Monday, June 30, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Интервью

«Я остыл к Joyce'у, которого как писателя очень любил, хотя, как писатель же, ничем ему не был обязан. Теперь нахожу в «Улиссе» досадные недостатки промеж гениальных мест – stream of consciousness звучит условно и неубедительно (никто не ходит вспоминаючи с утра до ночи свою прошлую жизнь, кроме авторов...»
письмо к Роману Гринбергу от 11 ноября 1950

*
интервью Пенелопе Джиллиат (1966)
Пастернак – неплохой поэт. Но в «Живаго» он вульгарен. Просто-напросто вульгарен. Возьмите его распрекрасные метафоры – за ними ничего нет. Даже в стихотворениях из романа: как там эта строчка, Вера? «Быть женщиной - великий шаг». Это просто смешно.

*
интервью Джейн Хоуард (1964)
Сочинительство всегда было для меня смесью отвращения и опьянения, пытки и развлечения – я никогда не воспринимал его как источник дохода.

(отрывки, выброшенные Набоковым из финального варианта интервью):
Я равнодушен к скульптуре, архитектуре и музыке. Когда я попадаю на концерт, единственное, что привлекает моё внимание – это отражения рук пианиста на лакированной поверхности рояля. Мысли мои блуждают, сосредотачиваясь на таких пустяках, вроде того, есть ли у меня почитать что-нибудь интересное перед сном. Знать, что перед сном ты можешь почитать хорошую книжку, - разве это не самое приятное из всех возможных ощущений?
(// "Подвиг")

из книги "Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе"

Friday, June 27, 2008

Томас Вулф, из предисловия к первому роману / Thomas Wolfe

Камень, лист, ненайденная дверь. О камне, о листе и о двери. И о всех забытых лицах.

Нагими и одинокими приходим мы в изгнание. В утробе нашей матери мы не знаем ее лица. Из тюрьмы ее чрева выходим мы в невыразимую глухую тюрьму мира.

Кто из нас знал своего брата? Кто из нас заглядывал в сердце своего отца? Кто из нас не заперт навеки в своей тюрьме? Кто из нас не останется навеки чужим и одиноким?

О тщета утраты в пылающих лабиринтах, затерянный среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке, затерянный! Немо вспоминая, ищем мы великий забытый язык, утраченную тропу на небеса, камень, лист, ненайденную дверь. Где? Когда?

О утраченный и ветром оплаканный призрак, вернись, вернись!

Томас Вулф (Thomas Wolfe), "Взгляни на дом свой, ангел"
, 1929

Thursday, June 26, 2008

Набоков, из интервью Олвину Тоффлеру, 1963

...мои самые яркие воспоминания связаны с экзаменами. Большой амфитеатр в «Голдуин Смит». Экзамен с 8 утра до 10.30. Около 150 студентов – немытые, небритые молодые люди и в меру ухоженные девушки. Царит атмосфера уныния и катастрофы. 8.30. Покашливание, судорожное прочищение глоток, волнообразное движение звуков, шелестение страницами. Некоторые мученики погрузились в медитацию, руки сцеплены на затылке. Я сталкиваюсь с тусклым взглядом, обращенным на меня, видящим во мне с надеждой и ненавистью источник запретного знания. Девушка в очках подходит к моему столу, чтобы спросить: «Профессор Кафка, вы хотите, чтобы мы сказали, что?.. Или вы хотите, чтобы мы ответили только на первую часть вопроса?» Великое братство троечников, этот хребет нации, непрерывно что-то строчит. Слышится дружный шелест – большинство переворачивает страницу в своих синих экзаменационных тетрадях с сыгранностью хорошей команды. Затекшие запястья расправляются, ручки отказываются писать, дезодоранты уже не помогают. Когда я ловлю на себе взгляд, то он немедленно устремляется к потолку, выражая благочестивую задумчивость. Стёкла постепенно запотевают. Молодые люди стягивают с себя свитера, девушки жуют резинку в быстром темпе. 10 минут, 5, 3, время истекло.

Я стал таким же упитанным, как Кортес, в основном потому, что бросил курить и перешел на конфеты, после чего мой вес с обычных 140 фунтов увеличился до монументальных и жизнерадостных 200.

Идеальным вариантом была бы совершенно звуконепроницаемая квартира в Нью-Йорке на последнем этаже – никаких шагов наверху, никакой лёгкой музыки – и домик на Юго-Западе.

