Tuesday, September 30, 2008

Сэмюэл Беккет «Моллой» (1951)

Когда просыпаешься, не сразу вспоминаешь, кто ты на самом деле.

Я сказал: Если бы твоя несчастная мать видела тебя сейчас. Я никогда не был врагом банальности.

Что мне нравилось в антропологии, так это ее неистощимый дар отрицания, ее неугомонные апофатические определения человека, как будто он не лучше Бога, в терминах, к человеку совершенно не относящихся.

...вернуться в прежнее состояние бесстрастия, чем бы оно ни было.

Зато там, где стоит остановиться, ты этого не делаешь, оставляешь без внимания, по той же причине, или просто мудрость подсказывает, что все эти проблемы значения и ценности для тебя не имеют, ведь ты не знаешь ни того, что делаешь, ни почему делаешь, и вынужден продолжать все в неведении, под страхом, хотел бы я знать чего, да, хотел бы. Мне никогда не удавалось представить себе что-либо худшее, чем то, что делаю я, не ведая, что и почему, и меня это не удивляет - я никогда и не пытался.

И был еще один шум, шум моей жизни, который становился жизнью сада, когда жизнь моя проносилась по пустыням и пучинам. Да, были минуты, когда я забывал не только о том, кто я такой, но и о том, что я существую, забывал существовать.

Вероятно, повреждена система понимания, включается не с первого раза или, если угодно, включается сразу, но работает не в том диапазоне, в котором ведутся логические рассуждения, если мое сравнение понятно, но оно понятно, ибо я его понимаю.

Ибо перемен в саду, день за днем, не замечалось, не считая крохотных изменений, связанных с обычным циклом рождения, жизни и смерти.

Продолжая называть все это жизнью, я кончу тем, что сам в нее поверю. Принцип рекламы. Этот период моей жизни.

Сэмюэл Беккет «Моллой»

Monday, September 29, 2008

Беккет, из романа "Моллой" (1951)

Эллина, жаждущего света и тепла, я в себе убил он сам себя убил, уже давно. Бледный сумрак дождливых дней нравился мне больше, был более по вкусу, неточно, по душе, опять неточно, у меня нет ни вкуса, ни души я давно от них избавился. Возможно, я хочу сказать, что бледный сумрак и так далее надежнее укрывал меня, не становясь от этого приятным.

Я опять в седле, мое отупевшее сердце одолевает беспокойство, но это беспокойство больного раком, идущего на прием к дантисту.

...никак не мог припомнить других букв. Понимаете ли, я так много времени провел вдали от слов, что мне достаточно увидеть город, мы говорим о моем городе, чтобы оказаться не в состоянии, вы понимаете.

И поистине, какое значение имеет, скажу я это, или то, или что-нибудь еще. Говорить - значит выдумывать. Обманчиво, как правда. Ничего не выдумываешь, только кажется, что выдумываешь, кажется, что освобождаешься, а на самом деле всего-навсего выдавливаешь из себя урок, обрывки когда-то выученного и давно забытого - жизнь без слез, когда все слезы уже выплаканы.

...человек не всегда не делает того, чего не хочет;

После раздумья, довольно долгого, хочу заявить, что мое словесное изобилие обычно оказывалось речевой бедностью и наоборот.

...когда мы добрались, я чувствовал, что уже сыт всем по горло. То есть на самом деле этого не было, думаешь, что сыт по горло, но на самом деле такое бывает редко. Я почувствовал, что сыт по горло как раз потому, что добрался, была бы еще одна миля, и сыт по горло я стал бы через час. Человеческая натура.

Моя жизнь, моя жизнь - иногда я говорю о ней как о чем-то уже свершившемся, иногда как о шутке, которая продолжает смешить, но она не то и не другое, ибо она одновременно и свершилась, и продолжается; существует ли в грамматике время, чтобы выразить это? Часы, которые мастер завел и, прежде чем умереть, закопал; когда-нибудь их вращающиеся колесики поведают червям о Боге.

Сэмюэл Беккет «Моллой»

Saturday, September 27, 2008

Сэмюэл Беккет, «Моллой»

Ее адрес? Не имею ни малейшего понятия, но знаю, как до нее добраться, даже в темноте. Район? В районе бойни. Ваша честь, ибо из комнаты матери, сквозь закрытые окна, я слышал заглушавшее ее болтовню мычание коров, не то, что слышишь на пастбищах, а отчаянный хриплый рев, который они издают в городах, на бойнях и рынках.
...бойни находятся и за чертой города, они разбросаны повсюду, в сельской местности их тоже полно, у каждого мясника своя бойня, и каждый имеет право забивать скот по мере необходимости.

Они не обращали на меня внимания, я платил им тем же. Но откуда я знал, что на меня не обращают внимания, и как мог платить тем же, если внимания на меня не обращали? Не знаю, но я это чувствовал и платил тем же, вот и все, что я знаю.

Могу заявить вам теперь, что когда благотворители предлагают вам нечто бесплатно, даром, просто так, бороться с их навязчивой идеей бесполезно, они последуют за вами на край света, держа в руках свое рвотное.

Тому, кто лишен всего, запрещено не восторгаться пойлом.

И только с тех пор, как я прекратил жить, я задумался об этом и обо всем остальном. Обретя покой гниения, я вспоминаю свою жизнь, это затянувшееся бессвязное переживание, и сужу ее, как, по слухам.
Гнить - это тоже жить, я знаю, знаю, не томите меня, но иногда забываю. Возможно, настанет такой день, когда я расскажу и об этой жизни, и тогда я узнаю, что в то далекое время, когда, как мне казалось, я что-то знал, я просто существовал, и что бесформенная и безостановочная страсть спалила меня до самой гниющей плоти, и тогда же я пойму, что, когда приходит знание того, что не знаешь ничего, вырывается крик, всегда одинаковый, в меру пронзительный, в меру откровенный.

Я говорю в настоящем времени, ибо о прошлом проще говорить в настоящем. Назовем его мифологическим настоящим, не имеет значения.

Ведь обрисовать человека, место, чуть было не сказал: время, но пожалел чьи-то чувства, а затем больше их не вспоминать, это, как бы сказать, не знаю. Не хотеть сказать, не знать, что ты хочешь сказать, быть не в состоянии сказать, что ты думаешь о том, что хочешь сказать, и не прекращать говорить никогда или почти никогда, об этом следует постоянно помнить, даже в пылу сочинения.

Сэмюэл Беккет, "Моллой"

Friday, September 26, 2008

Сэйгэн Исии: дзэн

До того как человек начал изучать дзен, для него горы - это горы, и воды - это воды; после того как под водительством хорошего наставника он обретает способность проницать истину дзен, горы для него - не горы, и воды - не воды, но когда после этого он и в самом деле достигает обители покоя, горы для него вновь горы и воды вновь воды.

Сэйгэн Исии

Thursday, September 25, 2008

Талмуд про шесть предметов

Шесть предметов в услужении у человека, из них три в его власти и три не в его власти. Глаза, уши и нос не в его власти, ибо ими он видит, слышит и обоняет и то, чего не желает;
но уста, рука и нога в его власти:
желает он – уста произносят слова законоучения, либо распространяют хулу и клевету; рука дает милостыню, либо присваивает себе чужую собственность или даже убивает;
нога ходит в дурное место или в дом мудрого.
Талмуд

Wednesday, September 24, 2008

разное: тщета разъяснений, бесславный рок, книги...

Разъяснять значит даром тратить время.
Человек, видящий ясно, понимает с намека;
человек же, неправильно видящий, не поймет и из целой речи.

Джон Рескин

**
Те живут для отца и матери, которые ожидают бесславного рока под домашним кровом.

Народы дикие любят независимость; народы мудрые любят порядок.

Н. Карамзин. Марфа-посадница или покорение Нова-города

**
Душами полон весь воздух, называются они демонами и героями, и от них посылаются людям сны и знаменья... и к ним же обращены и наши очищенья, умилостивленья, гадания, вещания и всё подобное.

Пифагорейские записки

**
Жизнь проходит, а меня в ней нет. Но нет меня и в смерти. Где же?..

Смерть Иова, В. Кондратьев

**
Хорошо, ну, пробьешь ты головой стену, только вот что станешь делать в соседней камере?

Е. Туинов. Избранник

**
Книги – наркотики для меня, обреченного, который каждый полчаса вводит в вену философическое успокаивающее.

В. Яковлев. Записки юродивого

**
Утренний паук приносит любовь, полуденный – деньги, вечерний – надежду, ночной паук приносит смерть.

Французская пословица //
когда-то нашла в комментариях к одной из картин на выставке Дали

Tuesday, September 23, 2008

Китайская мудрость

Знать, что знаешь то, что знаешь, и знать, что не знаешь того, чего не знаешь, – вот истинная наука.

