Wednesday, July 30, 2008

Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу.

Потом вновь заговорила аль-Митра.
- Что скажешь ты о Браке, Учитель? - спросила она.
И он ответил:
- Вы родились вместе и вместе пребудете вечно.
Вы будете вместе, когда белые крылья смерти рассеют ваши дни.
Вы будете вместе даже в безмолвной памяти Божией.
Но пусть близость ваша не будет чрезмерной,
И пусть ветры небесные пляшут меж вами.
Любите друг друга, но не превращайте любовь в цепи:
Пусть лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ.
Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши.
Давайте друг другу вкусить своего хлеба, но не ешьте от одного куска.
Пойте, пляшите вместе и наслаждайтесь, но пусть каждый из вас будет одинок,
как одиноки струны лютни, хотя от них исходит одна музыка.
Отдавайте ваши сердца, но не во владение друг другу.
Ибо лишь рука Жизни может принять ваши сердца.
Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу.
Ибо колонны храма стоят порознь, и дуб и кипарис не растут рядом.

Джибран Халиль Джибран, ливанский писатель, поэт и художник (1883–1931)
О браке

Monday, July 28, 2008

об умении хвалить

Я не раз замечал, что особенно часто и много хвалят самые смиренные, здоровые и умные люди, а ущербные и глупые хвалят редко и мало. Хороший критик найдет что похвалить в несовершенной книге; плохой вычеркивает из литературы одну книгу за другой. Здоровый и доброжелательный человек найдет, за что похвалить самую скромную еду, даже если он привык к очень изысканной; больной или сноб найдет недостатки в любом угощении. ...можно сказать, что хвала - словесное выражение душевного здоровья. Совершенно неважно умелая она или нет.

Клайв С. Льюис

Wednesday, July 23, 2008

"Кладбищенские истории" резонера Григория Чхартишвили

С некоторых пор я стал чувствовать, что люди, которые жили раньше нас, никуда не делись. Они остались там же, где были, просто мы с ними существуем в разных временных измерениях. Мы ходим по одним и тем же улицам, невидимые друг для друга. Мы проходим сквозь них, а за стеклянными фасадами новомодных строений мне видны очертания некогда стоявших здесь домов: классические фронтоны и наивные мезонины, чванные ажурные ворота и полосатые шлагбаумы. Всё, что когда-то было, и все, кто когда-то жил, остаются навсегда.

...японской поговорке «росё-фудзё». Лаконичная максима, состоящая из четырех иероглифов, переводится довольно длинно: «Никому не дано знать, в каком возрасте ему суждено умереть». Или, если угодно, «человек предполагает, а Бог располагает», но только без оттенка христианской смиренности.

...знаешь, что выявил профессор Синигами, изучая материалы двадцатых годов? Оказывается, во время синдзю душа поднималась по черному туннелю не одна. Вдвоем! Ты понимаешь – вдвоем! Историки утверждают, что средневековые японцы об этом знали. Потому-то и практиковали двойные самоубийства. Они верили, что при одновременной смерти двух очень близких людей, «слитых душ», те окажутся вместе и после перерождения. Вот в чем был смысл всех этих самоубийств в Сонэдзаки и на Острове Небесных Сетей, а вовсе не в бегстве от житейской безысходности! Ученые двадцатых годов не занимались двойными самоубийствами специально, их интересовал посмертный опыт вообще. Показаниям участников синдзю, где упоминался «совместный полет», они не придали значения, списали на галлюциногенные аберрации. А профессор Синигами выделил одни только синдзю, сопоставил данные, проанализировал. Опыт посмертного со-ощущения наблюдался в 37 процентах случаев!

Под водосточной трубой стояла широкая медная ваза, в ней плавали лепестки. Однажды, уже не вспомнить сколько лет назад, она [Жена Очень Старого Писателя] увидела такое в одном японском храме: садовники там не выметали опавшие лепестки сакуры, а собирали их и ссыпали в чаны, наполненные водой. У себя в саду она делала то же самое.

...тафофил, «любитель кладбищ» — оказывается, существует на свете такое экзотическое хобби (а у некоторых и мания). Но тафофилом меня можно назвать лишь условно — я не коллекционировал кладбища и могилы, меня занимала Тайна Прошедшего Времени: куда оно девается и что происходит с людьми, его населявшими?

Кладбища в мегаполисах обычно живут недолго: ровно столько, сколько нужно, чтобы заполнить могилами выделенную под погост территорию, да еще полсотни лет, пока не вымрут те, кто приходил сюда ухаживать за надгробьями. Через каких-нибудь сто-полтораста лет поверх костей нарастет слой земли, на ней раскинутся площади или встанут дома, а на окраинах расширившегося Города появятся новые некрополи.
Мертвецы — наши соседи и сожители. Мы ходим по их костям, пользуемся выстроенными для них домами, разгуливаем под сенью посаженных ими деревьев. Мы и наши мертвые не мешаем друг другу.

Чаще местом встречи с предшественниками для нас становятся чудом сохранившиеся старые кладбища, островки сгустившегося и застоявшегося времени, где давно уже никого не хоронят. Последнее условие обязательно, потому что разрытая земля и свежее горе пахнут не вечностью, а смертью.

От действующих московских кладбищ меня с души воротит. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: «Подходим по одному, прощаемся».
Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь — не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.
Новые кладбища ничего вам не объяснят про жизнь и смерть, только собьют с толку, запугают и запутают.

Грешен — не люблю достопримечательностей. Очевидно, оттого, что они слишком отполированы взглядами, про них и так всё известно, в них нет тайны (!).

Памятник Марксу, пожалуй, хорош. В нем есть и мощь, и трагизм, и энергетика, так что в памяти возникает не портрет с первомайской демонстрации, а живой человек, так драматично повлиявший на ход мировой истории и в том числе на нашу с вами жизнь.
Карл-Хайнрих был человеком сильных страстей. Рассказывали ли вам в школе, что в юности он дрался на дуэли и что над левым глазом у него остался сабельный шрам?
Что последние главы «Капитала» он писал стоя (не мог сидеть из-за фурункулов на седалище) и грозно приговаривал: «Ну, попомнит буржуазия мои чирьи»?
Что он очень гордился аристократическим происхождением жены и настоял, чтобы на визитной карточке у нее было написано: «урожденная баронесса фон Вестфален»?
Что основоположник сделал своей экономке Хелен Демут ребенка и что Энгельс, настоящий друг, объявил виновником себя? Что ради спокойствия фрау Маркс младенца отдали в чужие руки? И что теперь все трое — и Карл, и Женни, и Хелен — мирно лежат под одной плитой?
А еще здесь покоится урна с пеплом любимой дочери философа Элеоноры, которая отравилась из-за несчастной любви.