...калейдоскопические комбинации разорванных впечатлений, обрывки дневных мыслей, безотчетные машинальные образы, совершенно не допускающие ни фрейдистского осмысления, ни объяснения, - удивительно похожие на мелькающие картинки, которые обычно видишь на изнанке век, закрывая усталые глаза.

Время без сознания – мир низших животных; время с сознанием – человек; сознание без времени – какой-то более высокий уровень.

Настоящий писатель должен внимательно изучать творчество соперников, включая Всевышнего. Он должен обладать врожденной способностью не только вновь перемешивать части данного мира, но и вновь создавать его. Чтобы делать это как следует и не изобретать велосипед, художник должен знать этот мир. Воображение без знания ведёт лишь на задворки примитивного искусства, к детским каракулям на заборе или выкрикам узколобых ораторов на базарной площади. Искусство никогда не бывает простым.
...ужасное выражение «искренне и просто».

Произведение искусства не имеет никакого значения для общественной жизни. Оно важно только для отдельного человека, и только отдельный читатель важен для меня.

...мои политические убеждения... настолько классические, что их можно назвать банальными. Свобода слова, свобода творчества. Проблема социальной иди экономической структуры идеального государства меня не слишком волнует. Мои желания скромны. Портреты главы правительства своими размерами не должны превышать почтовую марку. Никаких пыток и казней. Никакой музыки, кроме звучащей в наушниках или исполняемой в театре.

Я целиком и полностью стою за башню из слоновой кости, за то, чтобы угодить только одному читателю – себе самому.

Именно возможность изливать или выдавливать дружеские или враждебные чувства посредством литературной критики делает это искусство таким скользким.

...книгу настоящего художника вы читаете не сердцем (сердце – чрезвычайно глупый читатель) и не только головой, но головой и позвоночником. «Дамы и господа, дрожь в вашем позвоночнике действительно подскажет вам, что чувствовал автор и какие чувства хотел вызвать у вас».

Нерусские читатели не понимают двух вещей: далеко не все русские любят Достоевского, подобно американцам, и большинство из тех русских, которые его всё-таки любят, почитают его как мистика, а не как художника. Он был пророком, журналистом, любящим дешёвые эффекты, никудышным комедиантом. Я признаю, что некоторые эпизоды в его романах, некоторые потрясающие фарсовые сцены необыкновенно забавны. Но его чувствительные убийцы и высокодуховные проститутки просто невыносимы, во всяком случае, для вашего покорно слуги.

Чем значительнее познания, тем сильнее ощущение тайны... Мы никогда не узнаем ни о происхождении жизни, ни о смысле жизни, ни о природе пространства и времени, ни о природе природы, ни о природе мышления.

Я знаю больше того, что могу выразить словами, и то немногое, что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я большего.

Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе
In English

Tuesday, June 24, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Реальность. язык, зло.

Реальность – очень субъективная штука. Я могу определить её только как некое постепенное накопление информации и как специализацию. Рассмотрим, к примеру, лилию или любой другой естественный объект: лилия более реальна для натуралиста, чем для обычного человека, но она еще более реальна для ботаника. Еще одна ступень реальности достигается ботаником, специализирующимся на лилиях. Вы можете, так сказать, подбираться к реальности всё ближе и ближе; но никогда не подойдете достаточно близко, так как реальность – бесконечная последовательность шагов, уровней восприятия, ложных днищ, а потому она неутолима, недостижима. Вы можете узнавать о предмете всё больше и больше, но никогда не узнаете о нём всего: это безнадежно. Так мы и живем, окруженные более или менее призрачными объектами.

...чем больше вы любите воспоминание, тем более сильным и удивительным оно становится.

Я не думаю ни на одном языке. Я думаю образами. Я не верю, что люди думают на языках. Думая, они не шевелят губами. Только неграмотный человек определенного типа шевелит губами, читая или размышляя. Нет, я думаю образами, и лишь иногда русская или английская фраза вспенится мозговой волной, но вот, пожалуй, и всё.

Моя личная трагедия, которая не может, которая не должна быть чьей-то еще заботой, состоит в том, что мне пришлось оставить свой родной язык, родное наречие, мой богатый, бесконечно богатый и послушный русский язык, ради второсортного английского.