Мудрый представляется в трёх изменяющихся видах:
когда смотришь на него издалека, он кажется важным и суровым;
когда к нему приблизишься, он выглядит нежным и приветливым;
когда он заговорит, то становится строгим и жестким.

Мудрый не приписывает значения человеку за его слова, и не пренебрегает словами, если их произнёс ничтожный человек.

Мудрый человек тверд в своих решениях, не входя в столкновение с людьми.
Не принадлежа к толпе, он живет в мире с нею.

Быть неизвестным людям или непонимаемым ими и не печалиться об этом есть свойство истинно добродетельного человека.

"Когда мы не знаем еще, что такое жизнь, как же мы можем знать, что такое смерть?"

из сборника "Лев Толстой. Мысли мудрых людей на каждый день"

Monday, September 22, 2008

Буддийская мудрость

Всё живое трепещет мучения, всё животе боится смерти; познай самого себя во всяком живом существе – не убивай и не причиняй смерти.
Всё живое отвращается от страдания, всё живое дорожит своей жизнью; пойми же самого себя во всяком живом существе – не убивай и не причиняй смерти.

**
"Здесь я буду обитать во время дождей, там я поселюсь летом", - так мечтает безумец и не помышляет о смерти, а она внезапно приходит и уносит человека озабоченного, корыстного, рассеянного, как наводнение смывает спящую деревню.

Ни сын, ни отец, ни родные и близкие – никто не поможет нам, когда поразит нас смерть; благой и мудрый, ясно сознавши смысл этого, быстро расчистит путь, ведущий к успокоению.

**
Кто в своем преходящем, в своем имени и в своей телесности не видит себя, тот знает истину жизни.

**
Знать избранных есть добро, а жить с ними – истинное счастье; счастлив тот, кому не приходится сходиться с глупцами.

из сборника "Лев Толстой. Мысли мудрых людей на каждый день (1911)"

Sunday, September 21, 2008

о патологичности хорошей приспособленности и одиночестве

Работая с пациентами, я не раз убеждался, что человек нормальный, в смысле хорошей приспособляемости, часто менее здоров в человеческом смысле слова, чем невротик. Ибо хорошая приспособленность обычно достигается за счет отказа от своей личности, потери индивидуальности и непосредственности. Невротика ведь можно охарактеризовать и как человека, который не сдается в борьбе за собственную личность. С точки зрения общечеловеческих ценностей такой человек менее искалечен и испорчен, чем тот "нормальный", который дал превратить себя в психологического робота. Для "нормального" человека борьба за свою личность уже позади. Он капитулировал.
Источник

**
Еще 30 лет назад людей, определяющих одиночество в качестве главного фактора болезней, подняли бы на смех. Но сегодня психологи и врачи единодушны. Изучив закономерности возникновения болезней у людей, проживающих в разных странах, географических пространствах и климатических условиях, они пришли к выводу, что социальная и эмоциональная изоляция человека - серьезнейший фактор, который может привести к фатальным последствиям. Например, калифорнийские исследователи, изучая 5000 тысяч жителей Alameda Country в течение 10 лет, начиная с 1965 года, выяснили в ходе эксперимента, что те, кто имел дефицит социальных контактов, умирали в три раза чаще. Исследователи изучали различные категории населения: мужчин, женщин, солдат и студентов в различных регионах. Результаты говорят о преобладании все тех же факторов риска.

**
Женщины, которые говорили, что они чувствуют изоляцию, умирали от рака груди и рака яичников в несколько раз чаще, чем неодинокие женщины. Студенты колледжа, жаловавшиеся на холодные и натянутые отношения с родителями, десятилетием позже уже страдали от гипертонии и сердечной болезни... Инфаркты поражают в первую очередь тех, кто проживает в одиночестве.
Отсюда

Saturday, September 20, 2008

Кундера - о "едином слюнном обществе" и слове "жизнь"/ Identity - Kundera

— Ума у него хоть отбавляй. Он логичен, как хирургический скальпель. Съел собаку на Марксе, психоанализе и модернистской поэзии. Любит рассказывать, что в литературе двадцатых годов, в Германии или где-то там еще, было поэтическое течение, воспевавшее повседневность. Реклама, по его мнению, задним числом реализовывает эту поэтическую программу. Претворяет простейшие житейские факты в подлинную поэзию. Благодаря ей обыденность обрела голос, научилась воспевать себя.

Не забывай, я существо двуликое. Я научилась извлекать из этого кое-какие удовольствия, но поверь, что иметь два лица не так-то просто. Тут нужны постоянные усилия, постоянная самодисциплина. Ты пойми: все, что мне приходится делать, я в той или иной степени стараюсь делать как следует. Хотя бы ради того, чтобы не лишиться своей должности. А ведь это очень трудно — работать как следует и в то же время ни в грош не ставить свою работу.
— О, это ты можешь, на это ты способна, в этом ты просто гениальна.
— Да, иметь два лица я могу, только не в одно и то же время. Когда я с тобой, я нацепляю на себя насмешливую личину, когда в конторе – личину серьезную. Я принимаю заявления и документы от людей, которые желают устроиться к нам на работу. Я должна либо порекомендовать их, либо дать им от ворот поворот. Среди них встречаются и такие, кто, судя по заявлениям, выражается на супермодерновом языке со всеми его штампами, жаргонными оборотами и со всем его непременным оптимизмом. Никаких личных встреч и бесед в таких случаях не требуется — я ненавижу их заочно. Но понимаю, что именно они будут хорошо работать, как говорится, из кожи лезть вон. Попадаются и те, что в другие времена наверняка посвятили бы себя философии, истории искусства или преподаванию французского, но сегодня, за неимением лучшего, ищут место у нас. Я знаю, что втайне они это место презирают, и, следовательно, могу считать их своими собратьями. А мне приходится принимать решение.
— И как же ты его принимаешь?
— Иной раз рекомендую того, кто мне симпатичен, а иной раз того, кто будет хорошо работать. Действую и как предательница по отношению к своей конторе, и как предательница по отношению к самой себе. Я предательница вдвойне. И на свои двойные предательства смотрю не как на слабину, а как на подвиг. Ведь никто не знает, долго ли еще я смогу сохранять оба своих лица.
Такое двойничество кого хочешь вымотает. Рано или поздно придет день, когда я останусь всего с одним лицом. Наихудшим из обоих, тут сомневаться не приходится. Серьезным. Соглашательским.

Наша религия, запомни раз и навсегда, — это гимн жизни. Слово "жизнь" — король среди всех слов. Слово-король, окруженное другими великими словами. Словом "приключение"! Словом "будущее"! И словом "надежда"! Ты знаешь, кстати, секретное имя атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму? Little boy! Тот, кто его придумал, был не иначе как гением! Лучше не назовешь. Little boy, маленький мальчик, мальчуган, мальчонка - нет слова более нежного, более трогательного, более преисполненного будущим.

Туалетная бумага, подгузники, стирка, жратва. Вот священный круг, предначертанный для человечества, и наша задача состоит не только в том, чтобы обозначить, установить и ограничить этот круг, но и чтобы сделать его как можно более прекрасным, превратить его в некий ангельский хорал. Нашими стараниями туалетная бумага выпускается почти исключительно розового цвета, что следует считать высокопоучительным фактом, над коим, моя дорогая и впечатлительная дама, я и советую вам хорошенько поразмыслить.

Ей вспомнились чьи-то рассказы о том, что в Китае и Японии эротическая культура не знает поцелуя в губы. Слияние слюны не является, стало быть, фатальной чертой эротизма, а всего лишь капризом, отклонением, чисто европейской формой неопрятности.
[...] Шанталь подправила свою старую метафору: не аромат розы, нематериальный и поэтичный, пронизывает насквозь человечество, а слюна, материальная и прозаичная: вместе с полчищем микробов изо рта любовницы в рот любовника, любовника его жены, от жены к ее ребенку, от ребенка к его тетке, от тетки, подавальщицы в ресторане, к ее клиенту, в чей суп она плюнула, от клиента к его жене, от жены к ее любовнику, а оттуда к бесконечному количеству ртов, так что все мы погрузимся в целое море слюны и составим единое слюнное сообщество, единое человечество - влажное и однообразное.

Милан Кундера - Подлинность

Friday, September 19, 2008

Кундера о смешном бессмертии / Kundera on ridiculous immortality

Человек мечтает быть бессмертным, и однажды камера покажет нам рот, сведенный печальной гримасой, как то единственное, что нам запомнится в нем, что останется у нас после него как парабола всей его жизни. Он вступит в бессмертие, которое мы называем смешным.

