не прикосновение.

- There are some people who think that love is sex and marriage and six-o'clock kisses and children, and perhaps it is, Miss Lester. But do you know what I think? I think that love is a touch and yet not a touch.

Когда я был маленьким, никто не говорил, что я умный, находчивый или красивый. Если меня хотели похвалить, то говорили, что у меня крепкие ножки.

- When I was a child no one pointed me out as being cute or bright or good-looking. If they had to say something they said I had sturdy little legs.

Сейчас ленч, все ушли из конторы, и я одна осталась тут написать вам письмо. Мне кажется, если бы я пошла с девчонками и они бы, как всегда, болтали за едой, я бы не выдержала и закричала.

- It's lunch hour at the office, and I'm alone here writing to you. I felt that I wanted to be alone today at lunch hour. I felt that if I had to go to lunch with the girls at the Automat and they jabbered through the meal as usual, I'd suddenly scream.

«Душа несчастливой истории»/ The Heart of a Broken Story © J.D.Salinger, 1941

* * *
Домой, то есть туда, где имеются родители, где по радио день-деньской треплются комментаторы, где вечно мельтешат перед глазами накрахмаленные горничные, сующие тебе под нос «стаканчик холодного томатного сока».

- Home was a place with parents, news commentators on the radio, and starched maids who were always coming around to your left to deposit a small chilled glass of tomato juice in front of you.

«Затянувшийся дебют Лоис Тэггетт» /The Long Debut of Lois Taggett © J.D.Salinger, 1942

* * *
Если бы он вызывал добровольцев, чтобы они замертво падали у доски ради него, я бы заслужила стипендию.

- Joe Varioni taught English III-A, from Beowulf through Fielding, as the catalogue put it.
...If he had ever called for volunteers to come to the blackboard and drop dead for him, I would have won a scholarship.

Когда оркестр заиграл песню братьев Вариони, я почувствовала себя предательницей, поняв, что могу использовать слова и музыку братьев Вариони в качестве опознавательных знаков моего нового счастья для будущих ностальгических воспоминаний. Я была очень молода и очень влюблена в Дугласа. У него же было одно удивительное негениальное качество, у моего Дугласа... Его руки всегда хотели меня обнять. Я думаю, что если какая-нибудь женщина в память о мужчине когда-нибудь написать оду вечной любви, для убедительности ей обязательно надо будет вспомнить, как этот мужчина брал ее лицо в свои ладони и всматривался в него, по крайней мере, с вежливым интересом.

- And when the orchestra played a Varioni Brothers' number, I treacherously found that I could use Varioni words and music to date and identify my new happiness for future nostalgic purposes. I was that young and that much in love with Douglas. And there was a wonderful, ungeniuslike thing about Douglas--his arms were so ready to be filled with me. I think if ever a lady, in memory of a gentleman, were determined to write an ode to the immortality of love, to make it convincing she would have to remember how the gentleman used to take her face between his hands and how he examined it with at least polite interest.

Ноги мне не очень повиновались. Мне казалось, что они разжижаются.

- My legs suddenly weren't too sure of themselves. They seemed in the process of dissolving.

«Братья Вариони»/The Varioni Brothers © J.D.Salinger, 1943

* * *
Ни за что на свете не надо жениться на таких, которые как все. Им купите пива, немножко сбейте с толку, но жениться на них не надо. Подождите такую, которая бросится на вас с кулаками при виде мёртвой крысы на дороге.

- Don't ever marry no ordinary dame. You can buy the ordinary dame a few beers, maybe trip the light fantastic with them, like that, but don't never marry them. Wait for the kind that starts smacking you with their fists when they see a dead rat laying in the road.

Если у красавчика Гарри волосы растрепались, или девчонка давно не пишет, или полчаса на него никто не посмотрел, всё, он человек конченый. А уродливый парень, он всегда такой, как есть, и ему всё равно, смотрят на него или не смотрят. А ведь только так и делают дело.

- If a Handsome Harry's hair ain't combed just right, or if he ain't heard from his girl lately, or if somebody ain't watching him at least part of the time, Harry ain't gonna put on such a good show. But a real ugly guy's just got himself from the beginning to the end, and when a guy's just got himself, and nobody's ever watching, some really big things can happen.

Теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, я вообще его никак не называл. Так бывает, если встречаешь по-настоящему сильного парня... Вообще его никак не называешь, вроде, чтобы не примазываться к нему.

- But thinking it over, most of the time I didn't call him nothing; the way it is when you think a guy's really hot - you don't call him nothing, like as if you don't feel you should ought to get too clubby with him.

Местная девчонка. С рыжими волосами. Ходит она, почти совсем не виляя задом. Просто идет себе, и всё.