...озноб вдохновения

Я напишу о зле. Ещё никто
Так не писал. Претит мне идиот
в рейтузах белых, чёрного быка
Струящий красным, джаз и брикабра
Абстракционистские. От прогрессистских школ
Меня тошнит. Примитивистский вздор
Фольклорных масок, музыку в местах
Общественных я ненавижу так,
Как и бассейн, скотов, зануд, мещан
С сознаньем классовым, как Маркса, Фрейда клан,
Всех лжемыслителей, мошенников, как гул
Раздувшихся поэтов, как акул.

Набоков устами Шейда в «Бледном огне»
(перевод Марии Попцовой).

(Из интервью Питеру Дювалю-Смиту, 1962) // Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе

Monday, June 23, 2008

"Набоков о Набокове и прочем": из интервью

Пнин – эмигрант с медной лысиной, с трогательной нежной душой, весь проникнутый лучшим, что есть в русской культуре, заблудившийся в чуждой ему среде между тремя соснами американского быта, на бритой лужайке.
(1958)
*
Читая критику, следует пропускать повествовательную часть и переходить прямо к выводам. Если же в критической работе таковых не содержится, то всё забывается, потому что, по правде говоря, рассказать историю ты можешь лучше рецензента.

Есть три книги, которые я бы поставил рядом: «Лолита», наверное, лучшее из того, что я написал. Есть еще роман под названием «Дар». И еще один, «Приглашение на казнь».
(1959)
*
Я пишу от руки на карточках, которые у нас называются index-cards. Пишу карандашом. Моя мечта – всегда иметь остро отточенный карандаш.
...Слова в процессе сочинительства не текут у меня сплошным потоком. Дело идет со скрипом, с мучительным трудом.

Нет, об этом (сюжете очередного романа) я не могу вам поведать. Как только начинаешь рассказывать о таких вещах, они умирают. Как при метаморфозе: превращения не происходит, если за ним наблюдать.
(1959)
*
Критики не поняли, что «Лолита» в глубине своей произведение нежное, по-своему пронизанное добротой.

*
Оригинальное название моих воспоминаний – “Conclusive Evidence” (Убедительное доказательство). Дело не в том, насколько оно убедительное. Но уж больно приглянулись мне два “v”.
(1961)
*
То, что вызывает во мне отвращение, несложно перечислить: тупость, тирания, преступление, жестокость, популярная музыка.

Только амбициозные ничтожества и прекраснодушные посредственности выставляют на обозрение свои черновики. Это всё равно, что передавать по кругу образцы собственной мокроты.

Интервью – роскошная возможность поговорить о себе самом – это ощущение, которым не стоит пренебрегать. Однако результат оказывается обескураживающим.
(1962)

Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе

Saturday, June 21, 2008

из книги "Набоков о Набокове и прочем"

«Мои университетские лекции (Толстой, Кафка, Флобер, Сервантес и проч.) слишком сыры и хаотичны и никогда не должны быть опубликованы. Ни одна из них».
(от составителя): К счастью, запрет был нарушен.

*
С моей статьёй о советской литературе 1940 года вышла заминка. Я написал обозрение последних выпусков «Красной нови» и «Нового мира» для “Decision” и предполагал сделать разбор поэзии и романа для “New Republic”; но то, что я успел прочесть, так меня подкосило, что я не могу себя заставить двинуться дальше».
(из письма Эдмунду Уилсону от 5 марта 1941 г.).

*
Пропасть перевёл и прозы и стихов на английский и написал о паршивых переводчиках в New Republic. Скажем, нужно знакомить студентов с «Шинелью», а перевод пердовый – и приходится заново переводить.
Письмо к В.М. Зензинову, 23 июля 1941 г.

*
[о принципах перевода] передача точного контекстуального значения оригинала столь близко, сколь это позволяют сделать ассоциативные и синтаксические возможности другого языка.
Nabokov V. The art of translation // New Republic, Aug. 4 1941

*
О Прусте, из лекции:
Склонность распространять и заполнять предложения до предельной полноты и длины, заталкивать в чулок предложения неимоверное множество вставных фраз и придаточных.

Набоков о Набокове и прочем

Friday, June 20, 2008

Эйнштейн и маяк

Мне случалось пребывать в одиночестве и быть в обществе, и всюду я замечал, что спокойная жизнь является мощным стимулом для творческого духа. В современном обществе имеется ряд профессий, позволяющих вести уединенный образ жизни и не требующих особых физических или интеллектуальных усилий. Я имею в виду профессии смотрителя маяка или бакенщика.