Жил-был художник-прерафаэлит Данте Гэбриэл Россетти. Он безумно любил очень красивую девушку с волосами цвета испанского золота, звали ее Элизабет Сиддал. Для кружка прерафаэлитов Элизабет была богиней красоты, и почти все они запечатлели ее на своих полотнах. Самое знаменитое, растиражированное уже чуть ли не до конфетных коробок, — «Офелия» кисти Джона Эверетта Миллеса. Элизабет позировала, часами лежа в ванне, среди цветов. Простудилась, заболела чахоткой, стала медленно угасать. Умерла молодой — вскоре после того, как Данте Россетти на ней женился. Безутешный живописец положил в гроб пухлую рукопись рукопись своих стихов, посвященных любимой. Это был необычайно — до китча — красивый жест, совершенно в духе прерафаэлитизма. Но шли годы, воспоминания о любви поблекли, а кроме того Россетти решил, что он все-таки в первую очередь поэт, а не художник, и ему ужасно захотелось издать свои лучшие стихи.
Так произошла самая жуткая из хайгейтских эксгумаций. Глубокой ночью при свете костра и масляных ламп разрыли землю, открыли крышку гроба. Очевидцы говорят, что Элизабет за семь лет не истлела и лежала, всё еще похожая на Офелию. Рука в перчатке осторожно отвела в сторону знаменитые золотистые пряди, взяла листки, лежавшие близ мертвого лица, и покойницу упрятали обратно.

...А другая любящая женщина, жена Амедео Модильяни, на следующий день после его смерти выбросилась из окна. Ее не остановила даже девятимесячная беременность. Все трое — и муж с женой, и их нерожденный ребенок — лежат под неприметным камнем на 96-м участке. Подобные истории, как и двойные самоубийства влюбленных, волнуют особенным образом, вне зависимости оттого, сколько прошло лет. Что это было, думаешь ты: победа Смерти над Любовью или, быть может, наоборот?

Григорий Шалвович Чхартишвили "Кладбищенские истории"

Monday, July 21, 2008

В. Набоков «Прозрачные вещи»/Nabokov "Transparent Things"

...будущее лишено подобной реальности (какой обладает изображаемое прошлое или отображаемое настоящее); будущее — это всего лишь фигура речи, призрак мышления.

...описать его невозможно, как не опишешь улыбку человеку, отродясь не видавшему смеющихся глаз.

...общая могила сна...

Хью отчасти унаследовал отцовскую неуклюжесть, и это ее преувеличение раздражало его как повторенье пародии.

После недолгих поисков нашлась телеграмма для миссис Парсон, но ничего для него (кроме глухого удара неполного совпадения).

После двух-трех неуклюжих драк с самыми пакостными из них, он занял позицию поумнее и поподлее — молчаливого полусогласия, которое ужасало его, когда он вспоминал то время; впрочем, изумительная изворотливость совести позволяла ему утешаться самим сознанием этого ужаса, как доказательством того, что он все-таки не законченное чудовище.

...наш акрофобический Персон почувствовал, как тяготение манит его, приглашая соединиться с ночью и с отцом.

...он зарабатывал на жизнь различными скучными способами, что выпадают на долю множеству блестящих молодых людей, не наделенных ни особым даром, ни честолюбием и привычно отдающих лишь часть ума выполнению банальных, а то и шарлатанских обязанностей. Что они делают с другой, куда более обширной частью, где и как поживают подлинные их причуды и чувства, это не то чтобы тайна — какие уж тайны теперь, — но может повлечь за собой откровения и осложнения, слишком печальные, слишком пугающие, чтобы сходиться с ними лицом к лицу. Лишь знатоки вправе исследовать скорби сознания, да и то лишь знатокам на потребу.

…щедро отвергнутой писанины…

"Мистер R.", как его называли в издательстве (обладатель длинного двухчастного немецкого имени с благородной частицей между скалой и твердыней), писал по-английски лучше, чем говорил. Соприкасаясь с бумагой, его язык обретал богатство, стать, зримый напор, побуждая кое-кого из не самых придирчивых критиков облюбованной им страны именовать его великолепным стилистом. Корреспондентом мистер R. был раздражительным, невежливым и неприятным.

... у мистера R. иммунитет к политике.

Барон R. имел бледное, грубой лепки лицо, бугристый нос с расширенными порами, воинственные косматые брови, бестрепетный взгляд и бульдожий рот, полный плохих зубов. Скверноватая изобретательность, столь явственная в его сочинениях, проявлялась и в заранее подготовленных кусках его речи, - к примеру, когда он, как сейчас, говорил, что, имея вид отнюдь не «цветущий», он прямо-таки чует, как его всё больше поражает ползучее сходство с фильмовой звездой по фамилии Рубенсон...; на самом деле такого актера и вовсе не было.
... «Говоря как нельзя короче, - отвечал мистер R. (имевший пренеприятное обыкновение не только прибегать к избитым клише в своем подпорченном тяжким акцентом, якобы разговорном английском, но к тому же их калечить), - мне, понимаешь ли, всю зиму неможилось...» [// Отчим Зины из “Дара»?]

Вышел R. Он не брился дня три и был облачен в смешной синий комбинезон, который находил очень удобным для рассовывания по нему орудий своего ремесла, как то – карандашей, шариковых ручек, трех пар очков, справочных карточек, крупных скрепок, круглых резинок и – невидимого – кинжала, который он после нескольких приветственных слов нацелил на нашего Персона.
[Комментаторы писали, что "R" - зеркальное отражение русского "Я". В таком случае Набоков изобразил себя очень пародийно].

…Хью по ошибке сел в медленный поезд… [// Пнин]

Две серповидные морщинки спускались вдоль загорелых щек по сторонам от скорбного рта.

