Friday, October 30, 2009

все теперь возвращается, кроме брюшного тифа и белой гвардии / Venedikt Erofeev, notebooks 3

*
Неисправимейший балбес Блок. Из дневников 18-го г.: «Чувство неблагополучия – музыкальное чувство».

В самом деле балбес: «Россия заразила уже человечество своим здоровьем» (и это в дневнике 20 фев. 1918).

*
Все сделать как-нибудь через попу.

...и в XIX веке. Когда хоронили Мих. Розенгейма: 40 артиллерийских салютов. Когда Пушкина – разрешили только Вяземским в ночь сопровождать тело.

*
В письме к Ахматовой Николай Гумилев: «Мне кажется, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби». (1912 г.)

*
«Окно в Европу было открыто Петром в 1703 г. и 214 лет не закрывалось».

*
Говорят, что есть такая заветная черта, через которую мы, русские, никогда не переступим. Интересно, что же это за заветная черта. Если черта бедности – то… и т.д.

*
Мой сосед Эдик тоже сочиняет:
«Наша русская мгла
Смогла
То, что западный смог
Не смог».

*
Отчасти – да. Но весь я не свихнусь.

*
Так чего же ты, после этого, от нас еще хочешь, самородок?

*
Какое качество вы прежде всего цените в людях? – незадачливость. Ваше любимое занятие? – физзарядка.

*
Вот так и живу. Докучаю Богу, людям и животным тварям.

*
О русской нации лучше: не загадочность, а заколдованность в самом худшем из смыслов этого слова, т.е. приплюснутость, т.е. полузадушенность, т.е. недоношенность плюс недорезанность (измордованность).

*
За отравой стоим. Стоит усатый Сальери за прилавком, а к нему в очередь 25 Моцартов.

*
Вот бегает кровавый мальчик…

*
Англичанин Морис Бэринг, побывавший в России в начале XX в., пишет: простой русский считает «ненормальным, неумным человека, не верящего в Бога».

*
Почему молчишь целых пять лет? – спрашивают. Отвечаю, как прежде графья отвечали: «Не могу не молчать!»

*
Я хорошею, как сёла Казахстана.

*
А вы-то говорите о Боге так, как Эдуард Хиль поет о Тынде.

*
Не то что небожителем я был, а просто нездешним.

*
Им-то это не трагично, а мне очень даже. «И все засмеялись, а Веня заплакал».

*
Свято место пусто не бывает, но ведь и отхожее тоже.

*
Да ведь мы ничего, по существу, не делаем. Мы передаем каждый день сигналы точного времени.

*
Странно видеть такое начало. Будто видишь с «Ы» начинающееся слово.

*
А все это доброе, что они делают, – это все продиктовала им корысть, чтоб избежать житейского волненья.

*
Если и приходят мысли, то щуплые, неказистые и плюгавые.

*
Жалуются на исчезновение товаров и пр. «Сколько всего пропало!»
Ср. прежде… 30 лет назад. «Сколько всех пропало».

*
Со мной в этом году все случается такое, что у нормальных людей бывает только в високосные годы.

*
Северянин. Одна из самых нескучных и симпатичных форм разгильдяйства.

*
17 век: «а он говорил хульные и непригожие слова».

*
Отличие Ольги Седаковой от многих. У тех в голосе: все знаю! У этой в голосе ничегонезнание в самом высоком смысле слова. Вытаращенные глаза в каждой реплике.

*
«Юродство без душеспасения
И шутовство без остроты». (Тютчев)

*
Дебют Веры Инбер. В Париже выходит 1-й сборник стихов «Печальное вино». Хвалит сам Блок. (1912 г.)

*
Серб Александр, на мой вопрос – много ли он смеялся при переводе [поэмы «Москва – Петушки»], ответил: я больше плакал.

*
В Ленинграде, на прогулке: Сколько языков ты знаешь? – Два. Русский устный и русский письменный.

*
От рук твоих пахнет ногами, но это ничего.

*
Фридрих Энгельс почти на столетие опередил Гитлера: «Кровавой местью отплатит славянским варварам всеобщая война, которая вспыхнет, рассеет этот славянский зондербунд и сотрет с лица земли даже имя этих упрямых наций».

*
У нас в паспортах так и записано. У меня: «Недоносок», а у нее: «Пеннорожденная».

*
Душа, захламленная дребеденью.

*
В «Современнике», где были помещены рассказы Ник. Ник. Толстого, старшего братца Льва, так и написано рецензентом Некрасовым: «Рука Николая Толстого тверже владеет пером (языком), чем рука его брата».

*
Юз Алешковский: Нельзя облегчать отчаяние алкоголем. Страдания должны быть чисты…

*
Кто твой самый любимый певец? – Демьян Бедный, певец пролетарской революции.

*
А вы, друзья, как ни садитесь,
Все в диссиденты не годитесь.

*
Пенная Цветаева и степенная Ахматова.

*
Кто хочет, тот допьется.

*
Евангелие для меня всегда было средством не прийти к чему-нибудь, а предостеречься ото всего, кроме него.

*
И еще угораздило родиться в стране, наименее любимой небесами.

*
В апреле, в больнице: один интеллигентик-шизофреник спрашивает ни с того ни с сего: «Вениамин Васильевич, а трудно быть Богом?» – «Скверно, хлопотно. А я–то тут при чем?» – «Как же! Вы для многих в России – кумир».

*
Бертран Рассел, побывав в России в 20 г., обратил, во-первых, внимание на ненавистнический догматизм в большевистских взглядах: «это сулит миру века беспросветной тьмы и бесполезного насилия». (Рассел, «Практика и теория большевизма», 1920 г.)

*
К маленькой плачущей еврейской девочке надо обращаться так: «Ну, ты чего, Ревекка?»

*
меня не лелеять надо, меня надо тютюшкать.

*
А вечером росистым
Даем отпор расистам.

*
Кто в тереме живет? Я, Венька-вахтер, на язык востер.

*
А я между тем начал спуск, вошел в плотные слои атмосферы и прекратил свое существование.

*
А сырники со сметаною я очень люблю. Больше, чем отчизну.

*
А будешь ли ты от грусти меня врачевать?

*
Прекрасно у Тургенева: «Русский человек тем прежде всего и хорош, что он сам о себе предурного мнения».

*
Какой-то мелкий диссидент-художник сказал: «Какая огромная страна Россия, и несчастий навалено на нее по размеру. Видно, такой ее жребий в мире – не жить самой и мешать другим».

*
Спустя столько лет – опять Анатоль Франс. Почему-то весь этот олимпический комплекс: невозмутимость, легкое и высокомерное сочувствие, ирония, красивость, etc. – все называлось «мудростью». Скверно.

*
Заставить трудиться свое воображение. Например, если б ты был введен в семейство Ульяновых, какие книги ты утащил бы из библиотеки семьи Ульяновых.

*
Это не музыка, это причитание по всему, что умерло.

*
Почти всё почти благословляю.

*
Фаддей Булгарин, единственный из русских литераторов кавалер Ордена Почетного Легиона.

*
Вот еще разница между ними и мною: они говорят мало, чтобы не молчать, я мало говорю, чтобы не говорить много.

*
Это о блядях или не о блядях? У Дидро: «Самый счастливый человек тот, кто дает счастье наибольшему количеству людей».