- "This here girl I know," Burke says. "Got red hair. Don't wiggle much when she walks. Just kind of walks straight like."

Потом я ужасно мучился, что был тогда таким дураком и не нашел никаких хороших слов для Берка. Смешно, правда? Такой настоящий парень, в самом деле настоящий, всю жизнь может прожить, и только человек двадцать-тридцать будут знать, какой он настоящий, и, голову даю на отсечение, никто ему не скажет об этом.

- Maybe not that, but I could of said something. Funny, ain't it? A guy like Burke could live a whole life being a great man, a really great man, and only about twenty or thirty guys, at most, probably knowed about it, and I bet there wasn't one of us that ever kinda tipped him off about it.

«Мягкосердечный сержант»/ Soft-Boiled Sergeant © J.D.Salinger, 1944

Сэлинджер на lib.ru;
оригиналы на английском

Friday, April 25, 2008

Цвейг о почерке / Stefan Zweig

Человек может солгать, притвориться, отречься; портрет может его изменить и сделать красивее, может лгать книга, письмо. Но в одном все же человек неотделим от своей истинной сущности — в почерке. Почерк выдаст человека, хочет он этого или нет. Почерк неповторим, как и сам человек, и иной раз проговаривается о том, о чем человек умалчивает. Я вовсе не намерен защищать склонных к преувеличениям графологов, которые по каждой беглой строчке хотели бы состряпать гороскопы будущего и прошлого, — не все выдает почерк; но самое существенное в человеке, как бы квинтэссенция его личности, все же передается в нем, как в крохотной миниатюре...

Стефан Цвейг / Stefan Zweig

Wednesday, April 23, 2008

Carpe diem

Впервые эта жизненная позиция упоминается в "Одах" (I/XI) древнеримского поэта Горация. С латыни переводится как "лови день" или более литературно "наслаждайся моментом" или "будь счастлив в эту секунду".

Человеческая жизнь коротка и может оборваться в любой момент, поэтому человек должен стараться прожить каждый свой день, как последний, чтобы, умирая, он мог сказать, что прожил эту жизнь не зря. У японцев это путь самурая.

Tu ne quaesieris, scire nefas, quem mihi, quem tibi finem di dederint, Leuconoe, nec Babylonios temptaris numeros. Ut melius, quidquid erit, pati. Seu pluris hiemes, seu tribuit Iuppiter ultimam, quae nunc oppositis debilitat pumicibus mare Tyrrhenum: sapias, vina liques, et spatio brevi spem longam reseces. Dum loquimur, fugerit invida aetas: carpe diem, quam minimum credula postero.

Не спрашивай, нельзя знать, какой мне, какой тебе конец предписан, Левконоя, не искушайся вавилонскими табличками. Намного лучше жить тем, что есть. Много ли зим уготовил Юпитер, или последнюю, которая сейчас разбивает о скалы воды моря Тирренского: будь умна, вино цеди, и кратким сроком надежды долгие отрежь. Пока мы говорим, уходит завистливое время: лови момент, как можно меньше верь будущему.
(нашла здесь)

Friday, April 18, 2008

вульгарность естественного человеческого любопытства

Я не выношу копания в дорогих нам биографиях великих писателей,
не выношу, когда люди начинают совать нос в их жизнь, не выношу вульгарности естественного человеческого любопытства,
не выношу шуршания юбок и хихиканья в коридорах времени,
и ни один биограф не посмеет заглянуть в мою личную жизнь.

В. Набоков. "Лекции по русской литературе"

Thursday, April 17, 2008

Хорхе Луис Борхес, из бесед

Меня удивляет, что я известен. Никогда ни о чем подобном я не думал. Это пришло ко мне, когда мне было далеко за 50. Меня вдруг увидели, и я перестал быть тем незаметным человеком, каким был до того. Теперь я привыкаю к известности, и это требует от меня ужасных усилий. Меня очень удивляет всеобщее великодушие; порой мне кажется, что я олицетворяю собой разновидность некоего, довольно распространенного сейчас суеверия. И в любой момент может обнаружиться, что я самозванец. Но как бы то ни было, самозванец я - невольный.

Японский язык очень богат оттенками, поэтому можно прочитать несколько переводов одного хокку, и они окажутся одновременно совершенно разными и верными.