Подобно другим животным, человек по своей природе апатичен. Если бы не было
необходимости, то он бы не думал, а действовал бы как автомат, по привычке... Разгадать его подлинную сущность, скрывающуюся за привычной маской, очень трудно; в самом деле, из-за такого способа действий и языка его истинное лицо оказывается как бы спрятанным под толстым слоем ваты.

НАУКА И ЦИВИЛИЗАЦИЯ (1934)

Thursday, June 19, 2008

Общение с природой — специфическая форма психотерапии

Случайная или намеренная близость к природе, особенно жизнь в ней, весьма явственно обостряет наши первородные ощущения. Именно такое обостренное ощущение природы дало основание Генри Бестону, популярному американскому писателю-натуралисту, написать следующие строки: «Проживая на дюнах... я находился в самой гуще обильной природной жизни, проявлявшейся днем и ночью, и благодаря этому оказался вовлеченным в круговорот великой жизненной силы, чувствуя, как получаю от нее тайную питающую энергию. Наступило время — это было на пороге весны,— когда эта энергия стала ощущаться так же реально, как и тепло, излучаемое солнцем... Я полагаю, что те, кому приходилось жить в окружении природы, стараясь не затворяться от нее, согласятся со мной. Жизнь — это вселенская энергия, подобная электричеству или земному тяготению; ее присутствие поддерживает саму жизнь. Эта сила может вмешиваться в отдельную жизнь, подобно мгновенному соединению лавины огня с пламенем свечи».

Этот вид общения психологически обеспечивается тем, что животное обладает рядом качеств, сходных с человеческими: эмоциональностью, способностью выражать свои переживания действиями, звуками, мимикой, реакцией на коммуникативные инициативы человека. Только у совсем уж пустого человека не возникают в ответ чувства привязанности, преданности, любви. Наконец, многим сугубо человеческим качествам может научить человека дружба с животными. Способности понимать и сочувствовать, сострадать, а подчас и преподать пример надежности, верности и преданности.

Сформировавшаяся сравнительно недавно наука этология (этос — нрав, характер), изучающая поведение животных в естественных условиях, значительно расширила наши представления об умственных способностях животных, убедительно показала, что наряду с инстинктами, присущими им от рождения, их поведение определяется еще и навыками, приобретенными в результате индивидуального опыта. Ряд исследований по сравнительной оценке принятия правильных решений у животных и у детей двух - трехлетнего возраста показал, что «умные» животные справляются с поставленной перед ними задачей лучше, чем дети. Это обстоятельство свидетельствует о том, что «разумность» не является достоинством исключительно человека. Существенные про­явления этого качества в различной степени свойственны и нашим «братьям меньшим». Главный же вывод, важный для темы нашего исследования, заключается в том, что психика животных при всем сходстве с нашей не просто значительно отличается от психики человека, она совершенно не сравнима с нашей (как, например, психика детей младшего возраста отличается от психики взрослого человека). И именно в этом ее достоинство, достоинство большей непосредственности и искренности, чем это бывает у человека, в силу практически полного отсутствия рациональности (но не разумности).

Трудно глубже и содержательнее сказать на этот счет, чем сделал это Г. Бестон: «Мы относимся к животным свысока, полагая, что судьба их достойна сожаления: ведь по сравнению с нами они весьма несовершенны. Но мы заблуждаемся, жестоко заблуж­даемся. Ибо нельзя к животным подходить с челове­ческой меркой. Их мир старше нашего и совершен­нее, и сами они — существа более законченные и совершенные, чем мы с вами. Они сохранили многие из чувств, которые человек растерял: они живут, при­слушиваясь к голосам, которые недоступны нашему слуху. Животные — не меньшие братья и не бедные родственники, они — иные народы, вместе с нами попавшие в сеть жизни, в сеть времени; такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий».
Из всего сказанного подчеркнем еще раз, что общение с природой, с животными, по сути дела, представляет собою своеобразные варианты остро необходимых для нас актов автокоммуникации, позволяющих глубже познать себя, проявить и активировать в себе эстетические и гуманистические начала.
(из статьи)

Tuesday, June 17, 2008

Тич Ньят Хоун / Тхить Ньят Хань о взаимозависимости / Thich Nhat Hanh on interdependence

«Если вы — поэт, то ясно увидите в этом листе бумаги плывущее облако. Без облака не будет дождя; без дождя не вырастут деревья; а без деревьев мы не сможем изготовить бумагу. Облако необходимо для того, чтобы существовала бумага...