*
А. Н. Толстой о своем великом однофамильце: он, мол, пишет блестяще, когда пишет о том, что он видит. «Но когда он пишет об отвлеченных вещах, он не видит, а думает. И если б он думал так, как думает товарищ Сталин, то, наверное, он не затруднялся бы во фразах».

*
О нынешнем режиме. В погребе ихнем темно, в кухне темно, дверь ни одна не скрипит. Итак, глазки скорее сомкни.

*
Лучшее, что я прочел в этом году – маленький рассказик И. Во «Коротенький отпуск мистера Лавдэя».

*
А вот еще коктейль: «Божья роса».

*
Идешь направо – дурь находит, Налево – Брежнев говорит.

*
Надя Крупская любила говорить: «Я не спец по стихам».

*
Если архитектура застывшая музыка, то Дмитрий Шостакович сажает на Дворец Съездов химеры Нотр-Дама.

*
А. Н. Толстой в 1937 г.: «Мы поднимаемся все выше и выше к вершине человеческого счастья».

*
А. Н. Толстой в 1938 г.: «Кто старое помянет – тому глаз вон. Глаз вон вредителям, тайным врагам, срывающим нашу работу, – это уже сделано, глаз у них вон».

*
Из БСЭ, 1940 г.: «понятие буржуазного права. В советском социалистическом уголовном праве термин „политическое преступление“ не употребляется» (статья «Политическое преступление»).

*
«Трагедия Анны Карениной сегодня уже пустое место, потому что колесо паровоза, под которое легла голова Карениной, для современной женщины не может разрешить противоречия любовной страсти и общественного порицания». (А. Н. Толстой)

*
Мысли, если и являются, не найдя за что зацепиться, соскальзывают туда, откуда пришли, не потревожив головы и не вспугнув душу.

*
А. Н. Толстой в апреле 1938 г.: «Наш советский строй – единственная надежда в глухом мире отчаяния, в котором живут миллионы людей, не желающих в рабских цепях идти за окровавленной колесницей зверского капитала».

*
Моя профессия – тужить и кручиниться. Все дни должны быть черными. Ни одного нечерного дня.

*
Из циркуляра министра просвещения (XIX в.): «Для спасения благомыслящих не щадите негодяев».

*
Россия ничему не радуется, да и печали, в сущности, нет ни в ком. Она скорее в ожидании какой-то, пока еще неотчетливо какой, но грандиозной скверны, скорее всего, возвращения к прежним паскудствам. Россия – самая беззащитная из всех держав мира, беззащитнее Мальты и Сан-Марино. Можно позавидовать Великому герцогу Люксембургскому Жану, но завидовать Мишелю Горбачеву никому не придет в голову.

*
Мне-то, собственно, что? Одной ногой я уже в гробу, а другой – в могиле.

*
Мне нравятся и те, и другие, обе половины нашего общества поэтичны. Одни «бегут, и блещут, и гласят», другие, подрагивая и скрипя, идут привычной линией.

*
Справились с разрухой, тифом, левым и правым уклонизмом, с белой гвардией, поволжским голодом, с символизмом и акмеизмом в литературе, с абстракционизмом в живописи, с авангардизмом в музыке, даже с православием, даже с нацизмом (но тут не их заслуга и т.д.)… Но все теперь возвращается, кроме брюшного тифа и белой гвардии. Так что борьба с алкоголизмом у них не пройдет… Введение этого закона – причудливая форма пусть не лагерности, но, как говорили в суворовские времена, «гауптической вахты». И, конечно же, это очередное испытание русских на их хроническую готовность к лишениям, на верность, подлость и бессловесность.

Венедикт Ерофеев «Бесполезное ископаемое» (из записных книжек)

Tuesday, October 27, 2009

все равно пригвожденность, ко кресту ли, к трактирной ли стойке…/Venedikt Erofeev, notebooks 2

*
О степенях взволнованности: у Ахматовой перчатку с левой руки надевают на правую руку. У Самуила Маршака те же перчатки уже надевают вместо валенок.

*
Смрадные и грешные отверстия ниже пупа

*
Вот чем (арифметически) измерять моральную ценность индивида: длительностью реакции на эквивалентное ранение.

*
Розанов: «Душа человеческая по природе своей язычница, которой, чтоб воспитаться христианкою, нужно пройти через тесные врата бесчисленных отречений».

*
В «Правде» 37 г. статья «Колхозное спасибо Ежову».

*
Советская власть стала взрослеть тоже на 37-м году.

*
Лишить нашу Родину-мать ее материнских прав.

*
У меня нет адресов, у меня только явки.

*
Народные заговоры и средства: 1. От зубной боли. Стиснув во рту корень лесной земляники, задушить двумя пальцами крота.

*
и преуспела на поприще бессловесности

*
«Делая букет, надо в душе поговорить с цветком» (5-е правило из «50–ти заповедей икебаны»).

*
Музыка хороша в высшей мере и не исполнена, а приведена в исполнение.

*
Может обойтись без всех тот, кто в себя погружен.

*
«Только питьё держит в равновесии тело и душу». (Г. Белль)

*
«Перед великим умом я склоняю голову, – сказал пошляк Гете. – Перед великим сердцем – колени».

*
Это, можно сказать, не просто хорошая проза, а вкусная и здоровая пища.

*
174 года со дня изобретения Карамзиным слова «впечатление».

*
и ненависть к людям исполинского духа, где бы он ни проявлялся

*
Гроза-то мелкая-мелкая. Гроза Николая Островского.

*
С таким грузом добросовестности можно ли жить?

*
У Гейне: «Только дурные и пошлые натуры выигрывают от революции. Но удалась революция или потерпела поражение, люди с большим сердцем всегда будут ее жертвами».

*
Взрыв в Хиросиме и единственное существо, выразившее протест, – Римский Папа.

*
Если б меня спросили: как ты вообще относишься к жизни, я примерно ответил бы: нерадиво.

*
А веселиться я не люблю. Я человек бесшалостный.

*
Урожай был получен не ниже, чем в прошлом году, несмотря на то, что в этом году погодные условия были таковы, что обусловили некоторое снижение урожая ввиду неблагоприятных погодных условий.

*
Самое милое из именований партии: правящая с этого года в Канаде прогрессивно-консервативная партия.

*
Ну, короче, все то, но немножко не так, и подозрительно оттого. Как у героя 70-х гг. Ипполита Мышкина: аксельбант не на том плече.

*
Мои познания в альпинизме ограничены только тем, что «народному вождю Красной Армии» в сказочно далекой Мексике раскроили череп альпинистским ледорубом.

*
так же скучно, как делить человечество на две категории: брахицефалов [антропологический тип человека с коротким продольным диаметром черепа] и долихоцефалов [(антроп.). Человек с длинной и узкой головой]

*
бесполезное ископаемое, вот кто я

*
Я на мир не смотрю, я глазею на него.

*
в чем-то соглашаюсь с Вильямом Шекспиром, но кое в чем и нет.

*
Я третий день шел в пятый класс школы, когда русские испытали атомную бомбу. 3 сентября 1949 г. [см. также]

*
Человек это звучит горько (просто сорвалось).

*
«Покажи мне Бога», – сказал некогда атеист христианскому мудрецу Феофилу Александрийскому. «Прежде покажи мне человека в себе, способного увидеть Бога», – ответил Феофил Александрийский.

*
вечером – неусыпный, утром – беспробудный

*
Меланхолия ищет несчастье и фиксируется на нем.