…на беглом, но искусственном английском…

Не согласится ли он чуть-чуть приспустить эту шторку? Погребение павшего солнца. [The low sun's funeral.]

...он не принадлежал к породе услужливых людей, подбирающих вещи для посторонних: перчатки, укатившуюся монету.

...подобно чуду чихания...

... её подростковую линьку.

Хватая трубку, он другой рукой нашарил очки для чтения, без которых по странной причуде союзных чувств, толком не мог разговаривать по телефону.

Опасное обаяние прилюдной встречи с прежней любовью!

Никак не мог он поверить, что приличных людей посещают нелепые и непристойные ночные кошмары, корежившие его по ночам и во весь остальной день отзывавшиеся гудом в ушах. Ни редкие рассказы друзей о дурных сновидениях, ни истории болезней в фрейдовых сонниках с их смехотворными разъяснениями и близко не походили на изощренные гнусности его почти еженощных переживаний.

Читатель не сознаёт, что существует два типа заглавий. К одному относятся те, что находятся глупым автором или умным издателем уже после того, как книга написана. Это попросту бирка, прикрепленная на книгу и пришлепнутая кулаком. Большая часть худших наших бестселлеров носят заглавия именно такого рода. Но есть и иная разновидность: заглавие, которое просвечивает сквозь книгу наподобие водяного знака, заглавие, которое рождается вместе с книгой, заглавие, с которым автор за годы накопления исписанных страниц свыкается до того, что оно проникает в состав каждой из них и всех сразу.

..примирявший его с унынием и уродством того, что люди не очень счастливые называют «жизнью».

...глаз его и позвоночник (главный орган подлинного читателя) скорей оттеняли, чем оттесняли друг друга.

...серая радуга обглоданной (затравленной?) облаками луны. ["the gray rainbow of a fog-dogged moon"]

...каждый сон – лишь анаграмма дневной реальности..

Я верил, что драгоценные воспоминания стираются в мозгу умирающего до радужной ветоши; теперь же я ощущаю совершенно противоположное; самые пустяковые мои чувства и таковые же всез людей обрели исполинский размер. Вся солнечная система – лишь отражение в стёклышке моих (и ваших) наручных часов. И чем я сильнее ссыхаюсь, тем крупней становлюсь.
...Моей самооценке просто повезло, что книга эта написана не будет – и не только потому, что умирающие не пишут книг, но потому, что именно эта книга не смогла бы в единой свпышке выразить то, что может восприниматься лишь непосредственно.

...липкую мумийку банана...

Скоро всё поглотит серость дождя... В дни, подобные этому, зрение отдыхает, предоставляя прочим чувствам пользоваться большей свободой.

«Распространено убеждение, что если человек установит факт посмертного выживания, он тем самым еще и решит, или вступит на путь, ведущий к решению загадки Бытия. Увы, две эти проблемы вовсе не обязательно перекрываются или сливаются».

...испытывал странное ощущение (знакомое трём знаменитым теологам и двум поэтам помельче) присутствия за спиной – так сказать, у плеча – гораздо более крупного, не вообразимо более мудрого, спокойного и сильного незнакомца, превосходящего его в рассуждениях нравственности.

Владимир Набоков "Прозрачные вещи" (отрывок есть здесь)

Sunday, July 20, 2008

Марина Цветаева, из "Повести о Сонечке"

(Софье Голлидей, 1896-1935)
...посреди Осьмнадцатого века — вашего века, когда от женщины не требовали мужских принципов, а довольствовались — женскими добродетелями, не требовали идей, а радовались — чувствам, и во всяком случае — радовались поцелуям, которыми вы в Девятнадцатом году всех только пугаете.

И ростом — под стать: ты — во-о какой, а она — ишь какая малюточка! (Мне: «Верзилы-то завсегда малюточек любят».)

Несправедливо он произносил так, как кн. С. М. Волконский — некрасиво. Другое поколение — другой словарь, но вещь — одна.

Володя, как я, любил все старое, так же поражая каждое окружение «новизной» своих мнений и так же ставя эту новизну в кавычки — усмешки. Старое — но по юному. Старое — но не дряхлое. Этого достаточно было, чтобы его не понимали ни ревнители старого мира, ни нового. Старое — но по-своему, бывшее — по еще никогда не бывшему.

— Я своего мелом не натираю, я люблю, когда серебро — темное, пусть будет темным — как его помнить начала с тех пор, как начала жить, а помнить — стареть, и я, несмотря на свою бьющую молодость, была стара, стара, как скала, не помнящая, когда началась.

А граммофон, из темного угла вытягивая к нам свое вишневое деревянное певчее горло, пел и играл нам — все, что умел, все, что «умели» — мы: нашу молодость, нашу любовь, нашу тоску, нашу разлуку.
И когда я, потом, перед отъездом из России, продала его татарину, я часть своей души продала — и всю свою молодость.

— Карл Великий — а может быть и не Карл Великий — сказал: — «С Богом надо говорить по-латыни, с врагом — по-немецки, с женщиной — по-французски…» (Молчание) — И вот — мне иногда кажется — что я с женщинами говорю по-латыни…

Марина! (Алин голос.) А мне можно подарить Володе мой «Волшебный фонарь»? Чтобы он читал в вагоне, если уж очень будут ругаться солдаты. Чтобы он им читал, потому что они тогда от удивления усмирятся, а потом заснут. Потому что деревенские, от стихов, всегда засыпают. Я когда Наде читала стихи, она всегда спала.

Умный зверь, когда наступает смерть, сразу знает: то самое! — и не лечится травками. Так и я, умный зверь, сразу свою смерть — узнала, и брезгуя всеми травками и поправками, ее приняла.

Дом в Борисоглебском — стоит. Из двух моих тополей один — стоит.
Я сказала: «действующие лица».

"Повесть о Сонечке"

Tuesday, July 15, 2008

Набоков, эссе «Искусство литературы и здравый смысл»

Полезно помнить, что ни в этой, более того – ни в одной комнате мира нет ни единого человека, кого в некой удачно выбранной точке исторического пространства-времени здравомыслящее большинство в своём праведном гневе не осудило бы на смерть. Окраска кредо, оттенок галстука, цвет глаз, мысли, манеры, говор - где-нибудь во времени или в пространстве непременно наткнутся на роковую неприязнь толпы, которую бесит именно это. И чем ярче человек, чем необычней, тем он ближе к плахе. Ибо на «странное» всегда откликается «страшное».