Если мы всмотримся в этот лист бумаги еще более внимательно, то сможем увидеть в нем солнечный свет. Без солнечного света не сможет вырасти лес. Ничто не сможет вырасти...

А если мы будем всматриваться дальше, то сможем увидеть лесоруба, который валит дерево и доставляет его на фабрику, где оно превратится в бумагу.
И мы увидим пшеницу. Мы знаем, что лесоруб не сможет существовать, если не будет ежедневно есть хлеб, и, следовательно, пшеница, которая стала его буханкой хлеба, также в этом листе бумаги. В нем также отец и мать лесоруба...

Тем самым мы видим, что здесь, с этим листом бумаги все... Все сосуществует с этим листом бумаги... Вы не можете быть сами по себе... Этот лист бумаги может, поскольку в нем заключено все остальное».
(Hanh, 1988, p. 3-4) // отсюда

Sunday, June 15, 2008

О старости и возрасте

Как мало на свете стариков, владеющих искусством быть стариками!
Ларошфуко

*
Стареть - значит переходить от чувств к сочувствию.
Альбер Камю

*
Нет ничего безобразней старика, который не имеет других доказательств пользы его продолжительной жизни, кроме возраста.
Сенека

*
Все хотят жить долго, но никто не хочет быть старым.
Джонатан Свифт

*
Стареть - это всего лишь дурная привычка, на которую у людей, занятых делом, не хватает времени.
Андре Моруа

*
Ничто не старит так скоро, как неотвязная мысль, что стареешь.
Г. Лихтенберг

*
Насколько человек постарел он видит по лицам тех, кого знал молодыми.
Бёлль

*
Мозг старика подобен старой лошади: для сохранения работоспособности ему нужно постоянно упражняться.
Джон Адам


*
Старое дерево лучше горит, старое вино лучше пить, старым друзьям лучше доверять, старых авторов лучше читать.
Афиней

*
Я не знаю ни одного человека, который бы дожил до 110 лет и был знаменит чем-то, кроме этого.
Джош Биллингс

*
Старость не ограничивает, а освобождает.
Стью Миттельман

*
Старики разговаривают сами с собой, потому что достигли той безнадежной мудрости житейского опыта, которой ведомо, что, - будет ли человек кричать о своих тайнах на улицах или прошепчет между поцелуями любимому, - единственными ушами, которые это услышат, всегда будут его собственные.
Юджин О'Нил

*
Люди стареют, жемчуга желтеют, - средства от этого нет.
Китайская пословица

(на фото:
"Старость - не для слабаков",
американская пословица)

*
Мудрость не всегда приходит с возрастом. Иногда он приходит один.
Том Уилсон

*
Чтобы сопротивляться омертвляющему холоду старости, следует заниматься своим телом, разумом и сердцем. А энергию дадут физические упражнения, приобретение знаний и любовь.
Алан Блисдейл

*
С возрастом я меньше внимания обращаю на то, что люди говорят. Я просто наблюдаю за тем, что они делают.
Эндрю Карнеги

*
Женщинам не прощают увядания. То, что называют благородными линиями на лице Роберта Редфорда, на моём – просто морщины.
Джейн Фонда

*
Я не верю в старость. Просто в определенном возрасте человек замирает и становится бездеятельным.
Т. С. Элиот

*
Орехи Бог даёт беззубым.
Арабская пословица

Thursday, June 12, 2008

Вуди Аллен: фразы / Woody Allen: Aphorisms and quotations

Человечество находится на распутье: одна дорога ведёт к отчаянию и полнейшей безнадёжности, другая - к самоуничтожению. Будем надеяться, что мы инстинктивно выберем верный путь.

Я не боюсь умереть. Я просто не хочу при этом присутствовать.

Я не думаю, что дети — это компенсация смерти или даже утешение в старости. С искусством — то же самое. Ничто и никто не в состоянии компенсировать вашу смерть.

В старости нет ничего хорошего. Она не приносит с собой мудрость или более глубокое понимание жизни.

Я верю во всевидящее око, которое сверху наблюдает за нами. К сожалению, это правительство.

Единственный способ быть счастливым - это любить страдания.

Я прошел курсы быстрого чтения и за двадцать минут прочитал "Войну и мир". Там что-то про Россию.