*
Ж. П. Сартр: сахарная болезнь и самопроизвольная дефекация – болезни русского социализма времен диктата Иосифа.

*
Я в последнее время занят исключительно прослушиванием и продумыванием музыки. Это не обогащает интеллекта и не прибавляет никаких позитивных знаний. Но, возвышая, затемняет «ум и сердце», делая их непроницаемыми ни снаружи, ни изнутри.

*
Эта колыбельная мелодия так же смахивает на траурную, как – еще Манн заметил – немецкая зыбка [подвесная колыбель] смахивает на катафалк.

*
необъятность сферы банального

*
ощущение своей социальной второстепенности.

*
Но так как виновны мы, наш вопль повисает в воздухе и, подобно молитве короля Клавдия, «не достигает неба».

*
временное приобщение к сельскому примитиву

*
Для того чтоб посвятить себя музыке, нужны известные душевные предпосылки, в которых ему отказано природой.

*
он страдал от чрезмерно развитого чувства комического

*
адмирал своему барабанщику: сыграй мне что-нибудь меланхолическое

*
Ср. Кодан, соната для виолончели и фортепиано. Виолончель изнемогает от эротических томлений, а фортепиано слушает ее с холодной невнимательностью и иногда, в знак участия рассказчице, кивает ей четкими ударами, почти всегда впопад.

*
Поль Валери: «Из истории можно извлечь лишь наклонность к шовинизму. Никаких уроков извлечь нельзя».

*
В будущем году спрыснуть 150-летие великого наводнения в Петербурге – 7 ноября 1824 г.
Чаадаев по поводу этого наводнения и по всем подобным поводам: «Первое наше правило должно быть не избегать беды, а не заслуживать ее».

*
Вот, еще один вид непредвиденности и смерти. Оса в бутылке красного вина – укус в горло и смерть от удушья.

*
По повсеместным деревенским понятиям собирающий цветы мужчина – придурок и размазня. «Раз у него душа к цветку лежит…» и т.д. И почтение к бутафорским цветам из города – украшение икон и пр.

*
Вяземский, узнав о душевной болезни Батюшкова (33 года недуга): «Все мы рождены под каким-то бедственным созвездием».

*
Чаадаева упрекали в двух слабостях: унынии и нетерпении.

*
В британском энциклопедическом словаре: «Kak zakalyalas stal» – «история успеха молодого калеки».

*
«Мне скушно обыкновенное, а по сравнению с Христом все обыкновенно». (Василий Розанов)

*
Чаадаев: «покорный энтузиазм толпы».

*
Омрачает, бередит и расширяет сердце всякая тяжелая токкатность. Вот и сегодня слушал финал 7-й сонаты Прокофьева.

*
Начальник московской жандармерии о Петре Чаадаеве: «Образ жизни его весьма скромен, страстей не имеет».

*
Важно еще, чтобы преступление считалось преступлением в момент его совершения, а не в период судоговорения и приговора.

*
Человек должен быть как вода, говорили древние китайцы: в круглом сосуде – круглым и так далее. Попалась преграда – остановись. И теки все вниз, вниз, никуда больше.

*
Ни один композитор мира не покончил с собой и не умер насильственной смертью.

*
Святейший Синод при Николае I учреждает новую епархию, глава которой носил титул епископа Камчатского, Курильского и Алеутского.

*
«продал себя за рюмочку похвалы» (Розанов)

*
«Не спят, не помнят, не торгуют», у Блока. Чем мы заняты? Если спросят, – так и отвечать: Не рассуждаем. Не хлопочем. Не спим, не помним, не торгуем. Не говорим, что сердцу больно. Etc.

*
Я с каждым днем все больше нахожу аргументов и все больше верю в Христа. Это всесильнее остальных эволюций.

*
У Седаковой в прозе, дворничиха: «Мертвые – они умрут, а живые по ним убивайся!»

*
о спартанском царе Клеомене: «общаясь со скифами, он научился пить неразбавленное вино и от этого впал в безумие» (у Геродота).

*
Московские евреи Пляцковский и Фрадкин: «Увезу тебя я в тундру».

*
Выбить этот козырь из их бессовестных рук, то есть сделать наше здравоохранение платным. По любому поводу.

*
Как аллилуйи делятся на аллилуйи просто и сугубые аллилуйи.

*
Прекрасные египетские фараоны. По свидетельству Геродота: «После Мена было 330 Царей. Ни один из них не совершал никаких деяний и не покрыл себя славой. Они ничего не совершили».

*
Обстановка и мебель. Чугунная ограда, сосновая кровать, пара электрических стульев, скамья подсудимых.

Испанский сапог. Столыпинский галстук. Смирительная рубашка. Терновый венок.

*
Геродот говорит: надо чтить чужие обычаи. И спустя двести страниц: «Закапывать жертвы в землю живыми – персидский обычай».

*
Мое сердце не говорит этой музыке «нет», но и «да» оно не говорит. Мое сердце пожимает плечами, когда слушает ее.

*
Видеть сны необходимо мне вот для чего: для упражнения и удостоверения в моральных принсипах и чтобы понять: одинаково ли оставляют след страхи и горести сна и яви. В конце концов, горе – внутренняя категория, и оно не обязано иметь под собой основание. Граф Толстой или Федор Достоевский выдуманные потрясения и утраты переживали острее и глубже, чем иной свои основательные. И т.д.

*
Повсюду в Ногинском, Ореховском и пр. районах, на всех предприятиях висят соблазны; у входа: «Желаем хорошо потрудиться», а при выходе: «Спасибо за труд. Желаем вам отличного отдыха».

*
Екатерина Великая: «человек безукоризненной честности, но недалекого ума».

*
Как говорил Фома, «я впал в несовершенство».

*
все равно пригвожденность, ко кресту ли, к трактирной ли стойке…

*
Я как Борис Годунов. Глад и мор и гнев народный и смуты, и терзания. Являются плюгавые, чернявые и энергичные Василии Шуйские, являются и плетут интриги. Являются юные Лже-дмитрии. А я – только стискиваю голову, мечусь между Владимиром и Талдомом с вечным «Уф, тяжело! дай дух переведу!»

*
предсмертную тоску Пушкина («Ах, какая тоска!», он говорил, что от нее он страдает больше, чем от боли) – приписали воспалению брюшной полости.

*
Каждая минута моя отравлена неизвестно чем, каждый мой час горек.

*
Дураки, они свою столицу Христианию переименовали в Осло.

*
Спорт Бори Сорокина, многоборца: прыгает выше собственной головы, убегает от самого себя, борется с соблазнами, гимнаст: ходит по острию ножа меж двух бездн, поднимает душевные тяжести рывком и жимом, играет со смертью с выигрышем для себя, etc.

*
Вольная борьба – с соблазнами. Классическая борьба – с предрассудками.

*
Сент-Бев и Мюссе то и дело ходят в публичные дома «в поисках забвения».

*
Тягомотина и банальности, хуже нет, Аполлинер, вся поэзия и все письма: «Я умел любить – это ли не эпитафия!». Или: «Ты воспламеняешь сердце, Мадлен, как проповедь в храме!». Или еще: «Пусть долетят до тебя, Лу, снаряды моих поцелуев». О войне пишет: «Я умолчал о некоторых фактах… Мои впечатления, зафиксированные по горячим следам…»

Опять этот ненавистный пошляк Аполлинер. «Мое сердце голосует за надежду», «Прошу Вас, очаровательное видение, напишите мне письмо подлиннее».