...после такой победы [над здравым смыслом] иррациональная вера в то, что человек по природе добр (это авторитетно отрицают фарсовые плуты по имени Факты), - уже не просто шаткий базис идеалистических философий. Эта вера превращается в прочную и радужную истину.

Я вспоминаю рисунок, где падающий с вершины высокого здания трубочист успевает заметить ошибку на вывеске и удивляется в своём стремительном полёте, отчего это никто не удосужился её исправить. В известном смысле мы все низвергаемся к смерти – с чердака рождения до плит погоста – и вместе с бессмертной Алисой в Стране чудес дивимся узорам на проносящейся мимо стене. Эта способность удивляться мелочам – несмотря на грозящую гибель, - эти закоулки души, эти примечания в фолианте жизни – высшие формы сознания, и именно в этом состоянии детской отрешенности, так непохожем на здравый смысл и его логику, мы знаем, что мир хорош.

...лучшую рекламу сочиняют хитрецы, умеющие запускать шутихи индивидуального воображения, это умение – как раз коммерческий здравый смысл, использующий орудия иррационального восприятия в своих совершенно рациональных целях.

Одной из главных причин, по которой лет 30 назад ленинские бандиты казнили Гумилёва, русского поэта-рыцаря, было то, что на протяжении всей расправы: в тусклом кабинете следователя, в застенке, в плутающих коридорах по дороге к грузовику, в грузовике, который привез его к месту казни, и в самом этом месте, где было слышно лишь шарканье неловкого и угрюмого расстрельного взвода, - поэт продолжал улыбаться.
Земная жизнь всего лишь первый выпуск серийной души, и сохранность индивидуального секрета вопреки истлеванию плоти - уже не просто оптимистическая догадка и даже не вопрос религиозной веры, если помнить, что бессмертие исключено только здравым смыслом. Писатель-творец - творец в том особом смысле, который я пытаюсь передать, - непременно чувствует, что, отвергая мир очевидности, вставая на сторону иррационального, нелогичного, необъяснимого и фундаментально хорошего, он делает что-то черновым образом подобное тому, как в более широком и подобающем масштабе мог бы действовать дух, когда приходит его время.

Все мы знаем те блестящие изречения, которые сочиняются нами во сне, но оборачиваются совершеннейшей чепухой при пробуждении; так прозрачные, драгоценные камни, сверкающие на морском мелководье, превращаются в жалкую гальку, стоит лишь выудить их на поверхность. Быть может, ближе всего к художественному процессу сдвига значения стоит ощущение, когда мы на четверть проснулись: это та доля секунды, за которую мы, как кошка, переворачиваемся в воздухе, прежде чем упасть на все четыре лапы просыпающегося днем рассудка. В это мгновение сочетание увиденных мелочей – рисунок на обоях, игра света на шторе, какой-то угол, выглядывающий из-за другого угла, - совершенно отделено от идеи спальни, окна, книг на ночном столике; и мир становится так же необычен, как если бы мы сделали привал на склоне лунного вулкана или под облачными небесами серой Венеры.

Сумасшествие – всего лишь больной остаток здравого смысла, а гениальность – величайшее духовное здоровье, и криминолог Ломброзо всё перепутал, когда пытался установить их родство, потому что не заметил анатомических различий между манией и вдохновением, между летягой и птицей, между сухим сучком и похожей на сучок гусеницей.

Эссе «Искусство литературы и здравый смысл» (1942),
из книги "Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе"

Monday, July 14, 2008

Хантер С. Томпсон, правила жизни / Hunter Stockton Thompson, Esquire, 07-08 2008

Хантер С. Томпсон (1937-2005) / Hunter Thompson

Из статей
Если вы собираетесь стать сумасшедшим, договоритесь, чтобы кто-то платил вам - в противном случае вас просто упрячут.

Я не порекомендую секс, наркотики и безумие каждому, но в моем случае они всегда работали отлично.

Мой дом не является неприступной крепостью, как о нем любят говорить некоторые журналисты. Это просто старый бревенчатый дом. Единственное, что действительно делает его неприступным, - моя репутация. Когда люди знают, что здесь их могут пристрелить, они будут держаться подальше.

Есть огромная разница между тем, чтобы быть виновным, и быть арестованным.

Мораль временна, мудрость вечна.

Если я напишу всю правду, которую узнал за последние 10 лет, порядка 600 людей, включая меня, будут гнить в тюрьмах по всему миру, от Рио до Сиэтла. Абсолютная правда - это редкая и опасная штука в мире профессиональной журналистики.

Единственное отличие между умным и безумным - это приставка «без», а кроме того, у умного достаточно власти, чтобы держать безумного взаперти.

Последний поезд, отправляющийся откуда бы то ни было, никогда не будет полон хороших парней.

Хорошие люди пьют хорошее пиво.

Я испытываю к диско такие же чувства, какие я испытываю к стригущему лишаю.

Я понимаю, что страх - это мой друг, но не всегда. Никогда не поворачивайся к страху спиной. Он всегда должен быть перед тобой - как кто-то, кого ты собираешься убить.

Билл Клинтон курил марихуану не затягиваясь? Ставлю свои ягодицы! Это как я жевал ЛСД, но не глотал.

Страх - это еще одно слово для определения непонимания.

Америка - это нация двухсот миллионов продавцов подержанных автомобилей, у которых есть деньги, чтобы купить все оружие в мире, и нет никакого сомнения по поводу того, чтобы убить любого, кто делает их существование некомфортным.

Кто эти свиньи? Эти целующие флаг придурки, обманутые и одураченные глупыми богатыми детишками вроде Джорджа Буша? Они - это все жестокое и глупое, что есть в американском характере. Я бы с удовольствием нассал в горло каждому из этих нацистов. И я слишком стар чтобы беспокоиться, понравится им это или нет. Просто пусть идут в жопу.

Всё, башен больше нет - только кровавый мусор, и нет больше надежды на мир в наше время, ни в США, ни в любой другой стране. Не стоит испытывать каких-то иллюзии по этому поводу: мы сейчас воюем с Кем-то, и мы будем продолжать эту войну с таинственным врагом до конца наших дней.