Хотите рассмешить Бога - расскажите ему о своих планах.

Единственное, о чем я сожалею в жизни - это то, что я - это я.

Меня выгнали из колледжа за списывание на экзамене по метафизике. Я заглядывал в душу парня, который сидел рядом со мной.

Для вас я атеист, для Бога – лояльная оппозиция.

Вуди Аллен

Tuesday, June 10, 2008

Марина и Ариадна, из писем/ Marina Tsvetayeva and Ariadna - letters

«Живу с Алей и Ириной (Але – шесть лет, Ирине – два года 7 месяцев), в Борисоглебском переулке, против двух деревьев, в чердачной комнате, бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, загадочно:" По – моему, и в природе нет отдыха. Вот я думаю: когда буду умирать, у меня будет такое же чувство, как здесь, сейчас, на этом берегу; печали? – торжественности? – и весь грохот и все кружения – позади? – Но ведь это и есть отдых! – возразили ей…»
(А. Эфрон. "Страницы воспоминаний" в книге А. Труайя.)

«Аля... счастлива, ее глаза единодушно объявлены звездами, и она на вопрос детей (пятисот!) кто и откуда, сразу ответила: "Звезда – и с небес!". Она очень красива и очень свободна, ни секунды смущения, сама непосредственность, ее будут любить все, потому что она ни в ком не нуждается. Я всю жизнь напролет любила сама, и еще больше – ненавидела, это было трудное детство и мрачное отрочество, я в Але ничего своего не узнаю, но знаю, что она будет счастлива.. Мой десятилетний опыт снят, и я вновь начинаю свою жизнь без ответственности за другого, чувство ненужности делает меня пустой и легкой, еще меньше вешу, еще меньше – есмь».

А. Эфрон. "Страницы воспоминаний:
«Да, она приглядывалась ко мне со стороны, вела счет моим словам и словечкам с чужих голосов, моим новым повадкам, всем инородностям, развязностям, вульгарностям, беглостям, пустяковостям, облепившим мой кораблик, впервые пущенный в самостоятельное плаванье. Да, я дитя ее души, опора ее души, подлинностью своей заменявшая ей Сережу все годы его отсутствия; я, одаренная редчайшей способностью любить ее так, как ей нужно было быть любимой: я, отроду понимавшая то, чего понимать не положено, знавшая то, чему и не была обучена, слышавшая, как трава растет, и как зреют в небе звезды, угадывающая материнскую боль у самого ее истока; я, заполнявшая свои тетради ею, я, которой она исписывала – свои.. – я становилась обыкновенной девочкой»…

Марина писала о ней в своей рабочей тетради:
«…Ей тоже трудно, хотя она не понимает. Сплошные ведра и тряпки, — как тут развиваться? Единственное развлечение — собирание хвороста. Я вовсе не за театр и выставки — успеет! — я за детство, то есть и за радость: досуг! Так она ничего не успевает: уборка, лавка, угли, ведра, еда, учение, хворост, сон. Мне ее жаль, потому что она исключительно благородна, никогда не ропщет, всегда старается облегчить и радуется малейшему пустяку. Изумительная легкость отказа. Но это не для одиннадцати лет, ибо к двадцати озлобится люто. Детство (умение радоваться) невозвратно»..

«От Али постоянные письма.. Жизнью очень довольна, хотя были уже маленькие разочарования, о которых – устно, но которые она первая же приветствует, ибо «никогда нельзя проявить достаточно бдительности» (по моему – доверия). Круга людей, среди которых она живет, – я не вижу: пишет только о родных и не называет ни одного нового имени, а зная ее – сомневаюсь, чтобы их не было. В общем – довольна, а наладится служба (пока была только эпизодическая работа) – вживется и сживется и совсем (со всем )».

(Цит. по книге В. Швейцер. Стр. 455. письмо от 23 июня 1937 года.)

Письмо М И. Цветаевой к А. С. Эфрон от 5 февраля 1941 года. Москва.

«Дорогая Аля! Наконец-то письмо от тебя, с точным адресом. Из двух твоих открыток, еще московских, я не получила ни одной, – горькая случайность.
27 января, когда я подошла к окошку с передачей, мне сказали, что ты выбыла, и дали адрес, но только общий, тогда я запросила на Кузнецком, и мне через три дня дали приблизительно тот же адрес, только уже не Котлас, а Княжий погост, туда мы с Мулей тебе много писали и телеграфировали, очевидно, не дошло. – Ну, все хорошо.