Опять письма Аполлинера: «Пожалуйста, Мадлен, обнажите свою душу, свое тело, свое сердце». И еще: «Видел твою жену. У нее вкус лаврового листа».

*
Шопенгауэр: «Жизнь вполне терпима, но вряд ли стоит родовых мук».

*
Боэций презирал народную молву и народную мудрость на том основании, что она лишена способности различать.

*
и это так же глупо, как… как уходить добровольцем на фронт

*
меня выковоряла она на свет, как козявку из носу

*
Музыка – средство от немоты. Может быть, вся наша немота от неумения писать музыку.

*
Сынок утонул в ведре, потом дочь – последняя дочь – расшиблась насмерть, упав с веника. Мама не могла перенести этих двух потерь сразу – и через три недели родила третьего.
Третий был странным существом. Он молчал… и только на третьем году жизни заплакал.

*
Израильтянин, в котором нет лукавства.

*
Уже на 3-м курсе спрашиваю: а на каком я учусь факультете?

*
И еще раз о том, что тяжелое похмелье обучает гуманности, т.е. неспособности ударить во всех отношениях, и неспособности ответить на удар.

*
Мы с каждым днем все хуже. И каждый, и все человечество с каждым днем все хуже. И поэтому, если говорить о качестве людей, то лучше всего тот, кто это чувствует, т.е. тот, кому с каждым днем все хуже и хуже.

*
Человек не самолюбив и суеверен. Он уважает все болезни, кроме тех, которые он сознательно в себя внес.

*
Мы все так опаскудились мозгами и опаршивели душой, что нам 13-летняя привязанность кажется феноменом.

*
О необходимости вина, т.е. от многого было б избавление, если бы, допустим, в апреле 17-го г. Ильич был бы таков, что не смог бы влезть на броневик.

*
Не смех со слезами, но утробное ржание с тихим всхлипыванием в подушку, трагедию с фарсом, музыку со сверхпрозаизмом, и так, чтоб это было исподтишка и неприметно. Все жанры слить в один, от рондо до пародии, на меньшее я не иду.

*
В конце прошлого века Ф. Достоевского на Западе еще так мало понимали, что, например, во Франции в переводах исключалась как балласт «Легенда о Великом инквизиторе».

*
Для Бори Сорокина – мир маленький комок, подступивший к горлу и застрявший в нем.

*
Хуйня война, как говорит Вадя Тихонов, страшны маневры.

*
Я не знаю своей Родины, но я немножко ее избороздил.

*
Гоголя называли русским Фомой Кемпийским (его последнее чтение и самое излюбленное).

*
Чтобы попасть в гостиницу, рекомендуется: «Я внук знаменитого Павлика Морозова, геройски замученного партизанами» (из рассказов Прошки).

*
О выборе непременно цейлонского чая. Скорбь мы уважаем каждую, и пустяковую в том числе, а вот смех нужен определенного сорта.

*
«Какой-то одесский еврей у Эренбурга пишет такие стихи:
Велико мое одиночество!
Нет у меня ни имени, ни отчества.

*
Юный Пикассо, на поводу у Мигеля де Унамуно, в 1901 г.: «искусство порождается горем и скорбью».
[// Мигель де Унамуно (1864-1936) и его трагическое чувство жизни]

Унамуно различает две основные возможности существования: повседневная, или тривиальная жизнь и жизнь трагическая, подлинная.
«Личность – это человек, который страдает». (Унамуно)

*
До чего трогательно звучит у Фета еще не обосранное большевиками слово: «разоблаченная», т.е. без покрывала.

*
В. К. Тредиаковский, про ласточку: «О птичка особливых свойств!»

*
И Марк Твен сказал: «Быть хорошим – это очень изматывает человека».

*
«При деспотическом режиме виновен только тот, кто карает». (Кюстин)

*
Политикой партии и правительства не интересуюсь. Газет не читаю. Скрытен, замкнут, способен на любое преступление.

Венедикт Ерофеев «Бесполезное ископаемое»;
окончание выписок

Saturday, October 24, 2009

Ты жил в углу, мой Веничка.../ Venedikt Erofeev, notebooks 1

В продолжение

Из книги: Венедикт Ерофеев «Бесполезное ископаемое»

*
У меня абсолютный слух. Я способен расслышать, как рушатся моральные устои на Пятницкой, 10, как плачут ангелы над погибшей душой друга Тихонова.

*
Это не для меня, это для менее сложных натур.

*
Я на небо очень редко смотрю. Я не люблю небо.

*
Жаб я не люблю. Я пауков люблю. И филина.

*
Раз начав, уже трудно остановиться. 50 лет установления советской власти в Актюбинске, 25 лет львовско-сандомирской операции etc. etc. Все ширится мутный поток унылых, обалбесивающих юбилеев.

*
«Но так скучать, как я теперь скучаю,
Бог милосердный людям не велел».
(Адамович)

*
Вл. Бестужев:
«Средь бесконечных волн рождаю
Мою свободную струю».

*
Вл. Бестужев:
«За видимым невидимое вижу,
Но видимое пламенней люблю».

*
В Японии свободно продаются в магазинах бамбуковые наборы для харакири.

*
«Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?»
(Гоголь, «Скульптура, живопись и музыка»)

*
Симбирский поэт начала века Ник. Лоскутов и его сборник стихов «Рыданье гибнущих надежд».

*
Гоголь о царе вандалов Гензерихе: им овладела та свирепая задумчивость, которая сушит и мучает душу.

*
Белый и синий – цвета Богородицы.

*
К вопросу о «собственном я» и т.д. Я для самого себя паршивый собеседник, но все-таки путный. Говорю без издевательств и без повышений голоса, тихими и проникновенными штампами, вроде «Ничего, ничего, Ерофеев» или «Зря ты все это затеял, ну да ладно уж» или «Ну ты сам посуди, ну зачем тебе это» или «пройдет, пройдет, ничего».

*
Это напоминает ночное сидение на вокзале. Т.е. ты очнулся – тебе уже 33 года, задремал, снова очнулся – тебе 48, опять задремал – и уже не проснулся.

*
«Люблю сухой, горячий блеск червонца». (Бунин)

*
…написать задачник, развивающий, попутно с навыками счета, моральное чувство и чувство исторической перспективы. Например, такая задача. Выразить в копейках цены зверобоя, московской особой, столичной, российской и найти в истории европейской такую войну, все основные события которой следовали бы с теми же интервалами.

*
…Преодолевает свое «я», находит свое «я» и снова его теряет, преследует себя, обретает себя, вновь и уже окончательно преодолевает, но потом невпопад снова находит.

*
Ты жил в углу, мой Веничка.

*
В стихах Ардова:
«Дай руку мне, вся жизнь есть бред»
или: «Не подходи, ты не поймешь цветов».

*
Все подлости относить на счет антиномичности ее души.

*
Северянин о городе Череповец:
«Давно из памяти ты вышел,
Ничтожный город на Шексне».

*
И всегда с наступлением холодов с завистью вспоминаю Прозерпину, которую Плутон забирал к себе в Аид на эти зябкие полгода – и выпускал на волю к первым цветам.