А я хотел бы уничтожить все, что написал. Пожалуй, мне было бы приятно спасти только одну книгу - "Книгу песка" и еще, возможно, "Тайнопись". А все остальное может и должно быть забыто.
Со Сьюзен Зонтаг

Ж. М. Вы отвергаете, похоже, саму возможность просить о чем-либо Бога или его святых - своего рода посредников, - просить о помощи, заслужена ли она трудами, упорной молитвой или милостиво дарована Всемогущим.
X. Л. Б. Да, по-моему, это даже аморально. Подобная мысль сама по себе безбожна: как же плоско надо представлять Бога, если надеешься заинтересовать его своими частными и мелкими заботами. А все эти мольбы к бесчисленным Девам под разными именами, не имеющими ничего общего с единственной матерью Христа, Марией - что это такое? А молитвы Святому Антонию Падуанскому, чтобы он помог найти потерянные вещи? Может быть, здесь во мне говорят мои предки-протестанты, но, по-моему, все это - магия и суеверия и в конечном итоге возврат к идолопоклонничеству.

...я остро ощущаю это бренность человеческого существования, и подобное чувство охватывало меня не раз - особенно в минуты радости или печали. Скажем, я радовался или грустил и вдруг на какое-то мгновение - всего лишь на один миг - задавался вопросом: а что мне во всем этом? Потом я возвращался к привычному обиходу, но на какой-то миг чувствовал себя не здесь - всего лишь на миг, и вот его уже нет. Так стоит ли радоваться по одному поводу или печалиться по другому?
Я вдруг ощутил в себе нечто вечное и вместе с тем мимолетное, почувствовал себя скорее зрителем, нежели героем или жертвой на сцене.
С Жаном Де Мийере

Wednesday, April 16, 2008

Борхес, из книги «Тайнопись» (La Cifra), 1981 и «Атлас» (Atlas), 1984

А что такое старость?
Это ужас пребывания в теле, которое отказывает день за днем, это бессонница, которая меряется десятилетиями, а не стальными стрелками часов, это груз морей и пирамид, древних библиотек и династий, зорь, которые видел еще Адам, это безвыходное сознание, что приговорен к своим рукам и ногам, своему опостылевшему голосу, к звуку имени, к рутине воспоминаний, к испанскому, которому так и не научился, и ностальгии по латинскому, которого никогда не знал, к желанию и невозможности оборвать все это разом, к тому, что жив и опять продолжаешь жить.
«Два лика бессонницы»

За притворённой дверью человек –
щепоть сиротства, нежности и тлена –
в своём Буэнос-Айресе оплакал
весь бесконечный мир.
«Элегия»

В одной из пустынь Ирана стоит невысокая каменная башня без дверей и окон. Внутри - единственная каморка (с круглым земляным полом), а в ней - деревянный стол и скамья. В этом круглом застенке похожий на меня человек непонятными буквами пишет поэму о человеке, который в другом круглом застенке пишет поэму о человеке, который в другом круглом застенке... Занятию нет конца, и никто никогда не прочтет написанного.
«Один из снов»

Таинственно всё вокруг, но в некоторых вещах эта тайна заметнее. В море, жёлтом цвете, глазах стариков, музыке.
«Храм Посейдона» // из книги «Атлас» (Atlas), 1984 //собрание сочинений в 4-х томах - том 4.

Tuesday, April 15, 2008

Борхес о буддизме

Будда представляет себе черепаху, живущую в глубине моря, и деревянную колоду, плавающую на его поверхности. Каждые шестьсот лет черепаха высовывает голову из воды, и было бы редчайшим совпадением, если бы она попала головой в отверстие деревянной колоды. Итак, Будда говорит: "Счастье родиться человеком столь же маловероятно, как и удача черепахи, сумевшей попасть головой в отверстие колоды". Мы должны воспользоваться нашим человеческим бытием, чтобы достичь нирваны.
Цикл «Семь вечеров» (Siete Noches), 1980 // Буддизм

Monday, April 14, 2008

Борхес. За чтением «Ицзин»* / из книги «Железная монета» (1976)

Грядущее вовеки нерушимо,
Как прожитое. Все, что ни случится, -
Лишь потайная буква на странице,
Заговоренной и неразрешимой,
А книга - время. Вышедший из двери
Давно вернулся. Бытие земное -
Все в будущем, лежащем за спиною.
Находки в мире нет. И нет потери.
Но не сдавайся. Мрак в застенке этом.
Плотна его стальная паутина.
Но в лабиринте есть проход единый
С нечаянным, чуть видимым просветом.
Путь неуклонен, как стрела тугая.
Но Бог в щели застыл, подстерегая.

* - старокитайский памятник словесности; его 64 фигуры составляют своего рода алфавит символов и применяются в гадательной практике.

Friday, April 11, 2008

Борхес, из книги «Предисловия» (Prologos), 1975

Его тело казалось лишь поводом для духа.