В мире, которым управляют свиньи, все подсвинки стремятся вверх, а всех остальных имеют до тех пор, пока они не соберут свои силы вместе. Не обязательно побеждать, главное сохранить себя от полной потерянности.

Возможно, нет никакого рая. Или все это пустая болтовня, продукт безумного воображения ленивой пьяной деревенщины откуда-нибудь из Алабамы, чье сердце переполнено ненавистью, но кто нашел способ жить там, где дует настоящий ветер: где можно поздно ложиться спать, веселиться, быть диким, пить виски, гонять по пустым улицам и не иметь в голове ничего, кроме желания любить кого-то и не быть арестованным.

Мы превращаемся в нацию рабов страха. Страха войны, страха бедности, страха неожиданного террора, страха увольнения, страха лишиться жилья за долги, страха попасть в концентрационный лагерь за смутные подозрения в связях с террористами.

Когда мы сбежим из Ирака, это будет пятая подряд страна третьего мира, которая без единого намека на военно-морской флот и авиацию здорово поимела нас за последние 40 лет.

Цивилизация заканчивается на берегу океана. Дальше человек просто становится частью пищевой цепочки, совсем не обязательно оказываясь наверху.

Мы были воинами лишь тогда, когда наши племена были сильны, как реки.

Единственное, о чем я жалею, - что не сбежал когда-то с губернаторской дочкой.

Ходи гордо, надирай задницы, учи арабский, люби музыку и никогда не забывай, что ты появился из длинной очереди искателей правды, любовников и воинов.

Футбольный сезон окончен. Никаких больше игр. Никаких бомб. Никаких прогулок. Никаких забав. Никакого плавания. 67 - это на 17 лет больше, чем 50. На 17 лет больше, чем мне было нужно и чем я хотел. Скучно. Всегда зол. Никаких забав - ни для кого. 67. Становишься жадным. Веди себя как полагается по возрасту. Расслабься. Больно не будет.

Esquire, № 35, июль-август 2008 // сканирование - автор блога

Friday, July 11, 2008

афоризм несколько антидарвинского толка

Позвольте же мне завершить эти чрезвычайно важные замечания афоризмом несколько антидарвинского толка: Убивающий всегда неполноценнее жертвы.

"Let me close this important note with a rather anti-Darwinian aphorism: The one who kills is always his victim's inferior."
(Набоков, Бледное пламя, комментарий к строке 597-608)

Thursday, July 10, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе

Из комментариев:
В предисловии к роману Натали Саррот «Портрет неизвестного» (1947) Сартр отнёс сочинения Набокова к «антироману», категории «жизнеспособных, но сугубо негативных произведений, построенных на саморефлексии».

Филип Тойнби (1916-1981), английский журналист, критик. Чем дальше, тем более резко обвинял писателя в самодовольном формализме и бездушии. «Бледный огонь» он расценил как образчик «лукаво-эксцентричного, легкомысленно-пустого эксгибиционизма», как «книгу, которую Набокову не следовало писать», поскольку она «преисполнена неприязнью – не ненавистью, а именно ворчливой, всепроникающей неприязнью», и «ущербна во всём том, что символизируется и выражается словом «сердце»». (Nabokov's conundrum // Observer, Nov. 11 1962).
«Ада» отвратительна, потому что являет собой образчик непрекращающегося эксгибиционизма (Too much of a good thing // Observer, Oct. 5)

... образчик пресловутого interview-essay, странный гибрид, где островки набоковских высказываний и ответов тонут в разливанном море журналистского трепа.

Я настаиваю на том, чтобы перевод был достоверным, без малейших упущений и погрешностей. Я прошу, чтобы предметы, части моих пейзажей, оставались узнаваемыми и чтобы мне не подсовывали какую-то «пурпурную тень», когда я пишу «purple shade» – фиолетовая тень.
*
Антипатии обычно более банальны, чем пристрастия. Позвольте ограничиться лишь несколькими очевидными примерами. Во главе шествует жестокость, затем грязь, наркотики, шум, проволочные плечики для одежды, модные словечки (вроде «харизма» или «выражаю надежду»), шарлатанское искусство, сломанный ноготь в отсутствие ножниц, потеря футляра для очков, обнаружение того, что мой любимый еженедельник на этот раз посвящен детским книгам.
*
Я исполняюсь изумления всякий раз, когда моя случайная мысль или оформившееся предложение одновременно высказывается ею [женой] в тех вспышках домашней телепатии, чья тайна лишь увеличивается благодаря их частоте.
(1973)
*
Кто из персонажей ваших книг вам нравится больше всего?
Лолита, Пнин и отец главного героя в «Даре» - в том порядке, в каком я их перечислил.

Как бы вы себя описали?
Высокий, красивый, всегда молодой, очень ловкий, с изумрудными глазами сказочного сокола.
(1973)
*
Что удивляет вас в жизни?
Её совершенная нереальность; чудо сознания – окно, внезапно распахивающееся на залитый солнцем пейзаж посреди ночи небытия; безнадежная неспособность сознания совладать с собственной сутью и смыслом.
(1974)
*
...это романы-однодневки: вы знаете такого рода литературу, где сплошь кровь да сперма...

[«Чудовищем» Набокова окрестил И. А. Бунин: «Чудовище, но какой писатель!»]
Одно из толкований слова «чудовище», которое дает мой словарь – это «невероятно совершенный человек». Конечно, я знаю о своём невероятном совершенстве. Однако знаю и то, что обладаю им только в определенных сферах...
(1974)
*
Фривольная и обманчивая ворожба – вот оно, обманчивое и фривольное определение моих литературных произведений!

Земледельцы со своими инфернальными пестицидами; строительство дорог; кретины, сжигающие на пустырях шины и матрацы, - о, этот запах! – вот истинные виновники [исчезновения бабочек]...

В глобальном смысле ирония – горький смех. Нет уж, увольте! Мой смех – добродушное покряхтывание, смех рассудка, идущий из желудка.
// из комментариев: Для того, чтобы разморозить, разговорить чопорного гостя, Пиво несколько раз предлагал ему «чайку», отведав которого тот становился более раскованным: в чайнике у Пиво было виски.
(Телеинтервью Бернару Пиво, 1975)

из книги "Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе"

Tuesday, July 08, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Интервью Джеймсу Моссмену (1969)

Человек казнит себя за то, что оставил своё любимое животное соседу, но при этом никогда не возвращается за ним.