*
Поэтизировать природу – самое недостойное занятие. Она ни в чем нам не сродни, т.е. слепа, нема, глуха и самое главное – не чувствует боли. У нее есть аппетит, пожалуй и все.

*
И Томас Манн в 42 г.: «И это такая простая правда, что больно говорить о ней».

*
О Брюсове в журнале «Сельская молодежь»: символист с гипертрофированным интеллектом.

*
Я длинен настолько, что «подпираю небосклон», как сказал поэт о Казбеке.

*
И вот тогда-то я научился ценить в людях высшие качества: малодушие, незрелость и недостаток характера.

*
молодежный вальс Хабибулина и молодежные песни Агабабова

*
Идеал последовательности: направляя заказ на книги в магазин «Книги стран народной демократии», писать так: Москва, К-9, ул. Горького, 15. Книги стран коммунистических однопартийных режимов.

*
Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.

*
что удобнее потерять: вкус или совесть?

*
если это система, то очень нервная, эта система

*
О благородстве спорить нечего. У Матфея уже изложены все нормы благородства.

*
Если ты все знаешь, так скажи, какой средний грузооборот у Щецинского порта?

*
С детства приучать ребенка к чистоплотности, с привлечением авторитетов. Например, говорить ему, что святой Антоний – бяка, он никогда не мыл руки, а Понтий Пилат наоборот.

*
В мой венец он вплел 2-3 своих лавра, а я потом ходил и не понимал: откуда это так плохо пахнет?

*
Хорошему человеку всегда хорошо.

*
В 18-19-летнем возрасте, когда при мне говорили неинтересное, я говорил: «О, какой вздор! Стоит ли говорить!». И мне говорили: «Ну, а если так, что же все-таки не вздор?» И я наедине с собой говорил: «О! Не знаю, но есть!». Вот с этого все начинается.

*
Ритуальный танец Замбии «Убийство Лумумбы» символизирует радость жизни и борьбу с темными силами природы.

*
Вижу, как цветут каштаны. Прихожу к тому, что красивее калины ничто не цветет. Смотреть, смотреть. Нюхать, нюхать.

*
Любимый герой Шолохова (Давыдов, «Поднятая целина») говорит: «Ты бы лучше массовую работу вел, а растреливать – это просто».

*
Лично я убежден в историчности Адама и Евы.

*
О! До чего горька была участь женщины-узбечки до Октябрьской революции!

*
Родственные чувства испытывать удобнее, потому что они имеют очень четкий предел.

*
Новая история интереснее старой. Можно было бы проследить, как дублируются поступки древних из тех соображений, которые им показались бы смешными. Муций Сцевола – о. Сергий, Курий – Гаршин.

*
ничто не вечно, кроме позора

*
Вот клички: в 1955-57 гг. меня называют попросту «Веничка» (Москва), в 1957-58 гг., по мере поседения и повзросления, – «Венедикт»; в 1959 г. – «Бэн», в 1960 г. – «Бэн», «граф», «сам»; в 1961-62 гг. опять «Венедикт», и с 1963 г. – снова поголовное «Веничка».

*
И главное: научить их чтить русскую литературную классику и говорить о ней не иначе, как со склоненной головой. Все, что мы говорим и делаем, а тем более все, что нам предписано «сверху» говорить и делать – все мизерно, смешно и нечисто по сравнению с любой репликой, гримасой или жестом Ее персонажей.

*
У Чехова повсюду и постоянно герои поют романс «Не говори, что молодость сгубила…» Что это такое?

*
Мой малыш, с букетом полевых цветов, верхом на козе. Возраст 153 дня.

*
Во сне переживаю ситуацию, радующую совершенным отсутствием светлого исхода.

*
Двенадцатый день не пью, и замечаю, что трезвость так же губительна, как физический труд и свежий воздух. Мелкое наблюдение: я никак не могу вспомнить один редко употребляемый и более крепкий синоним к словам «мракобес», «ретроград», «реакционер», «рутинер» – который уже день не могу вспомнить. Бьюсь об заклад, как только сниму с себя зароки и выпью первые сто грамм, припомню немедленно.

*
Когда он бывает чем-нибудь доволен, его любимая присказка: «Умерла моя старушка у окна».

*
А я и спрашиваю: «Ангелы небесные, вы еще не покинули меня?» И ангелы небесные отвечают: «Нет, но скоро».

*
В июне, в Мышлине, я все это (и самые тонкие явства, вроде Рильке и Малера) «кушал без аппетита». Теперь очень понятно, что значит «жрать все подряд» – только бы утолить голод. От этого голода (т.е. ни одной мелодии и ни одной стихотворной строчки за полмесяца) – самая естественная слабость, головокружение, «не речивость» и все такое. Если бы я вдруг откуда-нибудь узнал с достоверностью, что во всю жизнь больше не услышу ничего Шуберта или Малера, это было бы труднее пережить, чем, скажем, смерть матери. Очень серьезно (к вопросу о «пустяках» и «психически сравнимых величинах»).

*
И при всем том я еще не встречал человека, которого эротическое до такой степени поглощало бы всего.

*
В Нотр-Даме бедняга Квазимодо полчаса «с жуткой равномерностью» и изо всех сил бьется головой об стену. И ничего. Потом он садится у двери «в позе, исполненной изумления».

*
Стыд – лучшее из числа «благородных чувств». Можно завидовать мертвым во многом, но только не в том, что они срама не имут.

*
Популярной в 20-е годы была поварская вегетарианская книга с названием «Я никого не ем».

*
Любит философствовать, приговаривая: «Кто создал наше тело? – Природа. Она живит и разрушает его каждый день. Кто выпестовал наш дух? – Алкоголь выпестовал наш дух, и так же разрушает и живит его, и так же постоянно».

*
наш простой советский сверхчеловек

*
он был человек простой и неотесанный, поехал в Горки проветривать мозги и т.п.

*
Бонапарт рекомендовал как можно чаще оперировать понятиями, ничего не выражающими и все объясняющими, например «судьба».

*
Есть языки, в которых вообще нет бранных слов и выражений, тем более нецензурных. У малайцев, например, самое сильное оскорбление и ругательство: «Как тебе не стыдно!»

*
А почему я бездельничаю – потому что в калашный ряд только со свиным рылом впускают, а вода только под лежачий камень течет, и т.д.

*
Для чего нам говорить «самолюбие», «тщеславие» и все т.п., когда у нас есть «гордыня», термин точный и освященный новозаветной традицией.

*
Аттила, принимая византийское посольство, сидел на троне и выковыривал грязь между пальцами ног.

*
Китайцы смеются, сообщая печальные новости – по их понятиям, это выказывает твердость духа и ограждает от выражений сочувствия. Эренбург: Эми Сяо сообщает ему о смерти своей жены – с хохотом.

*
Великолепное «все равно». [// Warhol’s - So what] Оно у людей моего пошиба почти постоянно (и поэтому смешна озабоченность всяким вздором). А у них это – только в самые высокие минуты, т.е. в минуты крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особой утраты. Это можно было бы развить.

*
Во Вьетнаме учрежден вымпел, который вручается подразделению, сбившему самолет противника после доклада Хо в Пхеньяне. Вымпел называется: «По приказу дяди Хо разгромим американских агрессоров».

*
А что нам с этих трехсот грамм будет? Мы же гипербореи.

*
Геббельс, автор неологизмов: «железный занавес» и «трудовой фронт».