Тихо Браге был великим астрономом, но сегодня нам известно о нем лишь то, что во время торжественного ужина при пражском императорском дворе он так стеснялся отлучиться в уборную, что у него лопнул мочевой пузырь и он отошел к смешным бессмертным мучеником стыда и мочи. Он отошел к ним так же, как и Христиана Гете, на века превращенная во взбесившуюся кусачую колбасу.

Нет романиста, который был бы мне дороже Роберта Музиля. Он умер однажды утром, когда поднимал гантели. Я и сам теперь, поднимая их, с тревогой слежу за биением сердца и страшусь смерти, поскольку умереть с гантелями в руках, как умер боготворимый мною писатель, было бы эпигонством столь невероятным, столь неистовым, столь фанатичным, что вмиг обеспечило бы мне смешное бессмертие.

Народ наверняка бы потребовал, чтобы фильм о знаменитом астрономе, которому стыдно помочиться, крутили бы в канун каждого Нового года, когда люди хотят смеяться и по большей части не знают чему.

Кундера, "Бессмертие"

Thursday, September 18, 2008

Кундера - про три вида скуки/ three kinds of boredom - Kundera

Жан-Марк поневоле вспомнил свою старую теорию: есть три вида скуки - скука пассивная: барышня, которая танцует, зевая; скука активная: любители воздушных змеев; скука бунтующая: молодежь, поджигающая скука бунтующая: молодежь, поджигающая автомобили и бьющая витрины.
...И все же, сказал себе Жан-Марк, эти штуковины куда опаснее для гуляющих, так почему же им не предлагают каски? Потому что те, кто игнорирует организованные формы досуга, должны считаться дезертирами великой и всеобщей битвы со скукой; не заслуживают они ни внимания, ни каски.

Позволительно раскаяться в каком-то поступке, в каких-то словах, но раскаиваться в каком-то чувстве невозможно просто потому, что мы не властны над ним.

Прозябая в своей тщете, вы вольны быть несчастной или счастливой. В этом выборе и состоит ваша свобода. Вы вольны растворить вашу индивидуальность в котле множества с чувством поражения или с ощущением эйфории.

М. Кундера, "Подлинность"

Wednesday, September 17, 2008

Кундера - о кустарной мастерской, в которой изготовлены все мы/Kundera - about reeking little factory in our bellies

Со времен своей последней встречи с Ф. он все раздумывал над этим: глаз - окно души; средоточие красоты лица; точка, где сосредоточена подлинная суть личности; но в то же время орган зрения, который нужно без конца смачивать, увлажнять, обмывать специальной солоноватой жидкостью. Взгляд, величайшее из чудес, дарованных человеку, регулярно затмевается механическим движением века, которое его увлажняет. Как ветровое стекло, увлажняемое "дворником". Впрочем, теперь скорость "дворника" можно регулировать: одно движение в десять секунд, почти такой же ритм, которому подчиняется веко. Жан-Марк вглядывается в глаза тех, с кем ему приходится говорить, наблюдая за движением века; оказывается, что это не так-то легко. Мы не осознаем мерцания век. И он говорит себе: во что я всматриваюсь чаще всего, как не в глаза собеседников, стало быть, в их мигающие веки? И все же не замечаю этого мигания. Я упускаю из виду то, что у меня прямо перед глазами.
И еще он говорит себе вот что: орудуя в своей мастерской, Господь по чистой случайности нашел модель тела, чьей душой все мы должны стать хотя бы на мгновение ока. Но как плачевна участь души, оказавшейся в сработанном на скорую руку теле, чьи глаза были бы не способны ничего видеть, если их не увлажнять каждые десять-двадцать секунд! Как после всего этого поверить, что находящийся лицом к лицу с нами человек - существо свободное, независимое, самодовлеющее? Как поверить, что его тело - верное отражение обитающей в нем души? Чтобы поверить во все это, следовало бы забыть о беспрестанном моргании век. Забыть о кустарной мастерской, в которой изготовлены все мы. Следовало бы подчиниться договору, обрекающему нас на забвение. Ведь он был навязан нам самим Господом Богом.

...что это такое — интимная тайна? Разве в ней заключена самая индивидуальная, самая оригинальная, самая таинственная суть человека? Разве интимные тайны превращают Шанталь в единственное на свете существо, которое он любит? Никоим образом. Тайной следует считать нечто самое общее, самое банальное, самое повторяющееся и присущее всем и каждому: тело и его потребности, его болезни и слабости, запоры, например, или месячные. И мы стыдливо скрываем эти интимные подробности не потому, что они такие уж личные, а, напротив, потому, что они жалчайшим образом безличны. Разве может он винить Шанталь за то, что она принадлежит к своему полу, походит на других женщин, носит лифчик, а вместе с ним — и психологию лифчика? Разве он сам не принадлежит к дурацкому разряду вечной мужественности? Оба они происходят из той жалкой мастерской, где их зрение было подпорчено беспорядочным движением глазного века, а в животе у них открыли крохотную зловонную фабричку. У каждого из них есть тело, в котором бедная душа занимает довольно скромное место. Так не должны ли они взаимно прощать друг другу все это? Не должны ли закрывать глаза на всякие глупые мелочи, которые они прячут в глубине своих тайников?

Милан Кундера - Подлинность

Tuesday, September 16, 2008

Корней Чуковский, правила жизни/ Korney Chukovsky (esquire 7-8, 2008)

Корней Чуковский.
Писатель,
умер в 1969 году в возрасте 87 лет


Никогда я не считал себя талантливым. О своем писательстве я невысокого мнения, но я грамотен и работящ.

Я вообще никогда никого не слушался ни дур, ни умных, иначе я не написал бы даже «Крокодила».

Я почти единственный сказочник из всех детских современных писателей, единственный сказочник на 150 000 000 - и пишу по одной сказке раз в три года.

Я никак не могу привыкнуть к хамству и тупоумию издательств.

Чуждаюсь ли тенденции я в своих детских стихах. Нисколько! Например, тенденция «Мойдодыра» - страстный призыв маленьких к чистоте, к умыванию. Думаю, что в стране, где еще так недавно про всякого чистящего зубы говорили «гы, гы, видать, жид!», эта тенденция стоит всех остальных.

Вот я, если бы в дороге не перезнакомился со всеми людьми, да не в своем купе, а в целом вагоне, да не в одном вагоне, а в целом поезде, со всеми пассажирами, сколько их есть, да еще с машинистом, кочегаром и кондукторами в придачу, - я был бы не я. Я непоседлив, вертляв, болтлив и любопытен.

Нет, при создании детских стихов рассчитывать на вдохновение нельзя.

Зачем-то устраивается пленум по детской литературе. Выступать я не буду. Если бы я выступил, я обратился к юным поэтам с единственным вопросом: отчего вы так бездарны? Эта речь была бы очень короткая - но больше мне нечего сказать.

Я, конечно, во всякое время мог бы складывать вот такие стишки: «Весел, ласков и красив - зайчик шел в кооператив», но этого мне не позволяет моя литературная совесть.

Сейчас я еду в Наркомат мясной и молочной промышленности читать детям.

Почему в «Мухе-Цокотухе» паук находится так близко к своей мухе? Это может вызвать у детей эротические мысли. Почему у комарика гусарский мундир? Дети, увидев комарика в гусарском мундире, немедленно затоскуют о монархическом строе. Почему мальчик в «Мойдодыре» побежал к Таврическому саду? Ведь в Таврическом саду была Государственная дума. Почему героя «Крокодила» зовут Ваня Васильчиков? Не родственник ли он какого-то князя Васильчикова, который, кажется, при Александре II занимал какой-то важный пост? И не есть ли вообще Крокодил переодетый Деникин?

Н.К. Крупская упрекает Крокодила за то, что он мещанин. Но кому нужно, чтобы он был пролетарием?

Прочтите, что пишут американцы о Толстом, или французы о Чехове, или англичане о Мопассане - и вы поймете, что духовное сближение наций - это беседа глухонемых.

У нас был еж. Он умер. Мы похоронили его. А он ушел из могилы через два часа.

И знаете ли вы, почему некий Сидоров назвал свою дочь Гертруда? Потому что для него это имя означало Герой Труда.

А насчет того, что такое «чуковщина», у меня есть особое мнение. Я, например, думаю, что этим словом ругаться нельзя.

Чтобы письмо дошло, нужно начинать его словами «Мы живем отлично, радуемся счастливой жизни, но...» и дальнейшее любого содержания.