...необитаемый остров – более желанен, чем тот, где весь берег истоптан.

Я руководствуюсь в своих оценках книгами, а не писателями. Я считаю «Анну Каренину» высшим шедевром литературы XIX века, почти рядом стоит «Смерть Ивана Ильича». Мне совершенно не нравятся «Воскресение» и «Крейцерова соната». Публицистические атаки Толстого невыносимы.

...я категорически не приемлю «Братьев Карамазовых» и отвратительное морализаторство «Преступления и наказания». Нет, я вовсе не против поиска души и самораскрытия, но в этих книгах душа, и грехи, и сентиментальность, и газетные штампы – вряд ли оправдывают утомительный и тупой поиск.

- Ностальгия отупляет или обогащает?
- Ни то, ни другое. Это одно из тысячи гораздо более тонких переживаний.

Я запретил бы грузовики и транзисторы, объявил бы вне закона рёв мотоциклов, свернул бы шею лёгкой музыке – запретил бы её включать в общественных местах. Запретил бы bidet в ванных комнатах отелей, чтобы было место для более вместительных ванн. Запретил бы фермерам применять пестициды и позволил бы им косить луга только раз в год, в конце августа, когда всё благополучно окуклилось и созрело.

- Говорят, Толстой назвал жизнь tartine de merde [бутербродом с дерьмом], который ты должен медленно съесть. Вы согласны?
- Никогда не слышал такой истории. Старик временами бывал отвратителен, верно? Моя жизнь – это свежий хлеб с крестьянским маслом и альпийским мёдом.

из книги Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе

Monday, July 07, 2008

Набоков о Набокове и прочем; из интервью и эссе

Начальные строки «Ады» открывают собой серию атак, которые на всём протяжении книги ведутся против тех переводчиков беззащитных шедевров, кто предаёт их авторов своими «преобразованиями», проистекающими от невежества и самомнения.
*
О Борхесе:
...его изящные сказочки и миниатюрные минотавры...

Сначала мы с Верой наслаждались, читая его. Мы ощущали себя перед фасадом классического портика, но оказалось, что за ним ничего нет.
*
Я часто думаю, что должен существовать специальный типографский знак, обозначающий улыбку, - нечто вроде выгнутой линии, лежащей навзничь скобки.
*
косноязычный человек – бедный родственник писателя.
*
Демонстрантов в американских университетах так же мало заботит образование, как английских футбольных болельщиков, громящих станции метро, заботит футбол. Все они принадлежат к семейству тупых хулиганов в вкраплениями умных жуликов.
*
Я раздражаю своих ближайших друзей склонностью перечислять вещи, которые ненавижу, - ночные клубы, яхты, цирки, порношоу, сальный взгляд голых самцов, заросших волосами как Че Гевара. Может показаться странным, что такой архискромный и непритязательный человек, как я [:)], не возражает против широко распространенной практики саморекламы.

Настоящее лишь пик прошлого, а будущего нет.

Я всегда был ненасытным книгочеем, и теперь, как и в детские годы, отсвет ночника на томике при кровати для меня на весь день желанный якорь и путеводная звезда.

Я думаю, что рекламным отделам авиакомпаний, старающимся проиллюстрировать простор пассажирского салона, следует прекратить изображать невозможных детей, вертящихся между их безмятежной матерью и пытающимся читать незнакомцем с седыми висками.
*
Настоящий ляп – плод одновременно невежества и самоуверенности.
из эссе «Бренча на клавикордах»
*
«Хорошо ловится рыбка-бананка» Дж. Д. Сэлинджера. Это великолепный рассказ, слишком известный и хрупкий, чтобы здесь его измерял рядовой конхиолог.
из эссе «Вдохновение»

из книги Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе

Sunday, July 06, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Интервью Николасу Гарнхэму (1968)

Я работаю трудно, работаю долго над словом, пока оно в конце концов не подарит мне ощущение абсолютной власти над ним и чувство удовольствия. Если читателю, в свою очередь, приходится потрудиться – тем лучше. Искусство даётся трудно. Лёгкое искусство – это то, что вы видите на современных художественных выставках ремесленных поделок и бессмысленной мазни.

Считаю также, что фрейдистская теория ведет к серьезным этическим последствиям, например, когда грязному убийце с мозгами солитера смягчают приговор только потому, что в детстве его слишком много – или слишком мало – порола мать, причем и тот, и другой «довод» срабатывает. Фрейдистский рэкет представляется мне таким же фарсом, как и гигантский кусок полированного дерева с дыркой посередине, ровным счетом ничего не выражающий, разве что рожу обывателя с разинутым от удивления ртом, когда ему говорят, что перед ним работа величайшего скульптора, здравствующего и поныне пещерного человека.

Я бы предпочел говорить о современных книгах, которые вызывают во мне отвращение с первого раза: исповедальные истории о сексуальных меньшинствах, жалобы гомосексуалистов, антиамериканские просовьентамские проповеди, плутовские анекдоты для подростков, приперченные непристойностями.

Если под обыденной реальностью вы имеете в виду так называемый реализм старых романов, банальность Бальзака, Сомерсета Моэма или Д.Г.Лоуренса – привожу самые удручающие примеры, - тогда вы правы, что реальность, сфабрикованная посредственностью, - уныла, а выдуманные миры приобретают, напротив, черты нереальности и мечты.

...возьмем судьбы Оскара Уайльда и Льюиса Кэролла – один щеголял своим пороком и оказался за решеткой, другой таил свой маленький, но гораздо более тяжкий грех за дверями фотолаборатории с проявителями, а в результате стал великим детским писателем всех времен и народов. Я не несу ответственности за эти фарсы из подлинной жизни.

// из комментариев:
Набоков, включив интервью в «Твердые суждения», выбросил фрагмент, посвященный расшифровке слова «пошлость» (вероятно, во избежание повторов интервью Г. Голду):

Пошлость, представительная вульгарность – у этого слова несколько смысловых оттенков, постепенно переходящих друг в друга, хотя нечто низменное всегда преобладает. Вот некоторые из этих разновидностей: банальные словосочетания, такие как набившее клише «диалог», используемое и в политических статьях, и в литературной критике; или же ужасное «харизматический». Для того, чтобы эти слова опошлить, требуется немногим меньше месяца усилий восторженных журналистов, но зато какими они становятся живучими. Я постоянно встречаюсь с одним из этих клише, «wishful thinking», которое после 25 лет употребления всё еще эксплуатируется то там, то сям в качестве заголовка.