О нас: из Болшева мы ушли 8-го ноября, месяц жили у Лили, на твоем пепелище, потом Литфонд нас с Муром устроил в Голицыне, Белорусской дороги, снял нам комнату, а столовались мы в Писательском Доме отдыха.
Я сразу стала переводить Важу Пшавелу – много поэм, на это ушла вся зима. Летом мы жили в Университете, в комнате профессора, уехавшего на дачу. Осенью, с помощью Литфонда, нашли комнату на два года, на седьмом этаже, откуда тебе и пишу. Непрерывно перевожу – всех: французов, немцев, поляков, болгар, чехов, а сейчас – белорусских евреев, целую книгу. Один мой перевод (болгарской поэтессы) уже читали по радио, а Дмитрий Николаевич Журавлев собирается читать только что вышедшего в «Дружбе народов» (пришлю) моего грузинского «Барса». Есть друзья, немного, но преданные. Мур учится в восьмом классе соседней школы. Ты бы его не узнала: он совершенно худой и прозрачный, в Голицыне у него было воспаление легких, после него он стал неузнаваем, да и летом никуда не уезжали. Кошки погибли. Муля расскажет. Сегодня несу папе передачу. У нас есть для тебя: новое, черное, очень теплое пальто, мерили на меня, шил портной, валенки с калошами, шапка с ушами, и, наконец, моржовые полуботинки – без сносу, вечные, на которые я, наконец, нашла ботики и т. д. …»

(М. Цветаева. Собр. соч. в 7 томах, т.7. ч.2, стр. 326.)

В другом письме, от 22 марта 1941 года обстоятельный распорядок дня:
«Живу так: с утра – пишу (перевожу) и готовлю: к моему счастью, я по утрам совсем одна, в три часа приходит Мур, – обедаем, потом – либо иду в Гослитиздат, либо по каким-нибудь другим делам, к пяти – шести часам – опять пишу, потом – ужин. В театре и на концертах не бываю никогда – не тянет. Мур ложится рано, у нас никто не бывает.

18 мая 1941 года, воскресенье. Москва.
Дорогая Аля! Сегодня – тридцать лет назад – мы встретились с папой: 5 мая 1911 года.
Я купила желтых цветов – вроде кувшинок – и вынула из сундучных дебрей его карточку, которую сама снимала, когда тебе было лет четырнадцать. – и потом пошла к Лиле, и она, конечно, не помнила. А я все годы помнила и, кажется, всегда – одна, п.ч. папа все даты помнит, но как то по-своему…

Москва. 23 мая 1941 года
…Аля! Приобретение в дом: я обменяла своего Брейгеля – огромную книгу репродукций его рисунков – на всего Лескова, 11 томов в переплете… Я подумала, что Брейгеля я еще буду смотреть в жизни, ну раз – десять, а Лескова читать – всю жизнь, сколько бы ее не оставалось.
Перекличка. Ты пишешь, что тебе как-то тяжелее снести радость, чем обратное, со мной – то же: я от хорошего – сразу плачу, глаза сами плачут, и чаще всего в общественных местах, – просто от ласковой интонации. Глубокая израненность. Но я – от всего плачу, просто открываю рот, как рыба, и начинаю глотать – давиться, а другие не знают, куда девать глаза…»

(М. Цветаева. Собр. соч. в 7 томах, т.7. ч.2, стр. 339.)

Monday, June 02, 2008

МЦ, Записные книжки: 1932-33

Я узнаю того, кого буду любить, по боли, которую я чувствую прежде, чем его полюблю,— по недомоганию, которое мне об этом сообщает; того же, кто станет моим другом, я узнаю по своему хорошему настроению (фр.)

Объективизировать какой-нибудь поступок значит исказить его, то есть изъять из него все, что в нем есть личного <над строкой: смысл> — мускулы, кровь, нервы, душу.
Скелеты все похожи друг на друга.

Аля, 21-го июня 1933 г.
в ответ на мою просьбу не сидеть на моей постели, а принести стул или кресло уходит к С<ереже> где садится — лютый ветер — почти голая у темн<ого> окна с вязанием.
В отв<ет> на мою просьбу - закрыть окно, холодно, высокомерно и раздельно:
— Как — это — глупо.
Стоило мне убивать на нее жизнь? Порожд<ать> ее 18?ти л<ет>, отдавать ей свою молод<ость> и в Рев<олюцию> — св<ои> послед<ние>силы???