Мне кажется, нужно подписывать под фотоснимком: АННА АХМАТОВА И БОРИС ПАСТЕРНАК. Когда я видел в газетах: «А. Ахматова», мне казалось, что это опечатка или что дело идет о другом человеке. Из-за того что они попали на фотопленку, они не утратили своих прав называться именами.

Мерзавцы прежде всего дураки. Быть добрым куда веселее, занятнее и в конце концов практичнее.

Трудно доказать пошляку, что он пошляк, а мерзавцу - что он мерзавец.

Когда читают стихи, перебивать можно только в одном случае: если загорелся дом! Других причин я не знаю!

Я не люблю себя во время споров и потому предпочитаю писать.

Дети живут в четвертом измерении, они в своем роде сумасшедшие, ибо твердые и устойчивые явления для них шатки, и зыбки, и текучи.

В детстве я был уверен, что слово «ваятель» иностранное и что в переводе на русский язык оно означает «скульптор».

Не всякий управдом рискнет написать приказ: «О недопущении жильцами загрязнения лестницы кошками».

Повторяю: словесные штампы выработаны с древних времен хитроумным сословием чиновников для той специфической формы обмана, которая и называется втиранием очков. Я никогда не мог понять, почему у одних такой язык называется дубовым, а у других - суконным: ведь этим они оскорбляют и дуб, и сукно.

Помню, как страшно я был возмущен, когда молодые люди, словно сговорившись друг с другом, стали вместо до свиданья говорить почему-то пока.

Я не люблю вещей, мне нисколько не жаль ни украденного комода, ни шкафа, ни лампы, ни зеркала, но я очень люблю себя, хранящегося в этих вещах.

Конечно, мне не очень нравится, когда меня величают одним из старейших писателей нашей страны. Но ничего не поделаешь: я пишу и печатаюсь без малого семьдесят лет. При мне человечество изобрело автомобиль, самолет, электрический свет, радио, телевизор.

Мое здоровье загадочно.

Болезнь входит пудами, а выходит золотниками.

Со мною делается то самое, что со всеми дряхлыми стариками: быстрая утомляемость, мозговая вялость и вдобавок ко всему ослабели ноги. Мои дальние прогулки относятся к тому далекому прошлому, когда мне было 75-85 лет.

Умирать вовсе не так страшно, как думают. Я изучил методику умирания, знаю, что говорят и делают умирающие и что делается после их похорон. В 1970 году Люша будет говорить: это было еще при деде, в квартиру к тому времени вторгнется куча вещей, но, скажем, лампа останется. И появятся некрологи в «Литгазете» и в «Неделе». А в 1975 году вдруг откроют, что я был ничтожный, сильно раздутый писатель (как оно и есть на самом деле) - и меня поставят на полочку.

Esquire, № 35, июль-август 2008 // сканирование - автор блога

Monday, September 15, 2008

Кэтрин Мэнсфилд: "Ну, мой невидимый и неведомый, давай потолкуем" /Katherine Mansfield, diaries

«Я все кашляю, кашляю. Главное для меня в том, чтобы восстановить нормальное дыхание. А он молчит, опустив голову, закрыв лицо руками, как будто это невозможно вынести. "Вот что она со мной делает! Каждый новый приступ кашля действует мне на нервы". Я знаю, что эти чувства непроизвольны. Но, Боже, как они гадки! Если бы хоть на мгновение он мог забыть о себе, стать на мое место, помочь мне. Что за злая участь — быть пленником самого себя!»
(август 1920)

*
"Идет дождь, но воздух ласковый, дымный, теплый. На обвисшие листья падают крупные капли, никнет душистый табак. Шуршание в плюще. Это Уингли из соседнего сада; взобрался на увитую изгородь, спрыгнул. И, опасливо поднимая лапы, навострив уши торчком, в страхе, как бы не захлестнула волна зелени, осторожно перебирается вброд через травяное озеро".

*
"Радикулит. Очень странная вещь. Так внезапно и так больно. Использовать при описании старика. Боль, когда встаешь, медленно, постепенно, с гримасой досады; а ночью, в постели, кажется, что тебя сковали..."

*
"Столько дел, а я ничего не делаю. Жизнь здесь была бы пределом мечтаний, если бы только я действительно писала всякий раз, когда притворялась, будто пишу. Вон сколько рассказов стоят и дожидаются за порогом... На следующий день. Например, сегодня утром. Ничего не хочется писать. Серо, мрачно и скучно. И кажется, все эти рассказы не настоящие и не стоят труда. Не хочу писать, хочу жить. Как это прикажешь понимать? Неизвестно. Однако же вот, пожалуйста".
(отсюда)

последняя запись в моём переводе

Sunday, September 14, 2008

Кундера - о переводчиках-предателях

Увы, наши переводчики нас предают. Они не решаются переводить необычное, что есть в наших текстах – непривычное, оригинальное. Они боятся, что критики обвинят их в плохом переводе. Чтобы защитить себя, они нас опошляют, делают банальными. Вы не можете себе представить, сколько времени и энергии я потратил, редактируя переводы моих книг.

из беседы Милана Кундеры с Ольгой Карлайл (1985)

Saturday, September 13, 2008

Кэтлин Норрис / Kathleen Norris

Жизнь гораздо легче, чем вы думаете:
достоточно лишь принять неприемлемое,
обходиться без необходимого
и выносить невыносимое.
Несмотря на её стоимость, жизнь до сих пор пользуется популярностью.

Кэтлин Норрис (1880-1966), американская писательница

"Life is easier than you'd think;
all that is necessary is to accept the impossible,
do without the indispensable,
and bear the intolerable.
In spite of the cost of living, it's still popular."

(Kathleen Thompson Norris)

Friday, September 12, 2008

Бунин, дневники (1941-1944)

1. 2. 41.
С утра было сумрачно, к десяти разгулялось - солнце и тепло. Груды кремовых курчавых облаков (снизу серых), навалившихся на собачью гору над М. Карло.

6. 3. 41.
День был солнечный и свежий. Нынче такой же. Опять думал, посидев минут пять в саду и слушая какую весенн. птичку, что иного представления о Боге, кроме Толстовского (его посл. лет), не выдумаешь.

9. 3. 41.
Три раза в жизни был я тяжко болен по 2, по 3 года подряд, душевно, умственно и нервно. В молодые годы оттого так плохо и писал. А нищета, а бесприютность почти всю жизнь! А несчастные жизни отца, матери, сестры! Вообще, чего только я не пережил! Революция, война, опять революция, опять война - и все с неслыханными зверствами, несказанными низостями, чудовищной ложью и т. д.! И вот старость - и опять нищета и страшное одиночество - и что впереди!

12.3.41.
Вчера вечером был с Бахр. В городе, в том синема, где не был целых 7 лет с лишком,- после того дня, когда сидел в нем с Г[алиной] и вдруг в темноте вошел Зуров и сказал: "телефон из Стокгольма, Ноб. премия дана вам..."

16. VI. 41.
Презрение первых христиан к жизни, их отвращение от нее, от ее жесткости, грубости, животности. Потом варвары. И уход в пещеры, в крипты, основание монастырей... Будет ли так и в 20, в 21 веке? [...]

24. VI. 41.
Опять весь день думал и чувствовал: да что же это такое - жизнь Г. и M. y нас, их злоба к нам, их вечное затворничество у себя! И вот уже третий год так живут!

2 VII. 41.
Проснулся в 6, оч. плохо себя чувствуя. В. встала еще раньше и ушла - в казарму, очевидно. Заснул до 8 1/2, сладостр. сны.

2. VIII. 41.
Серо, ветер, после полудня дождь от времени до времени. [...]
Вере, с которой вчера дошел до Грасса, после Cannes было плохо. Худеет и стареет ужасно.

28. 8. 41. Четверг.
В Париже выдается литр вина на человека на целую неделю.

Позавчера М. переписала "Балладу". Никто не верит, что я почти всегда все выдумываю - все, все. Обидно! "Баллада" выдумана вся, от слова до слова - и сразу в один час: как-то проснулся в Париже с мыслью, что непременно надо что-нибудь <послать> в "Посл. Н.", должен там; выпил кофе, сел за стол - и вдруг ни с того, ни с сего стал писать, сам не зная, что будет дальше. А рассказ чудесный.

7. XII. 41. Воскр.
[...] Читаю собр. соч. Бодлэра "Мал. поэмы в прозе". Ничтожны, изысканны до Бальмонтовщины, мелодраматичны. [...]