Второе: любой образчик популярного искусства и популярной метафизики, вчерашние "Сентябрьские утра" и сегодняшний хлам, названный «Материнством», вчерашний Рабиндранат Тагор и сегодняшний «Цитатник» Мао, любая новелла Томаса Манна и любая современная блевотина вроде «Poxus» или «Coxus». [обыгрываются заглавия романов Генри Миллера, составившие трилогию «Благостное распятие»: Sexus, Plexus и Nexus.]

Третье: любая разновидность политической пропаганды, когда, например, левые писатели, стремясь выразить свои антивоенные настроения, потихоньку добавляют в общеизвестные понятия взрывоопасные ингредиенты: Хиросима, Освенцим, Вьетнам – среднее слово означает дьявольскую практику, которую нельзя бойко приравнивать к любой войне.

Четвертое: пошлость существует вне классов и наций; есть герцоги, столь же пошлые, как и флоберовский бакалейщик, и любой американский работяга может быть столь же потрясающе вульгарным, как и английский профессор.

Я мог бы и дальше приводить примеры пошлости, но моё время ограничено, да и тема эта слишком болезненна.

из книги Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе

Friday, July 04, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Интервью

Из интервью Герберту Голду и Джорджу А. Плимптону (1966)

Писатели, зависимые от других, кажутся разнообразными, поскольку они подражают многим и из прошлого, и из настоящего. В то время как художественная индивидуальность может воспроизводить только саму себя.

...уже в 1918 году я распознал meschanstvo (мелкобуржуазное самодовольство, филистерскую сущность) ленинизма.

Есть только одна школа – школа таланта.

Я слишком многим обязан русскому языку и пейзажу, чтобы быть эмоционально причастным, скажем, к американской почвеннической литературе, или индейским танцам, или тыквенному пирогу в духовном плане; однако я действительно чувствую теплую и беззаботную гордость, когда показываю свой зеленый американский паспорт на европейских границах.

Пошлость (английскими буквами лучше писать «poshlost») имеет много нюансов, и, очевидно, я недостаточно ясно описал их в моей маленькой книге о Гоголе, если вы считаете, что можно спрашивать кого-нибудь, искушает ли его пошлость. Всякий банальный хлам, вульгарные клише, филистерство во всех его проявлениях, подражание подражанию, ложная глубина, грубая, тупая и лживая литература – вот очевидные примеры пошлости. Если же мы хотим пригвоздить пошлость в современной литературе, то мы должны искать её во фрейдовском символизме, в изъеденных молью мифологиях, в социальной критике, в гуманистических посланиях, в политических аллегориях, в излишней заботе о расе или классе и в журналистских общих местах, о которых мы все знаем. Пошлость слышна в заявлениях типа «Америка не лучше России» или «мы все разделяем вину Германии». Ростки пошлости расцветают в таких выражениях и словах, как «момент истины», «харизма», «экзистенциальный» (употребляемом серьезно), «диалог» (о политических переговорах между странами) и «изобразительный язык» (когда говорят о каком-нибудь мазиле). Перечислять на одном дыхании Освенцим, Хиросиму и Вьетнам – это возмутительная пошлость. Быть членом клуба для избранных, в котором единственная еврейская фамилия принадлежит казначею, – это модная пошлость. Расхожие журналы часто печатают пошлость, но она проскальзывает и в некоторых высоколобых эссе. Пошлость называет мистера Глупцы великим поэтом, а мистера Хитреца великим романистом. Одним из излюбленных мест выращивания пошлости всегда была художественная выставка; там её производят так называемые скульпторы, использующие инструменты рабочих со свалки, создающие колченогих кретинов из нержавейки, дзен-буддистские радиоприёмники, птиц из вонючего полистирола, вещи, отысканные в отхожих местах, пушечные ядра, консервные банки. Там мы любуемся образцами обоев так называемых художников-абстракционистов, восхищаемся фрейдистским сюрреализмом, грязными кляксами в форме росы, чернильными пятнами из тестов Роршаха – всё это по-своему так же банально, как академические «Сентябрьские утра» и «Флорентийские цветочницы» полувековой давности. Это длинный список, и кончено, у каждого есть свой домашний черный кот. Самое невыносимое для меня – авиареклама: подобострастная девка подносит закуски парочке молодых пассажиров – она в экстазе взирает на бутерброд с огурцом, а он с тоской любуется стюардессой [напоминает отрывок из "Дара"]. И «Смерть в Венеции» сюда же. Видите, какой диапазон.

Кино часто придаёт роману оттенок пошлости, искажает и огрубляет его в своем кривом зеркале.

из книги "Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе"

Wednesday, July 02, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Интервью Альфреду Аппелю, сентябрь 1966

Пусть верят легковерные и пошляки, что все скорби лечатся ежедневным прикладыванием к детородным органам древнегреческих мифов.

Могу дать начинающему критику такие советы: научиться распознавать пошлость. Помнить, что посредственность преуспевает за счет «идей». Остерегаться модных проповедников. Проверять, не есть ли обнаруженный символ собственный след на песке. Избегать аллегорий. Во всём ставить «как» превыше «что», не допуская, чтобы это переходило в «ну и что?». Доверять этому внезапному ознобу, когда дыбом встают на коже волоски, не хватаясь тут же за Фрейда. Остальное – дело таланта.

Писать такие вещи [жанра литературной биографии] интереснее, чем читать. Иногда это превращается в нечто сродни двойной погоне: сперва преследует свой предмет биограф, продираясь сквозь дневники и письма, увязая в трясине домыслов, потом вымазанного в грязи биографа начинает преследовать соперничающий авторитет.