...Сновидческая сущность бытия - одна из любимейших тем Маседонио, но когда я осмелился рассказать ему о китайце, которому приснилась бабочка и который, проснувшись, не мог понять, человек он, увидевший во сне бабочку, или бабочка, во сне увидевшая себя человеком, Маседонио не узнал себя в этом древнем зеркале и ограничился вопросом о датировке цитируемого текста. "Пятый век до Рождества Христова", - ответил я, на что Маседонио заметил, что китайский язык с той далекой поры претерпел множество изменений, поэтому из всех слов притчи разве что слово "бабочка" сохранило четкий смысл.

Он любил Лугонеса и ценил его литературный дар, был его близким другом, но однажды поспорил, что напишет статью, где выскажет свое недоумение, как это Лугонес, человек начитанный и бесспорно талантливый, никогда не занимался творчеством. "Отчего бы ему не сочинить стихотворение?" - спрашивал он.
Маседонио превосходно владел искусством безделия и одиночества.

Каллиграфическим почерком эпохи, не знавшей пишущих машинок и считавшей красивый почерк частью хороших манер, он заполнял страницу за страницей.

Маседонио ни во что не ставил письменное слово; поменяв жилье, он не перевозил за собой рукописей, метафизических или литературных трудов, стопкой лежащих на столе и заполнявших шкафы и ящики. Поэтому многое было утрачено, вероятно, невосполнимо. Вспоминаю, как я упрекнул его в таком небрежении; он ответил, мол, полагать, будто мы можем потерять что-либо, - это гордыня, ибо разум человеческий столь беден, что обречен открывать, терять и открывать заново одни и те же вещи.

Мильтон и Малларме считали оправданием своей жизни сочинение стихотворения, а может, и целой страницы; Маседонио пытался понять Вселенную и узнать, кто он, и вообще, является ли он кем-то. Писать и печататься он считал унизительным.
Маседонио Фернандес "Сочинения"

Thursday, April 10, 2008

Борхес, из «Книги песка» / El Libro de Arena (1975)

Река, разумеется, навеяла мысль о времени. Тысячелетний образ, созданный Гераклитом.
...Вдруг мне почудилось (психологи объясняют это общей усталостью), что однажды я уже видел и чувствовал нечто подобное.

Стихи задевают нас, когда в них угадываешь желание, а не отчет о случившемся.

В постепенной слепоте трагедии нет. Это похоже на долгий летний вечер.
«Другой»

(Направились они к огромному замку, на фронтоне которого красовалась надпись:
"Я не принадлежу никому и принадлежу всем. Вы бывали там прежде, чем вошли, и останетесь после того, как уйдете". Дидро "Жак-Фаталист и его хозяин" (1769)) – эпиграф

Слова – это символы: они требуют общих воспоминаний.
«Конгресс»

Люди забывают, что они – мертвецы, ведущие беседы с мертвецами.

Ребенком я свыкся с этим уродством, как свыкаешься со всеми несообразностями, которые лишь в силу простого сосуществования зовутся миром.

Их былые теологические споры напоминали настолько затянувшуюся шахматную партию, что у противников, казалось, уже нет иного выхода, кроме как действовать заодно.

Видишь то, что понимаешь. Стул соразмерен человеческому телу, его суставам и связкам, ножницы - резанию или стрижке. То же самое с лампой или повозкой. Но дикарь не воспринимает Библию миссионера, а пассажир корабля видит снасти по-иному, чем команда. Если бы мы в самом деле видели мир, мы бы его понимали.
«There are more things»

Реальность ничего не значит. Это всего лишь отправной пункт для выдумок и размышлений.

...важно ведь не читать, а перечитывать.

Язык ведь тоже система цитат.
«Утопия уставшего»

Он считал, что употребление жаргона с неизбежными ошибками обличает в иностранце выскочку, и никогда не опускался ни до каких «о’кей».

...я и вправду поддался тщеславию – не захотел платить той же монетой.
«Искушение»

Wednesday, April 09, 2008

Борхес, из «Книги вымышленных существ» / The book of imaginary beings (1974)

Это приводит на память мандрагору, которая, когда её вырывают из земли, издаёт человеческий крик; и, в одном из кругов ада, печальный лес самоубийц, из чьих изувеченных членов сочатся одновременно кровь и слова; да еще увиденное Честертоном во сне дерево, которое пожирало гнездившихся в его ветвях птиц, а когда пришла весна, покрылось вместо листьев перьями.
«Баромец, или Татарский овен»

Аристотель упомянул, что запах пантеры привлекает других животных. Римский писатель Элиан, прозванный Медоязычным за великолепное владение греческим языком, утверждал, что запах этот приятен также людям (некоторые считают, что Элиан спутал пантеру с мускусной кошкой).
«Пантера»