*
Не любить собак. Любимая собака Гитлера в подземье имперской канцелярии разделяет его судьбу. Собака-овчарка Блонди. Гитлер в марте 45 г.: «Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак».

*
Солнце останавливали словом. Иоанн Богослов. Первые учебные заведения мира – школы риторики, а не военного дела, не медицины и пр.

*
А какие имена (не фамилии, а имена)! Лазарь Каганович, Лаврентий Берия, Иосиф Сталин…

*
Английские книги по этикету XV-XVI вв. запрещали, во время трапезы, плевать через стол и сморкаться в скатерть.

*
Гете имел привычку принимать королевских особ у себя – во фланелевом халате и в тапочках.

*
Колхоз дело добровольное: хошь, не хошь, а вступать надо.

*
Магазины на ул. Пушкина. Соболя и колбасы. Вино, фрукты и диапозитивы.

*
«Буря возмущения среди трудящихся Англии»: консерваторы ввели трехдневную рабочую неделю.

*
Сравни их тяжесть и безвыходность и мою, дурацкую. У них завтра зарплата – а сегодня нечего жрать. А у меня ленинградская блокада.

*
Т.е. виною молчания еще и постоянное отсутствие одиночества; стены закрытых кабин мужских туалетов исписаны все, снизу доверху. В открытых – ни строчки.

*
Эпикур, в письме к Менелаю, свое знаменитое: «Благодарение Божественной натуре за то, что она нужное сделала нетрудным, а трудное – ненужным».

*
Библейское: «И только печаль утоляет сердца».

*
Ввели новый термин: «бессильный гуманизм». Да и всякий гуманизм бессилен. Да здравствует бессильный гуманизм!

*
Альбер Камю «примыкал к модернистскому направлению так называемого героического пессимизма».
У него: «из столкновения человеческого разума и безрассудного молчания мира рождается абсурд».

*
Восстановить эту параллель пьющих и непьющих: Христос – Магомет; Дантон – Робеспьер; Геринг – Адольф; Есенин – Маяковский.

*
По примеру языка нести коммуникативную функцию.

*
«такой нечаянный и огромный душевный покой (отсутствие самых ничтожных тревог), по словам людей суеверных, никогда не остается безнаказанным».

*
«Здесь никогда не бывает благодатных времен года».

*
дегенеральный

*
Глупая радиостанция «Свобода», она выбирает для трансляций на Союз как раз те волны, на которых больше всего шума – нет бы сместиться влево или вправо.

*
Любить Родину беззаветно – это примерно значит: покупать на все свои деньги одни только лотерейные билеты, оставляя себе только на соль и хлеб. И не проверять их.

*
Вот у Некрасова изображение горя:
«Соленых рыжиков не ест,
И чай ему не пьется».

*
«Идеальный человек. Но жаль, что пьянствует». (Чехов о Горьком)

*
«Не родись красивой», как сказал Андрей Эшпай.

*
Жандармский генерал-майор Глоба телеграфирует в Петербург директору Департамента Полиции: «Астапово полное спокойствие. Население относится безучастно к участи графа Толстого».

*
Жители острова Гельголанд желают друг другу в Новый год не здоровья, не удачи, а «спокойного сердца».

*
«Иногда, хоть и редко, свежевыпущенная моча светится фосфорическим светом; причина фосфоресценции еще не выяснена» (проф. Бок).

*
я упал в обморок, но не показал и виду

*
Выпью еще стакан солнцедара, закушу луковицей и буду славить моего Господа.

*
Щербина говорил о русских:
«Мы – европейские слова
И – азиатские поступки».

*
Сколько среди персонажей русской беллетристики XIX самоубийц – больше, чем было в действительности. Ср. в XX – повальные самоубийства, а ни один почти персонаж не покончил с собой.

*
морганатический (т.е. тайный) брак скреплен симпатическими чернилами.

*
И Сергей Михалков, одержимый холопским недугом.

Венедикт Ерофеев «Бесполезное ископаемое»; 
продолжение выписок

Tuesday, October 20, 2009

Бродский, из "Напутствия" (1984)

...зная, что Сын человеческий обычно изъяснялся трехстишиями, юноша мог припомнить, что соответствующее решение не кончается на "Кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую", а продолжается через точку с запятой: "И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; И кто принудил тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два". В таком виде строчки Евангелия мало имеют отношения к непротивлению злу насилием, отказу от мести и воздаянию добром за зло. Смысл этих строк никак не в призыве к пассивности, а в доведении зла до абсурда. Они говорят, что зло можно унизить путем сведения на нет его притязаний вашей уступчивостью, которая обесценивает причиняемый ущерб.
Такой образ действий ставит жертву в активнейшую позицию - позицию духовного наступления. Победа, если она достигнута, не только моральная, но и вполне реальная. Другая щека взывает не к совести обидчика, с которой он легко справится, но ставит его перед бессмысленностью всей затеи - к чему ведет всякое перепроизводство.

...мы говорим о черной минуте жизни, когда моральное превосходство над врагом не утешает, а враг слишком нагл, чтобы будить в нем стыд или крупицы чести, когда в вашем распоряжении - собственные ваши лицо, одежда да две ноги, готовые прошагать, сколько надо. Здесь уже не до тактических ухищрений.

Уильямс-колледж, 1984

Saturday, October 17, 2009

Иосиф Бродский. из "Поклониться тени" (1983)

Когда писатель прибегает к языку иному, нежели его родной, он делает это либо по необходимости, как Конрад, либо из жгучего честолюбия, как Набоков, либо ради большего отчуждения, как Беккет.

Если равная любовь невозможна,
Пусть любящим больше буду я.
(Подстрочный перевод)

Большинство по определению, общество мыслит себя имеющим другие занятия, нежели чтение стихов, как бы хорошо они ни были написаны.

...по чистой случайности книга открылась на оденовской "Памяти У. Б. Йейтса". Я был тогда молод и потому особенно увлекался жанром элегии, не имея поблизости умирающего, кому я мог бы ее посвятить. Поэтому я читал их, возможно, более жадно, чем что-нибудь другое, и часто думал, что наиболее интересной особенностью этого жанра является бессознательная попытка автопортрета, которыми почти все стихотворения "in memoriam" пестрят - или запятнаны. Хотя эта тенденция понятна, она часто превращает такое стихотворение в размышления о смерти, из которых мы узнаем больше об авторе, чем об умершем.
Время, которое нетерпимо
К храбрости и невинности
И быстро остывает
К физической красоте,

Боготворит язык и прощает
Всех, кем он жив;
Прощает трусость, тщеславие,
Венчает их головы лавром.
(Подстрочный перевод)

Я помню, как я сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочел, наполовину сомневаясь, не сыграло ли со мной шутку мое знание языка. У меня там был здоровенный кирпич англо-русского словаря, и я снова и снова листал его, проверяя каждое слово,
каждый оттенок, надеясь, что он сможет избавить меня от того смысла, который взирал на меня со страницы. Полагаю, я просто отказывался верить, что еще в 1939 году английский поэт сказал: "Время... боготворит язык", - и тем не менее мир вокруг остался прежним.
Но на этот раз словарь не победил меня. Оден действительно сказал, что время (вообще, а не конкретное время) боготворит язык, и ход мыслей, которому это утверждение дало толчок, продолжается во мне по сей день. Ибо "обожествление" - это отношение меньшего к большему. Если время боготворит язык, это означает, что язык больше, или старше, чем время, которое, в свою очередь, старше и больше пространства. Так меня учили, и я действительно так чувствовал. Так что, если время - которое синонимично, нет, даже вбирает в себя божество - боготворит язык, откуда тогда происходит язык? Ибо дар всегда меньше дарителя. И не является ли тогда язык хранилищем времени?