28. XII. 41. Воскресенье.
Каждое утро просыпаюсь с чем-то вроде горькой тоски, конченности (для меня) всего. "Чего еще ждать мне, Господи?" Дни мои на исходе. Если бы знать, что еще хоть 10 лет впереди! Но: какие же будут эти годы? Всяческое бессилие, возможная смерть всех близких, одиночество ужасающее...
На случай внезапной смерти неохотно, вяло привожу в некоторый порядок свои записи, напечатанное в разное время... И все с мыслью: а зачем все это? Буду забыт почти тотчас после смерти.

30. XII. 41.
И вчера и нынче солнце и облака и оч. холодно.

Нынче записал на бумажке: "сжечь". Сжечь меня, когда умру. Как это ни страшно, ни гадко, все лучше, чем гнить в могиле.

Вчера в Cannes свесился - 67-68. И это в одежде, в снизках, в тяжелых башмаках. А прежде в самой легкой одежде - 72-73. Вот что значит "безбойное питание".

7. 2. 42. Суббота.
"Записные книжки" Чехова. В общем, оч. неприятно. Преобладающее: "N. все считали почтенным человеком, а он был сволочь" - все в этом роде.

3. 42.
Сильный насморк, слабость, вялость - как всегда теперь. Тоска и какое-то раскаяние по утрам.

Она [Вера] уже и теперь скелет, старуха страшная.

Полнолуние. Битвы в России.

31.3.41.
Хороший, почти летний день.
Марга и Г. завтра переезжают в Cannes - "на два месяца", говорят. Думаю, что навсегда. Дико, противоестественно наше сожительство. [...]

1.IV.42. Среда.
С утра пухлое небо, к полудню солнце, но слегка затуманенное.
В 11-45 ушла с мелкими вещами Г. Возле лавабо остановилась, положила их, согнувшись, на земле. Тут я отошел от окна. Конец. Почти 16 лет тому назад узнал ее. До чего была не похожа на теперешнюю! Против воли на душе спокойно и тяжело грустно. Как молод был и я тогда.

Как-то ночью, уже в постели, с книгой, в мертвой тишине дома вдруг точно очнулся, с ужасом: какое одиночество! И это последние дни и ночи жизни!

Прочел (перечитал, конечно) второй том "Бр. Карамазовых". Удивительно умен, ловок - и то и дело до крайней глупости неправдоподобная чепуха. В общем скука, не трогает ничуть.

Кончил перечитывать "Дневник" Башкирцевой. Вторая половина книги очень примирила меня с ней. И какая действ. несчастная судьба!

24. 2.
Нездоровится, повышена температура.
Солнечно.
Я был умен и еще умен, талантлив, непостижим чем-то божественным, что есть моя жизнь, своей индивидуальностью, мыслями, чувствами - как же может быть, чтобы это исчезло? Не может быть!

7. I. (1943)
Нынче и вчера читал рассказы Зощенко 37 г. Плохо, однообразно. Только одно выносишь - мысль, до чего мелка и пошла там жизнь. И недаром всегда пишет он столь убогим, полудикарским языком - это язык его несметных героев, той России, которой она стала.

27. I.
Без 1/4 6. Сижу у окна на запад. На горизонте небо зеленое - только что село солнце,- ближе вся часть неба (передо мной) в сплошном облаке, испод которого […] как руно и окрашен оранжево-медным.
Теперь цвет его все краснее, лесная долина к Драгиньяну в фиолетовом пару.

С 8 на 9. V. 44.
Час ночи. Встал из-за стола - осталось дописать неск. строк "Чистого Понед[ельника]". Погасил свет, открыл окно проветрить комнату - ни малейш. движения воздуха; полнолуние, ночь неяркая, вся долина в тончайшем тумане, далеко на горизонте неясный розоватый блеск моря, тишина, мягкая свежесть молодой древесной зелени, кое-где щелкание первых соловьев... Господи, продли мои силы для моей одинокой, бедной жизни в этой красоте и в работе!

22. 7. 44.
Самочувств. весь день лучше.
Перечитал "Смерть Ив. Ильича". Конец невразумителен. Все лживые, кроме самого Ив. Ильича - он слова, литература; все верно насчет него, но живого образа нет.

31. 8. Четв.
Перечитываю Гоголя - том, где "Рим", "Портрет"... Нестерпимое "плетение словес", бесконечные периоды. "Портрет" нечто соверш. мертвое, головное. Начало "Носа" патологически гадко - нос в горячем хлебе! "Рим" - задыхаешься от литературности и напыщенности...
из дневников

Thursday, September 11, 2008

Бунин, дневники (1941)

29. III. 40. Лежу, читаю, порой смотрю в солнечн. окна и думаю,- о том своем я, которое живет и сознает себя уже лет 60- и это я думает, что лет через 5, много 10, его не будет. И не будет оно ничего видеть и думать. Странно!

12. IV. 40.
Переписываю с клочков дневниковые заметки. Многое рву. А зачем кое-что оставляю и переписываю - неизвестно.

Пятница 18. IV. 40.
Нынче то же- вышел в 10, ходил по саду 35 м. Луна высоко (как и предыдущ. месяцы), кучевые белые облака... Как страшно-одиноко живу! И как дико - 3 бабы на плечах! [...]

Что вышло из Г.! Какая тупость, какое бездушие, какая бессм. жизнь!
Вдруг вспомнилось - "бал писателей" в январе 27 года, приревновала к Одоевц[евой]. Как была трогательна, детски прелестна! Возвращались на рассвете, ушла в бальных башмачках одна в свой отельчик...

21. IV. 40.
21/2 ч. Кончил перечитывать 12-й т. Тургенева (изд. Маркса) - "Лит. и жит. восп.", "Критич. речи и статьи" и т. д. Соверш. замечат. человек и писатель. Особенно "Казнь Тропмана", "Человек в серых очках", неск. слов о наружности Пушкина, Лерм[онтова], Кольцова.

Этот апрельск. расцвет деревьев, трав, цветов, вообще эти первые весенние дни - более тонко-прекрасного, чистого, праздничного нет в мире.

30. IV. 40. Вторник.
Серо, холодно, дождь.
И так всегда: спрячешь зонт, калоши - на другой день дождь. Прячу, верно, потому, что перед переменой погоды внутренне волнуюсь и от этого, напр., начинаю уборку. Вчера очистил от замазки окна, содрал с их пазов войлочные ленты - и вот нынче холод и ветер, так сильно дующий в эти пазы, что вечером ходит занавес, который отделяет от моей спальни ее "фонарь" из пяти окон и на ночь задергивается.
Сейчас вспомнил почему-то Майнц (соединенный с Висбаденом, где мы жили с Мережковскими в отеле на Neroberg).- Почему? - непостижима эта жизнь воспоминаний, это "почему-то", "ни с того, ни с сего"! Поехали туда с Верой на трамвае, ходили по городу, заходили в церкви. [...] Потом вдруг вспомнил церковь на rue Daru, гроб...

Не знаю, кого больше ненавижу, как человека - Гоголя или Достоевского.

7. V. 40.
"Человек и его тело - двое... Когда тело желает чего-нибудь, подумай, правда ли Ты желаешь этого. Ибо Ты - Бог... Проникни в себя, чтобы найти в себе Бога... Не принимай своего тела за себя... Не поддавайся беспрестанной тревоге о мелочах, в которой многие проводят большую часть своего времени..."
"Один из тех, которым нет покоя.
От жажды счастья..."
Кажется, похоже на меня, на всю мою жизнь (даже и доныне). [...]

9. VI.
Страшно подумать - 17 лет прошло с тех пор, как мы поселились в Грассе, в этом удивительном поместье Villa Montfleuri, где тогда как раз вскоре расцвели лилии! Думал ли я, что в каком-то Грассе протечет чуть не четверть всей моей жизни! И как я тогда был еще молод! И вот исчезла и эта часть моей жизни - точно ее и не бывало. [...]

28. VII. Воскресенье.
2 часа. Да, живу в раю. До сих пор не могу привыкнуть к таким дням, к такому виду. Нынче особенно великолепный день. Смотрел в окна своего фонаря. Все долины и горы кругом в солнечно-голубой дымке. В сторону Ниццы над горами чудесные грозовые облака. Правее, в сосновом лесу над ними, красота зноя, сухости, сквозящего в вершинах неба. Справа, вдоль нашей каменной лестницы зацветают небольшими розовыми цветами два олеандра с их мелкими острыми листьями. И одиночество, одиночество, как всегда!

29. VII. 40.
А у меня все одно, одно в глубине души: тысячу лет вот так же будут сиять эти дни, а меня не будет. Вот-вот не будет.