Аргентинский писатель Лугонес опубликовал рассказ о шимпанзе, которого учили говорить и который умер, не выдержав чрезмерного напряжения. [новелла «Изур»]
«Хочиген»

Tuesday, April 08, 2008

Борхес, из книги «Золото тигров» (El oro de los Tigres), 1972

Никому не обойти и малой доли дворца. Некоторым знакомо лишь подземелье. Мы различаем какие-то лица, голоса, слова, но это лишь ничтожная часть. Ничтожная и драгоценная. Дата, выбитая на каменной плите и записанная в приходских книгах, появится после нашей смерти; мы мертвы, если нас ничто не трогает - ни слово, ни желание, ни память. Я знаю, что еще жив.
«Дворец»

Все твои отговорки, Борхес, - это просто уловки, ты боишься смерти. Но поделать ничего не можешь.
- Одно все-таки могу, - возразил я.
- Что? - спросил он.
- Проснуться, - ответил я. И проснулся.
«Сцена с врагом»

«Кот»
В тебе зеркал незыблемая тишь
И чуткий сон искателей удачи.
Ты, под луной пантерою маяча,
Вовек недосягаемость хранишь.
Как будто отделило божество
Тебя чертою, накрепко заклятой,
И недоступней Ганга и заката
Загадка отчужденья твоего.
С каким бесстрастьем сносишь ты мгновенья
Моих пугливых ласк, издалека,
Из вечности, похожей на забвенье,
Следя, как погружается рука
В сухую шерсть. Ты из других времен,
Властитель сферы, замкнутой, как сон.

Monday, April 07, 2008

Борхес, из книги «Золото тигров» (El oro de los Tigres), 1972

Ты
Только один человек на земле рождался, только один человек на земле умирал.
Всё прочее - просто статистика, немыслимый результат сложения.
Так же немыслимо складывать запах дождя и позавчерашний сон.
Тот человек - Одиссей, Авель, Каин, первый, кому открылся строй звездного неба, кто воздвиг первую пирамиду, кто вывел гексаграммы «Книги перемен», резчик, покрывший рунами меч Хенгиста, лучник Эйнар Тамберскельвер, Луис де Леон, книгочей, давший жизнь Сэмюэлу Джонсону, садовник Вольтера, Дарвин на носу «Бигля», еврей в газовой камере, а со временем - ты и я..
Один человек находил свою смерть в Илионе, в Метавре, под Хастингсом и Аустерлицем, Трафальгаром и Геттисбергом.
Один человек умирал в больницах, на кораблях, в непосильном одиночестве, в привычной, родной спальне.
Один человек видел необъятный рассвет.
Один человек чувствовал свежесть воды, вкус плодов и мяса.
Я говорю об одном, о единственном, об одиноком навеки.

Норман, штат Оклахома

Tuesday, April 01, 2008

Кундера - о красоте, китче и заговоре деталей

...красота - это отверженный мир. Мы можем встретить ее лишь тогда, когда гонители по ошибке забудут о ней. Красота спрятана за кулисой первомайского шествия. Если мы хотим найти ее, мы должны разорвать холст декорации.
"Невыносимая лёгкость бытия"

Красота — последняя возможная победа человека, лишенного надежды. Красота в искусстве: свет, вдруг зажженный чем-то, впервые сказанным. Время не в силах погасить свет, пронизывающий великие романы, потому что пока человеческое существование продолжает пребывать в забвении, открытия романистов, какими бы старыми они ни были, никогда не перестанут нас удивлять.
"Семьдесят три слова"

Воспоминание не является отрицанием забвения. Воспоминание – это одна из форм забвения.

**
[О «Человеке без свойств» Музиля]:
…господство техники, над которой никто не властен и которая превращает человека в статистические данные; скорость как высшая ценность в мире, одурманенном техникой; журналистика – наследница того, что в прошлом именовалось культурой; солидарность с преступниками как мистическое проявление религии прав человека…

Вспомним: такой же заговор деталей, уродство повстречавшихся лиц, разговор, услышанный случайно в купе поезда, неожиданное воспоминание провоцируют решение Анны Карениной покончить с собой…

Меня никогда не приводило в энтузиазм переименование городов и улиц.

Интерпретация, превращающая всё в китч.

Процесс начинают не из-за того, чтобы установить справедливость, а чтобы уничтожить обвиняемого.
... Если духу процесса удастся уничтожить культуру этого века, у нас за плечами останется лишь воспоминание о жестокостях, воспетых хором детских голосов.
"Нарушенные завещания"

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...