23-го июня 1933 г.
У старост<и> до такой степ<ени> всё отнято, что она даже не может заклясться — того-то никогда не делать.
Пустое никогда.

А еще хотят «строить новый мир», когда не умеют ни говор<ить> ни ладить ни управлять таким замеч<ательным> реб<енком> как Мур.

Завтра Але 20 л<ет> (собст<венно> — 21 год). Итоги?
Не знаю. Большое тирэ. «Очень умная». Не знаю. Мудрено со мной не вырасти «очень умной».

МЦ, Записные книжки

Sunday, June 01, 2008

Марина Цветаева, Записные книжки (1932-33)

Стихи (музыка, мысль) могут помочь только в случае насильственной смерти, неестественной, как смертный приговор или наводнение/кораблекрушение (и еще!)
Смерти в полной силе души и тела, смерти-жизни (Те, кто умирал, читая, говоря.— Блок).
Но в случае смерти в постели, смерти в страдании — ни музыка, ни стихи, ни дети — уже не держат.
Ничего уже не существует.
Для чего же тогда эта отделка всего, что сделано, тяжко и кровно: всей моей работы за более чем 20 лет, всей моей жизни?
Для развлечения жизнерадостных зевак (фр.)

{У меня было имя. У меня была внешность, привлекающая внимание (мне все это говорили: «голова римлянина», Борджиа, Пражский мальчик-рыцарь и т. п. (и, наконец, хотя с этого я должна была начать: у меня был дар — и все это вместе взятое — а я наверняка еще что-нибудь забыла! — не послужило мне, повредило, не принесло мне и половины? и тысячной доли той любви, которая достигается одной наивной женской улыбкой.
Все это ничем мне не послужило
Все то мне повредило.
Возраст? Вот уже 20 лет, как я говорила — и знала — то же самое, что и в полном сиянии моей красоты 20-ти лет (фр.).}

{Приближаются, пугаются, скрываются.
В промежутке между приближением и испугом что-то происходит — неизменно и непоправимо — что? Мои письма?
Я отправляю их так редко, почти — никогда
Моя строгость? Но я столько смеюсь — просто из любезности.
Моя требовательность? Но я не требую абсолютно ничего.
Страх слишком сильной привязанности? Но ведь это не разделяет.
Скука? Но насколько я помню, ни у кого не было скучающего вида (фр.)}

{Исчезновение внезапное и окончательное. Он — пропадает без вести. Я — остаюсь одна.
И это всегда одна и та же история.
Меня оставляют. Без слова, без «до свиданья». Приходили — больше не приходят. Писали — больше не пишут.
И вот я в великой тишине, к которой никогда не привыкну, смертельно раненая (или задетая за живое — что то же самое) — никогда ничего не способная понять — ни за что, ни почему (фр.)}

Ты не такая, как другие.
— Но ведь именно за это и…
— Да, но когда это так долго…
Хорошенькое «долго» — вариант от трех дней до трех месяцев (фр.)

Я не преувеличиваю, это вы— все— приуменьшаете: всех и всё.
(7 мая 1933 г. разб<ухшая> щека)
Да, да, да, весь Париж полон женщин: француженок, американочек, негритяночек, датчаночек и т. д. молодых, хорошеньких, красавиц, богатых, нарядных, веселых, развлекательных, обворожит<ельных> и т. д. И чтобы я, со св<оими> седыми волосами, своими 4летними башмаками, со своими 10 фр<анковыми> прямолинейны<ми> рубашками> (о верхних говорю!) из Uni-Prix — смела мечтать удержать, хотя бы на час,— молодого, здорового, с положением, да еще жениха: вхожего всюду, желанного всюду —
но:
в мире сейчас — м<ожет> б<ыть> — три поэта и один из них — я.

Если Вы намеренно минова<ли> во мне поэта (не читали моих книг, не просили моих стихов, не ходили на мои чтения) — то только из трусости: трусливого расчета: смочь в любой день порвать со мной по хамски.
Но так и с прачкой не рвут, я же всё-таки был<а> женщиной из порядочного, даже «избр<анного>» круга.
Необходимо как-нибудь расширить и освежить свой круг.
— Как?
—Бывать.
— Где? И как сделать, чтобы было не скучно?

МЦ, Записные книжки

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...