Мне еще предстояло услышать из его собственных уст: "И. С. Баху ужасно повезло. Когда он хотел славить Господа, он писал хорал или кантату, обращаясь непосредственно к Всемогущему. Сегодня, если поэт хочет сделать то же самое, он вынужден прибегнуть к косвенной речи". То же, по-видимому, относится и к молитве.

человек есть то, что он читает

Критики и особенно биографы писателей, обладающих характерным стилем, часто, пусть бессознательно, перенимают способ выражения своего предмета. Грубо говоря, нас меняет то, что мы любим, иногда до потери собственной индивидуальности.

...я уже имел некоторую репутацию, и в нескольких книжных магазинах со мной обращались довольно любезно. Вследствие этой репутации меня иногда посещали иностранные студенты, и поскольку не полагается переступать чуждой порог с пустыми руками, они приносили книги. С некоторыми из этих посетителей у меня завязывалась тесная дружба, отчего мои книжные полки заметно выигрывали.
Я очень любил эти антологии и не только за их содержание, но и за сладковатый запах их обложки, и за их страницы с желтым обрезом. Они выглядели очень по-американски и были карманного формата. Их можно было вытащить из кармана в трамвае или в городском саду, и хотя текст, как правило, был понятен лишь наполовину или на треть, они мгновенно заслоняли местную действительность. Моими любимыми, впрочем, были книги Луиса Антермайера и Оскара Уильямса, поскольку они были с фотографиями авторов, разжигавшими воображение не меньше, чем сами строчки. Я часами сидел, внимательно изучая черно-белый квадратик с чертами того или иного поэта, пытаясь угадать, что он за человек, пытаясь его одушевить и привести его лицо в соответствие с наполовину или на треть понятыми строчками.

...антигероическая поза была idee fixe нашего поколения. Идея эта состояла в том, чтобы выглядеть, как другие: простые ботинки, кепка, пиджак и галстук предпочтительно серого цвета, ни бороды, ни усов.

...в этом же стихотворении есть семь других строчек, которые следует высечь на вратах всех существующих государств и вообще на вратах всего нашего мира:
Маленький оборванец от нечего делать один
Слонялся по пустырю, птица
Взлетела, спасаясь от его метко брошенного камня:
Что девушек насилуют, что двое
могут прирезать третьего,
Было аксиомой для него, никогда не слышавшего
О мире, где держат обещания.
Или кто-то может заплакать, потому что плачет другой.
(Подстрочный перевод) из "Щита Ахилла"

Не надо быть цыганом или Ломброзо, чтобы верить в связь между внешностью индивидуума и его поступками: в конечном счете, на этом основано наше чувство прекрасного.

Мне очень нравился процесс экстраполирования фотографии размером с марку. Мы всегда ищем лицо, мы всегда хотим, чтобы идеал материализовался, и Оден был в то время очень близок к тому, что, в общем, складывалось в идеал (двумя другими были Беккет и Фрост, однако я знал, как они выглядят; как это ни ужасно, соответствие их наружности поступкам было очевидно.)

...черно-белыми фотографиями, сделанными, насколько я помню, Ролли Маккенной. Я нашел то, что искал. Несколько месяцев спустя кто-то позаимствовал у меня эту книгу, и я никогда больше не видел эту фотографию, но, помню ее довольно ясно.
Снимок был сделан где-то в Нью-Йорке, видимо, на какой-то эстакаде - или той, что рядом с Гранд-Сентрал, или же у Колумбийского университета, на той, что перекрывает Амстердам-авеню. Оден стоял там с видом застигнутого врасплох при переходе, брови недоуменно подняты. И все же взгляд необычайно спокойный и острый. Время, по-видимому, - конец сороковых или начало пятидесятых, до того, как его черты перешли в знаменитую морщинистую стадию "смятой постели".

Чаще всего его обвиняли в том, что он не предлагал лечения. Полагаю, некоторым образом он сам на это напросился, прибегая к фрейдистской, затем к марксистской и церковной терминологиям. Хотя лечение состояло как раз в использовании этих терминологий, ибо они всего лишь различные диалекты, на которых можно говорить об одном и том же предмете, который есть любовь. Излечивает как раз интонация, с которой мы обращаемся к больному. Поэт ходил среди тяжело, часто смертельно больных этого мира, но не как хирург, а как сестра милосердия - а каждый пациент знает, что как раз сиделка, а не надрез в конечном счете ставит человека на ноги.

...это была любовь, навсегда сохраненная языком, не помнящая - поскольку язык был английским - про пол и усиленная глубокой болью, потому что боль, возможно, тоже должна быть высказана.

Неуверенные по природе, мы желаем видеть художника, которого мы отождествляем с его творением, чтобы в дальнейшем знать, как истина выглядит во плоти.

...единственная английская фраза, в которой я знал, что не сделаю ошибки, была: "Мистер Оден, что вы думаете о..." - и дальше следовало имя. Возможно, это было к лучшему, ибо что мог я сообщить ему такого, о чем бы он не знал уже так или иначе? Конечно, я мог бы ему рассказать, как я перевел несколько его стихотворений на русский язык и отнес их в один московский журнал, но случилось это в 1968 году. Советы вторглись в Чехословакию, и однажды ночью Би-Би-Си передала его "Чудовище делает то, что умеют чудовища...", и это был конец данного предприятия. (История эта, вероятно, расположила бы его ко мне, но я был не слишком высокого мнения об этих переводах в любом случае.) Что я никогда не читал удачного перевода его стихов ни на один язык, о котором имел какое-то представление? Он сам это знал, вероятно, слишком хорошо. Что я обрадовался, узнав о его преданности триаде Кьеркегора, которая и для многих из нас была ключом к пониманию человеческого вида? Но я опасался, что не смогу это выразить.