30. VII. 40.
Смерть Алексея Ивановича Пушешникова (мужа моей двоюродной сестры Софьи Николаевны Буниной) весной 1885 г. Так помню эти дни, точно в прошлом году были (написаны в "Жизни Арсеньева"). Замечательней всего то, что мне и в голову не приходило, что и я умру. Вернее - м. б., приходило, но все-таки ничуть не касалось меня.

30. X. 40.
Вера ездила в Cannes к обедне (в страшный дождь) - ее рождение. Жалко ее, больную, слабую, нервную, утешающуюся чем Бог даст,- жалко нестерпимо.

11. XI.40.
"Генриха" перечитал, кое-что черкая и вставляя, нынче утром. Кажется, так удалось, что побегал в волнении по площадке перед домом, когда кончил. Одно осталось - помоги и спаси, Господи.

18. XII. 40. Среда.
Вчера опять солнечно, тихо, свежо. Нынче тоже. И от этого, как часто, еще грустней. Страшное одиночество.

из дневников

Wednesday, September 10, 2008

Бунин, дневники (1923-1936)

7/20 Авг. 23 г.
Опять купался в Bocca. Перед вечером перед домом, по саду спокойный, недвижный, чуть розоватый свет. И запах гари. Август, август, любимое мое.
Gefuhl ist alles - чувство все. Гете.
Действительность - что такое действительность? Только то, что я чувствую. Остальное - вздор.

Лаоцзы, написавший Тао-те-кин, родился с седыми волосами, старцем. Страшная гениальная легенда!

9 Сент. н. с. 24 г.
[...] Ах, если бы перестать странствовать с квартиры на квартиру! Когда всю жизнь ведешь так, как я, особенно чувствуешь эту жизнь, это земн[ое] существование как временное пребывание на какой-то узловой станции! [...]

17. XI. 33. Воскресенье.
Coitus - восторг чего? Самозарождения? Напряжения жизни? Убийства смерти?

18. IX. 33. Понедельник.
Читаю "М[ертвые] Души". Нельзя читать серьезно - оч[ень] талантл[ивый] шарж и только. А чего только не наплели! "Гениальн. изображение пошлости..." И чего только сам не вообразил! "Горьким словом моим посмеются..." России почти не видал, от этого местами нелепое соед[инение] Малороссии и Великороссии.

20. X. 9 ч. утра.
Вчера и нынче невольное думанье и стремление не думать. Все-таки ожидание, иногда чувство несмелой надежды - и тотчас удивление: нет, этого не м. б.! Главное - предвкушение обиды, горечи. И правда непонятно! За всю жизнь ни одного события, успеха (а сколько у других, у какого-нибудь Шаляпина, напр!) Только один раз - Академия. И как неожиданно! А их ждешь...

1934
<б. д.>
Летом в Грассе со мной случился у калитки "Бельведера" совершенно неожиданный внезапный обморок (первый раз в жизни): ездил с Зайцевым187 к художнику Стеллецкому, очень устал за день, ничего не ел с утра до вечера и вот, возвратясь в Грасс из Канн в автокаре и поднявшись на гору к этой калитке, вдруг исчез, совершенно не заметив этого,- исчез весь в мгновение ока - меня вдруг не стало - настолько вдруг и молниеносно, что я даже не поймал этой секунды. Потом так же вдруг увидел и понял, что лежу в кабинете на диване, грудь облита водой, которую мне бесчувственному давали пить... Внезапная смерть, вероятно, то же самое.

Вчера был у Веры Маан (доктор). Ужасные мысли о ней. Если буду жив, вдруг могу остаться совсем один в мире.

23. IV. 36.
Заснул вчера около двух часов ночи, нынче проснулся около 8. Живу не по годам. Надо опомниться. Иначе год, два - и старость.
из дневников

Tuesday, September 09, 2008

И.А. Бунин, из дневников (1921-1922)

2/15 Апр.
"Молодой человек! Если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких нравственных потрясений..."
("Кап. Дочка") [...]

6/19. VI. 21. Париж.
А ведь я видел ее [Чайковскую] три-четыре раза за всю жизнь, и она была мне всегда неприятна. Как действует на меня смерть! А тут еще и у нас в доме кто-то умер (против Карташевых). И вот уже весь дом изменился для меня, проникся чем-то особенным, темным.

8/21. VI. 21. Париж.
И всему конец! И все это было ведь и моя жизнь! И вот ничего, и даже посл. родных никогда не увидишь! А собственно я и не заметил как следует, как погибла моя жизнь... Впрочем, в этом-то и милость Божия...

9/22 Авг.
Были с Верой в Майнце. Есть очаров[ательные] улицы. Четыре церкви (католич.) - в двух из них натолкнулись на покойников. Двери открыты - входи кто хочешь и когда хочешь. И ни души. В последней церкви посидели. Тишина такая, что вздохнешь поглубже - отзывается во всем верху. Сзади, справа вечернее солнце в окна. И гроб, покрытый черным сукном. Кто в нем, тот, кого я вовеки не видел и не увижу?

<26.viii.>
Вечером в лесу. Готические просеки. Вдали поют дети - растут в почтении к красоте и законам мира. Листва в лесу цвета гречневой шелухи.
В России едят грязь, нечистоты, топят голодных детей в речках. И опять литераторы в роли кормителей! Эти прокормят! "Горький при смерти" - как всегда, конечно.

27 Окт.- 9 Ноября 1921 г.
...сделать что-то новое, давным-давно желанное, и ни на что не хватает смелости, что ли, умения, силы (а м. б., и законных художеств. оснований?) - начать книгу, о которой мечтал Флобер, "Книгу ни о чем", без всякой внешней связи где бы излить свою душу, рассказать свою жизнь, то, что довелось видеть в этом мире, чувствовать, думать, любить, ненавидеть. Дни все чудесные, солнечные, хотя уже оч. холодные, куда-то зовущие, а все сижу безвыходно дома.

...Нынче неожиданно начал "Косцов", хотя, пописав, после обеда, вдруг опять потух, опять показалось, что и это ничтожно, слабо, что не скажешь того, что чувствуешь, и выйдет патока, да еще не в меру интимная, что уже спета моя песенка.

28 ноября.
В тысячный раз пришло в голову: да, да, все это только комедия - большевицкие деяния. Ни разу за все четыре года не потрудились даже видимости сделать серьезности - все с такой цинической топорностью, которая совершенно неправдоподобна [...]

4/17
Поздно засыпаю,- оч. волнуюсь, что не пишу, что, может, кончено мое писание, и от мыслей о своей промелькнувшей жизни.

8/21 Января. 1922
Люди спасаются только слабостью своих способностей,- слабостью воображения, недуманием, недодумыванием.

9/22 Января.
"Я как-то физически чувствую людей" (Толстой). Я всё физически чувствую. Я настоящего художественного естества. Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду - и как остро, Боже мой, до чего остро, даже больно!

В газетах все та же грязь, мерзость, лукавство политиков, общая ложь, наглость, обманы, все те же вести о большевицком воровстве, хищничестве, подлости, цинизме... "Цинизм, доходящий до грации", пишут своим гнусным жаргоном газеты. Царица Небесная! Как я устал!

16/29 января.
...письмо от Горького: "В Россию, верно, не вернусь, переселяюсь в горные селения... Советский минотавр стал нынче мирным быком..." Какой мерзавец - ни шагу без цели! Все это, конечно, чтобы пошла весть о его болезни, чтобы парализовать негодование (увы, немногих!) за его работу с большевиками и чтобы пустить слух, что советская власть "эволюционирует".

22 ян./4 февраля.
М-ль Мустангетт похожа на 20-летнюю, а ей, говорят, около 50. Верх совершенства по изяществу и ловкости.

Так во всем - Америка затопляет старый свет. Новая цивилизация, плебейская идет. [...]

1/14 февраля.
Все едут в Берлин, падают духом, сдаются, разлагаются. Большевики этого ждали... Изумительные люди! Буквально во всем ставка на человеческую низость! Неужели "новая прекрасная жизнь" вся будет заключаться только в подлости и утробе? Да, к этому идет. Истинно мы лишние.

19 марта.
Погода опять чудесная, все то же за окном серое, чуть сиреневое, без единого облака небо (что-то вроде нашего севастопольского) и каменный красивый беспорядок домов.