Поскольку с первых же шагов перед моими глазами стоит удивительно ясное видение всего романа, карточки особенно удобны – они позволяют не следовать за порядком глав, а заниматься отрывком, относящимся к любому месту, или заполнять пробелы между уже написанными кусками. ...не написанная еще книга как бы существует в некоем идеальном измерении, то проступая из него, то затуманиваясь, и моя задача состоит в том, чтобы всё, что мне в ней удается рассмотреть, с максимальной точностью перенести на бумагу. Как сочинитель, наибольшее счастье я испытываю тогда, когда чувствую, или, вернее, ловлю себя на том, что не понимаю – не думая при этом ни о каком предсуществовании вещи, - как и откуда ко мне пришел тот или иной образ или сюжетный ход.

«Поминки по Финнегану» - это какая-то бесформенная серая масса подложного фольклора, не книга, а остывший пудинг...

Сатира – поучение, пародия – игра.

Я бы сказал, что воображение – это форма памяти. Образ возникает из ассоциаций, а ассоциации поставляет и питает память. ...и память, и воображение упраздняют время.

Для меня наука – это прежде всего естествознание, а не умение починить радиоприёмник, что и короткопалому под силу.

Страсть к афоризмам – признак склероза.

Есть у него [Льюиса Кэррола] некое трогательное сходство с Г.Г., но я по какой-то странной щепетильности воздержался в «Лолите» от намеков на его несчастное извращение, на двусмысленные снимки, которые он делал в затемненных комнатах. Он как многие викторианцы – педерасты и нимфетолюбы, - вышел сухим из воды.

«Двойник» Достоевского – лучшая его вещь.

Два поразительно одаренных писателя – Ильф и Петров – решили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюриста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что ни законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вообще никого, стоящего вне советского общества – в данном случае это, так сказать, герой плутовского романа, - нельзя обвинить ни в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист недостаточно хороший. Под этим прикрытием, которое им обеспечивало полную независимость, Ильф и Петров, Зощенко и Олеша смогли опубликовать ряд первоклассных произведений, поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты и темы не поддавались. До начала 30-х годов это сходило с рук.

Я помню Владислава Ходасевича, величайшего поэта своего времени, снимающего свои зубные протезы, чтобы поесть с комфортом, совсем как старинный гранд.

из книги "Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе"

Tuesday, July 01, 2008

Набоков о Набокове и прочем. Телеинтервью Роберту Хьюзу (1965)

Я верю в значимость конкретной детали; общие идеи в состоянии позаботиться о себе сами. «Улисс», конечно, божественное произведение искусства и будет жить вечно вопреки академическим ничтожествам, стремящимся обратить его в коллекцию символов и греческих мифов. Однажды я поставил студенту тройку с минусом, а может двойку с плюсом, только за то, что он цеплял к главам «Улисса» заимствованные из Гомера названия, не заметив даже появлений и исчезновений человека в коричневом макинтоше. Он даже не знал, кто такой этот человек в коричневом макинтоше. О да, пусть люди обязательно сравнивают меня с Джойсом, но мой английский – лишь вялое перебрасывание мяча по сравнению с чемпионской игрой Джойса.

Однажды он [Джозеф Конрад] написал, что предпочитает перевод «Анны Карениной» миссис Гарнетт оригиналу! Такое и в страшном сне привидеться не может...

С тех самых пор, как монументальные посредственности вроде Голсуорси, Драйзера, персонажа по имени Тагор, ещё одного по имени Максим Горький и третьего по имени Ромен Роллан, стали восприниматься как гении, меня изумляют и смешат сфабрикованные понятия о так называемых “великих книгах”. То, что, к примеру, ослиная “Смерть в Венеции” Манна или мелодраматичный и отвратительно написанный “Живаго” Пастернака, или кукурузные хроники Фолкнера могут называться “шедеврами”или, по определению журналистов, "великими книгами", представляется мне абсурдным заблуждением, словно вы наблюдаете, как загипнотизированный человек занимается любовью со стулом.
Мои величайшие шедевры прозы ХХ столетия таковы, в приводимой последовательности: «Улисс» Джойса, «Превращение» Кафки, «Петербург» белого и первая часть сказки Пруста «В поисках утраченного времени».

Думаю, что Сэлинджер и Апдайк – самые тонкие из пишущих в последние годы художников.

Один из самых грустных примеров – история Осипа Мандельштама – удивительного поэта, величайшего из тех, кто пытался выжить в России при советском режиме, - которого хамское и слабоумное правительство преследовало и умертвило-таки в далеком лагере.
...когда я читаю стихотворения Мандельштама, написанные под проклятым игом этих зверей, то испытываю чувство беспомощного стыда от того, что волен жить, и думать, и писать, и говорить в свободной части мира... Это единственные мгновения, когда свобода бывает горькой.

//из комментариев:
Впервые текст интервью был частично опубликован в газете «Нью-Йорк Таймс» (30/01/1966). При переиздании интервью в «Твёрдых суждениях» Набоков снабдил его краткой заметкой: «...я читал с заготовленных карточек, и эта часть воспроизводится ниже. Остальное, то есть почти 50 страниц напечатанного с пленки текста, носит слишком разговорный и беспорядочный характер...»

...имеет смысл привести некоторые из фрагментов:

Видите ли, я плохой говорун. Когда я начинаю говорить, передо мной немедленно появляются 4 или 5 направлений мысли – ну, знаете, как бы дороги или тропинки, расходящиеся в разные стороны. И мне предстоит решить, по какой из тропинок идти. И пока я принимаю решение, начинается меканье и хмыканье, что весьма огорчительно, ведь я сам это слышу.
...Я должен всё продумать, взять в руки карандаш, должен, с трудом вымучивая из себя, записать; должен держать всё перед глазами. Иначе я не могу. Вероятно, это психологическая проблема. Воображаю, что мог бы сказать об этом старина Фрейд, которого, как знают мои читатели, я всем сердцем ненавижу.
...На мой взгляд, он примитивен, по-средневековому архаичен, и я вовсе не хочу, чтобы этот старый господин из Вены со своим зонтиком навязывал мне собственные видения.

По-моему, художник всегда в изгнании: в рабочем кабинете, в спальне ли, у настольной лампы. Ведь он совершенно один и в то же время поверяет кому-то свои секреты, свою тайну, своего Бога.
...мы с ней [с женой] – моя лучшая читательская аудитория. Я бы сказал – моя главная аудитория. ... Мне представляются люди, которых я люблю, которыми восхищаюсь, с которыми ощущаю духовное родство. Что до широкой публики, она меня не волнует.

из книги "Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе"

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...