20 Сент./3 Окт. 22 г. Шато Нуарэ, Амбуаз.
[...] В Берлине опять неистовство перед "Художественным Театром". И началось это неистовство еще в прошлом столетии. Вся Россия провалилась с тех пор в тартарары - нам и горюшка мало, мы все те же восторженные кретины, все те же бешеные ценители искусства. А и театр-то, в сущности, с большой дозой пошлости, каким он и всегда был. И опять "На дне" и "Вишневый сад". И никому-то даже и в голову не приходит, что этот "Сад" самое плохое произведение Чехова, олеография, а "На дне" - верх стоеросовой примитивности, произведение семинариста или самоучки, и что вообще играть теперь Горького, если бы даже был и семи пядей во лбу, верх бесстыдства. Ну, актеры уж известная сволочь в полит[ическом] смысле. А как не стыдно публике? "Рулю"?

Читаю Блока - какой утомительный, нудный, однообразный вздор, пошлый своей высокопарностью и какой-то кощунственный. [...] Да, таинственность, все какие-то "намеки темные на то, чего не ведает никто" - таинственность жулика или сумасшедшего. Пробивается же через все это мычанье нечто, в конце концов, оч. незамысловатое.

9/22 окт.
[...] В газетах пишут: "От холода и голода в России- паралич воли, вялость, уныние, навязчивые идеи, навязчивый страх умереть с голоду, быть убитым, ограбленным, распад высших чувств, животный эгоизм, мания запасаться, прятать и т. д."

Тот, кто называется "поэт", должен быть чувствуем, как человек редкий по уму, вкусу, стремлениям и т. д. Только в этом случае я могу слушать его интимное, любовное и проч. На что же мне нужны излияния души дурака, плебея, лакея, даже физически представляющегося мне противным? Вообще раз писатель сделал так, что потерял мое уважение, что я ему не верю - он пропал для меня. И это делают иногда две-три строки. [...]

10/23 окт. 22 г.
День моего рождения. 52. И уже не особенно сильно чувствую ужас этого. Стал привыкать, притупился.

из дневников

Monday, September 08, 2008

Бунин, из дневников (1916-1917)

25 марта.
Облачный день, на черно-жирных буграх остатки талого снега - что-то траурное. Опять видели возле попа мужика, утопившего лошадь и розвальни в колдобине, полной воды и снега. Лошадь серая, лежит на животе, вытянув передние ноги и карабкается ими, а мужик бьет ее кнутовищем по голове, из которой смотрят человеческие глаза.

30 марта.
Роман Григорьевой в "Совр. мире". Ее героиня, "легкая, воздушная", "затесалась в толпу...". Кончена русская литература!

2 апреля.
Фельетон Сологуба: "Преображение жизни". Надо преображать жизнь, и делать это должны поэты. А так как Сологуб тоже причисляет себя к поэтам, то и он преображает, пиша. А писал он всегда о гнусностях, о гадких мальчиках, о вожделении к ним. Ах, сукины дети, преобразители.

26. VI. 16.
Гнало ветром дождь. Сейчас - 7 часов вечера - стихло. Все мокро, очень густо-зелен сад. За ним, на пыльной туче, бледная фиолетово-зеленая радуга. Хрипел гром. <....>

27 октября 1916 г.
Прочел (перечел) "Дневник Башкирцевой". <...> Все говорит о своей удивительной красоте, а на портрете при этой книжке совсем нехороша. Противное и дурацкое впечатление производит ее надменно-вызывающий, холодно-царственный вид. Вспоминаю ее брата, в Полтаве, на террасе городского сада. Наглое и мрачное животное, в башке что-то варварски-римское. Снова думаю, что слава Б. (основанная ведь больше всего на этом дневнике) непомерно раздута. Снова очень неприятный осадок от этого дневника. Письма ее к Мопассану задирчивы, притязательны, неуверенны, несмотря на все ее самомнение, сбиваются из тона в тон, путаются и в конце концов пустяковы. Дневник просто скучен. Французская манера писать, книжно умствовать; и все - наряды, выезды, усиленное напоминание, что были такие-то и такие-то депутаты, графы и маркизы, самовосхваление и снова банальные мудрствования. <...>

Мой почерк истинное наказание для меня. Как тяжко и безобразно ковыляю я пером. И всегда так было - лишь иногда немного иначе, легче.
Душевная и умственная тупость, слабость, литературное бесплодие все продолжается. Уж как давно я великий мученик, нечто вроде человека, сходящего с ума от импотенции. Смертельно устал,- опять-таки уж очень давно,- и все не сдаюсь.

4 декабря 16 г.
Четыре с половиной часа. Зажег лампу. За окнами все дивно посинело. Точно вставлены какие-то сказочные зелено-синие стекла.

11 июня 17 г.
Все последние дни чувство молодости, поэтическое томление о какой-то южной дали (как всегда в хорошую погоду), о какой-то встрече...

1 августа 1917
Первые признаки осени - яркость голубого неба и белизна облаков, когда шел среди деревьев под Колонтаевкой, по той дороге, где всегда сыро.

2 августа. Перечитывал Мопассана. Многое воспринимаю по-новому, сверху вниз. Прочитал рассказов пять - все сущие пустяки, не оставляют никакого впечатления, ловко и даже неприятно щеголевато-литературно сделанные.

3 августа. Снова прекрасный день, ветер все с востока, приятно прохладный в тени. На солнце зной. Дальние местности в зеленовато-голубом тумане, сухом, тончайшем.

Продолжаю Мопассана. Места есть превосходные. Он единственный, посмевший без конца говорить, что жизнь человеческая вся под властью жажды женщины.

Ни единого облачка, но горизонты не прозрачные, всюду ровные, сероватые.

4 августа. Если человек не потерял способности ждать счастья - он счастлив. Это и есть счастье.

18 августа. Так больно, так обострены все чувства, так остры все мысли и воспоминания! А как тупы мы обычно! Как спокойны! И неужели нужна эта боль, чтобы мы ценили жизнь?

22 августа.
Перечитал "Жестокие рассказы" Вилье де Лиль Адана. Дурак и плебей Брюсов восхищается. Рассказы - лубочная фантастика, изысканность, красивость, жестокость и т. д.- смесь Э. По и Уайльда, стыдно читать.

9. /22. VIII.
"Я вам раньше предупреждаю" - слышу на улице. Да, и язык уже давно сломался, и у мужиков, и у рабочих.

из дневников

Friday, September 05, 2008

А сейчас и злости нет. Бессилие только.

Вчера, на ночной прогулке, у нас на глазах убили крысу. Вернее, крысёнка-подростка. Шла компания - двое молодых ребят, две девчонки. Крысёныш выбежал на дорогу, девицы завижжали, парни стали азартно гоняться за ним и пинать ногами. Всё было кончено очень быстро, а мы были слишком далеко, чтобы успеть вмешаться.
Очень скверно на душе, до сих пор. Я понимаю, что такое крыса и почему соседство с ними не всегда радует, о да. Я не понимаю другого - вот этой чистой, незамутнённой радости от процесса. Я не в состоянии представить, как себя ощущает человек - пусть он всего лишь молодой балбес, возможно, не совсем трезвый - способный весело хихикать, зная, что вот прямо сейчас у него под ногой ломаются кости, что ей, этой крысе, в этот момент не просто больно, а очень больно. Вот этой радости - не понимаю.

...Когда мы привезли на операцию ту ворону и зашёл у нас с врачом разговор о кроухантерах, Линдал мрачно пообещал при случае засунуть такому вот его же винтовку... куда-нибудь. И замечательный, добрейший Илья Вячеславович, не переставая ковырять в вороне скальпелем, тихо ответил: да, мол, конечно, можно засунуть винтовку одному кроухантеру. Можно и не одному, если задаться целью. А вот как сделать так, чтобы такая штука не происходила вообще, чтобы самого явления не возникало, и не было бы необходимости ничего никому никуда совать - вот вопрос... И пока на него нет ответа, бесполезно разбираться с отдельно взятым бедолагой.

Я тогда зло ответила в том духе, что, для того, чтоб так не происходило, нам понадобилось бы какое-то совсем другое человечество. А сейчас и злости нет. Бессилие только.
(отсюда)

Thursday, September 04, 2008

И.С.Тургенев. Стихотворения в прозе. Собака

Нас двое в комнате: собака моя и я. На дворе воет страшная, неистовая буря.
Собака сидит передо мною — и смотрит мне прямо в глаза.
И я тоже гляжу ей в глаза.
Она словно хочет сказать мне что-то. Она немая, она без слов, она сама себя не понимает —но я ее понимаю.
Я понимаю, что в это мгновенье и в ней и во мне живет одно и то же чувство, что между нами нет никакой разницы. Мы торжественны; в каждом из нас горит и светится тот же трепетный огонек.
Смерть налетит, махнет на него своим холодным широким крылом...
И конец!
Кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек?
Нет! это не животное и не человек меняются взглядами...
Это две пары одинаковых глаз устремлены друг на друга.
И в каждой из этих пар, в животном и в человеке — одна и та же жизнь жмется пугливо к другой.

Февраль, 1878

Wednesday, September 03, 2008

Сэмюэл Беккет. "Моллой"

Он уже старик, и больно видеть его, одинокого, после стольких лет, стольких дней и ночей, бездумно принесенных в жертву этому ненасытному шепоту, возникающему вместе с рождением и даже раньше его: Что делать? что делать? - то звучащему как шорох, то и вовсе как вопрос официанта: Что прикажете? - но чаще переходящему в вопль.

Восстанавливать тишину - привилегия окружающих нас предметов.

...лично я не понимаю, как может исчезнуть из памяти то, что не испытал, хотя с этим сталкиваешься постоянно.

Я был не в духе, не в своей тарелке. Она глубокая, моя тарелка, как глубокая канава, и я не часто ее покидаю. Поэтому и упоминаю особо.

Я совершенно не привык, чтобы у меня что-то спрашивали, и поэтому, когда у меня что-то спрашивают, мне требуется время осознать, что же именно. А осознав, я сразу же делаю ошибку. Вместо того, чтобы спокойно обдумать услышанное, услышанное отчетливо, а слышу я отменно, несмотря на свои годы, я безрассудно спешу ответить и отвечаю что попало, боясь, вероятно, чтобы мое молчание не довело собеседника до бешенства. Я боюсь, боюсь всю жизнь, боюсь ударов. Брань, оскорбления, к ним я привык, но к ударам нет. Странно. Мне причиняют боль даже плевки.

Но время от времени. Время от времени. Какой нежностью напоены эти слова, какой жестокостью.
Сэмюэл Беккет. Моллой

Monday, September 01, 2008

Бунин, дневники (1912-1916)

27 мая. 12 ч.
...Возле песков встретили отца этого Ваньки. Шея клетчатая, пробковая. Рот - спеченная дыра, ноздри тоже, в углах глаз белый гной. Лысый.

Все последние дни цвели яблони и сирень. Из зала через гостиную в окне моей комнаты - ярко-темная зелень, ниже как бы зимний вид - белизна яблонь, еще ниже купы цветущей сирени.

7 июня 12 г.
К Андрею Сенину приблудилась собака. "Пожила, пожила, вижу - без надобности, брехать не брешет, ну, я ее и удавил".

16 июня 12 г.
За Малиновым - моря ржей, очаровательная дорога среди них. Лужки, вроде бутырских. Мелкие цветы, беленькие и желтые. Одинокий грач. Молодые грачи на косогоре, их крики. Пение мошкары, жаворонков - и тишина, тишина...
Потом большая дорога - и пение косцов в лесу: "На родимую сторонушку..." В лесу усадьба, полумужицкая. Запах елей, цветы, глушь.

Вечер, половина одиннадцатого. Гроза, ливень, буря. Слепит белой молнией, сполохом с зеленоватым оттенком,- в общем остается впечатление жести и лиловатого. Туча с запада. А за садом полный оранжевый месяц (очень низкий) за мотающимися ветвями сада. Небо возле него чисто. Выше красивые облака, точно из размазанных и засохших чернил.
Сейчас опять глядел в окно: месяц прозрачный и все-таки нежный, молния ослепляет белым, в последний миг оставляя в глазах лиловое.

23 июня.
Изба крохотная, и мерзость в ней неописуемая - на лавке разбитые, гнилые лапти и заношенные до черноты, залубеневшие онучи, на полу мелкая гниющая солома, зола, на окне позеленевший самоварчик...

24 июня.
...она лежит среди избы на соломе - вся черная, глаза огненные - рожает. Четыре дня рожала - и ни души кругом! Вот это "рождение человека"!

А я всего раз сытый был - когда на сальнях, на бойнях под Ельцом жил.

7 июля 12 г. Клеевка, Себежский уезд.
Хозяева пьют чай, их мальчишка конфоркой от самовара об стену - и с радостно-жуткой улыбкой к уху ее: она гудит и щекочет.

12 августа 12 г., Клеевка.
Девятого ходили перед вечером, после дождя, в лес. Бор от дождя стал лохматый, мох на соснах разбух, местами висит, как волосы, местами бледно-зеленый, местами коралловый. К верхушкам сосны краснеют стволами,- точно озаренные предвечерним солнцем (которого на самом деле нет). Молодые сосенки прелестного болотно-зеленого цвета, а самые маленькие - точно паникадила в кисее с блестками (капли дождя). Бронзовые, спаленные солнцем веточки на земле. Калина. Фиолетовый вереск. Черная ольха. Туманно-синие ягоды на можжевельнике.

26 июля 1913 г., дача Ковалевского (под Одессой).
Каждое лето - жестокая измена. Сколько надежд, планов! И не успел оглянуться - уже прошло! И сколько их мне осталось, этих лет? Содрогаешься, как мало. Как недавно было, напр., то, что было семь лет тому назад! А там еще семь, ну 14 - и конец! Но человек не может этому верить.

4.1.13(14).
Лень писать, вялость - и беспокойство, что ничего не делаю.

19.VI. 1914.
На корме грязь, вонь, мужики весь день пьют. Какой-то оборванный мальчишка бесстрастно поет:
Запала мысль злодейская:
Впотьмах нашел топор...
Приземистый, пузатый монах в грязном парусиновом подряснике, желтоволосый, с огненно-рыжей бородой, похожий на Сократа, на каждой пристани покупает ржавые таранки, с золотисто-коричневой пылью в дырах выгнивших глаз.

28. VII. 1914. Дача Ковалевского, под Одессой.
Половина двенадцатого, солнечный и ветреный день. Сильный, шелковистый, то затихающий, то буйно возрастающий шум сада вокруг дома, тень и блеск листвы в деревьях, волнение зелени, мотанье туда и сюда мягко гнущихся ветвей акаций, движущийся по подоконнику солнечный свет, то яркий, то смешанный с темными пятнами. Когда ветер усиливается, он раскрывает зелень, и от этого раскрывается и тень на меловом потолке комнаты - потолок, светлея, становится почти фиолетовый. Потом опять стихает, опять ветер уходит куда-то далеко, шум его замирает где-то в глубине сада, над морем...

Нынче часа в 4 Ново-Девичий монастырь. Иней. К закату деревья на золотой эмали. Очень странны при дневном свете рассеянные над могилами красные точки огоньков, неугасимых лампад.

7 января. 1915.
Поздно встал. Читаю корректуру. Серый день. Все вспоминаются монастыри - сложное и неприятное, болезненное впечатление.

9 января 15 г.
Кончил читать Азбуку Толстого. Восхитительно. <...>

11 июля 15 г.
Погода прекрасная. Вообще лето удивительное. Собрать бы все людские жестокости из всей истории.

21 августа.
Время так летит, что ужас берет. 14-19 писал рассказ "Господин из Сан-Франциско". Плакал, пиша конец. Но вообще душа тупа. И не нравится. Не чувствую поэзии деревни, редко только.

"...Да ему что ж, хоть и убьют, у него детей нету". К смерти вообще совершенно тупое отношение.

23.II.16.
...дневник - одна из самых прекрасных литературных форм. Думаю, что в недалеком будущем эта форма вытеснит все прочие.

17.III.16.
Пушкин молодым писателям нравственно вреден. Его легкое отношение к жизни безбожно.

22 марта.
Все эти защитники народа, о котором они понятия не имеют, о котором слова не дают сказать. А это идиотское деление народа на две части: в одной хищники, грабители, опричники, холопы, царские слуги, правительство и городовые, люди без всякой чести и совести, а в другой - подлинный народ, мужики, "чистые, святые, богоносцы, труженики и молчальники". Хвостов, Горемыкин, городовой - это не народ. Почему? А все эти начальники станций, телеграфисты, купцы, которые сейчас так безбожно грабят и разбойничают, что же это - тоже не народ? Народ-то - это одни мужики? Нет. Народ сам создает правительство, и нечего все валить на самодержавие. Очевидно, это и есть самая лучшая форма правления для русского народа, недаром же она продержалась триста лет! Ведь вот газеты! До какой степени они изолгались перед русским обществом. И все это делает русская интеллигенция. А попробуйте что-нибудь сказать о недостатках ее! Как? Интеллигенция, которая вынесла на своих плечах то-то и то-то, и т. д. О каком же здесь можно думать исправлении недостатков, о какой правде писать, когда всюду ложь! Нет, вот бы кому рты разорвать!

Каждый живет только для себя.

из дневников

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...