...в каждом из нас сидит прыщавый юнец, жаждущий бессвязного пафоса. Заделавшись критиком, этот апофеоз прыщей видит в отсутствии пафоса дряблость, неряшливость, болтовню, распад. Таким, как он, не приходит в голову, что стареющий поэт имеет право писать хуже - если он действительно пишет хуже - что нет ничего менее приятного, чем неприличествующие старости "открытие любви" и пересадка обезьяньих желез. Между шумливым и мудрым публика всегда выберет первого (и не потому, что такой выбор отражает ее демографический состав или из-за романтического обыкновения самих поэтов умирать молодыми, но вследствие присущего виду нежелания думать о старости, не говоря уже о ее последствиях). Печально в этой приверженности к незрелости то, что сама она есть состояние далеко не постоянное. Ах, если б оно было таковым! Тогда все можно было бы объяснить присущим виду страхом смерти. Тогда все эти "Избранные" стольких поэтов были бы такими же безобидными, как жители Кирхштеттена, переименовавшие свой "Hinterholz". Если бы это было лишь страхом смерти, то читатели и особенно восторженные критики должны были бы безостановочно кончать с собой, следуя примеру их любимых молодых авторов. Но этого не происходит.
Подлинная история этой приверженности нашего вида к незрелости гораздо печальней. Она связана не с неохотой человека знать о смерти, но с его нежеланием слышать о жизни. Однако невинность - последнее, что может поддерживаться естественно. Вот почему поэтов - особенно тех, что жили долго - следует читать полностью, а не в избранном. Начало имеет смысл только если существует конец. Ибо, в отличие от прозаиков, поэты рассказывают нам всю историю: не только через свой действительный опыт и чувства, но - и это наиболее для нас важно - посредством языка, то есть через слова, которые они в конечном счете выбирают.
Стареющий человек, если он все еще держит перо, имеет выбор: писать мемуары или вести дневник. По самой природе своего ремесла, поэты ведут дневник. Часто против собственной воли, они честно прослеживают то, что происходит (а) с их душами, будь это расширение души или - более часто - ее усадка и (б) с их чувством языка, ибо они первые, для кого слова становятся скомпрометированными или обесцениваются. Нравится нам это или нет, мы здесь для того, чтобы узнать не только что время делает с людьми, но что язык делает с временем. А поэты, не будем этого забывать, это те, "кем он (язык) жив". Именно этот закон учит поэта большей праведности, чем любая вера.
Поэтому на У. X. Одене можно создать многое. Не потому, что он умер будучи вдвое старше Христа, и не благодаря кьеркегоровскому "принципу повторения". Он просто служил бесконечности большей, чем та, с которой мы обычно считаемся, и он ясно свидетельствует о ее наличии; более того, он сделал ее гостеприимной. Без преувеличения, каждый индивидуум должен знать по крайней мере одного поэта от корки до корки: если не как проводника по этому миру, то как критерий языка.

Если поэзия когда-нибудь и была для него делом чести, он жил достаточно долго, чтобы она стала просто средством к существованию. Отсюда его автономность, душевное здоровье, уравновешенность, ирония, отстраненность - короче, мудрость. Что бы это ни было, чтение его - один из очень немногих - если не единственный - доступных способов почувствовать себя порядочньнм человеком.

1983

Бродский, Проза и эссе

Thursday, October 15, 2009

«близость и полное совпадение взглядов»/ Venedikt Erofeev - Sasha Chorny & others (1982)

Венедикт Ерофеев «Саша Черный и другие»

Эссе 1982 года о поэте и сатирике Саше Черном (1880-1932), опубликованно в журнале «Континент», 1991, №67.

На днях я маялся бессонницей, а в таких случаях советуют или что-нибудь подсчитывать, или шпарить наизусть стихи. Я занялся и тем и этим, и вот что обнаружилось: я знаю слово в слово беззапиночным образом 5 стихотворений Андрея Белого, Ходасевича — 6, Анненского — 7, Сологуба — 8, Мандельштама 15, а Саши Черного только 4, Цветаевой — 22, Ахматовой — 24, Брюсова — 25, Блока — 29, Бальмонта — 42, Игоря Северянина — 77. А Саши Черного — всего 4.

Меня подивило это, но ненадолго. Разница в степени признания тут ни при чем: я влюблен во всех этих славных серебрянновековых ребятишек, от позднего Фета до раннего Маяковского, решительно во всех, даже в какую-нибудь трухлявую Марию Моравскую, даже в суконно-кимвального Оцупа. А в Гиппиус — без памяти и по уши.

Что до Саши Черного — то здесь приятельское отношение, вместо дистанционного пиетета и обожания. Вместо влюбленности — закадычность. И «близость и полное совпадение взглядов», как пишут в коммюнике.

Все мои любимцы начала века все-таки серьезны и амбициозны (не исключая и П.Потемкина). Когда случается у них у всех, по очереди, бывать в гостях, замечаешь, что у каждого чего-нибудь нельзя. «Ни покурить, ни как следует поддать», ни загнуть не-пур-ля-дамный анекдот, ни поматериться. С башни Вяч. Иванова не высморкаешься, на трюмо Мирры Лохвицкой не поблюешь.

А в компании Саши Черного все это можно: он несерьезен, в самом желчном и наилучшем значении этого слова.
Когда читаешь его сверстников-антиподов, бываешь до того оглушен, что не знаешь толком, «чего же ты хочешь». Хочется не то быть распростертым в пыли, не то пускать пыль в глаза народам Европы; а потом в чем-нибудь погрязнуть. Хочется во что-нибудь впасть, но непонятно во что, в детство, в грех, в лучезарность или в идиотизм. Желание, наконец, чтоб тебя убили резным голубым наличником и бросили твой труп в зарослях бересклета. И все такое.

А с Сашей Черным «хорошо сидеть под черной смородиной» («объедаясь ледяной простоквашей») или под кипарисом («и есть индюшку с рисом»). И без боязни изжоги, которую, я заметил, Саша Черный вызывает у многих эзотерических простофиль.

Глядя на вещь, Рукавишников почесывает пузо, Кузмин переносицу, Клюев — чешет в затылке, Маяковский — в мошонке. У Саши Черного тоже свой собственный зуд — но зуд подвздошный, приготовление к звучной и точно адресованной харкотине.
Во всяком случае, четверть века назад, когда я впервые напился до такой степени, что превозмог конфузливость, первым моим публично прочитанным стихотворением был, конечно, «Стилизованный осел»:
Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами,
С четырех сторон открытый враждебным ветрам,
По утрам ...
— ну, и так далее.

Рождество 1982 года

* * *
Стилизованный осел

(Ария для безголосых)

Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами,
С четырех сторон открытый враждебным ветрам.
По ночам я шатаюсь с распутными пьяными Феклами,
По утрам я хожу к докторам.
Тарарам.

Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности,
Разрази меня гром на четыреста восемь частей!
Оголюсь и добьюсь скандалезно-всемирной известности,
И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей.

Я люблю апельсины и всё, что случайно рифмуется,
У меня темперамент макаки и нервы как сталь.
Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется
И вопит: «Не поэзия — шваль!»

Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии,
Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ,
Прыщ с головкой белее несказанно-жженной магнезии
И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ.

Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы!
Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу.
Кто не понял — невежда. К нечистому! Накося выкуси.
Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу...

Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пяткам!
Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах,
Зарифмую всё это для стиля яичными смятками
И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках...

Саша Черный, 1909

Monday, October 12, 2009

О пользе алкоголя можно говорить бесконечно — и не только в политическом плане/ Venedikt Erofeev, essay (1960)

Я очень редко гляжу на небо, я не люблю небо. Если уж я на него взглянул ненароком, так это верный признак того, что меня обдала очередная волна ипохондрии. Ну вот как сегодня, например: в моем славном тупике погашен свет, и, обозревая из темноты все небесные сферы поочередно, я предаюсь «метафизическим размышлениям».

*
Заранее предупреждаю, однако: по ходу действия я буду долго и утомительно рассуждать. Ибо все вокруг меня происходящее, все до единого люди — интересуют меня лишь постольку, поскольку могут дать пищу моим размышлениям и софизмам. Весьма вероятно, что весь ход развития человеческой мысли был всего-навсего бледной увертюрой к тому, что призван сказать я. Ну-с, так слушайте.

Мой юный герой был пьян, как тысяча свинопасов — и сам по себе этот факт уже настолько значителен, что определяет собой весь ход развернувшихся передо мной драматических коллизий. Сто лет назад, надо заметить, люди, которым не нравилось то, что они при жизни своей воспринимали, по простоте душевной пытались изменить воспринимаемое. Теперь эти «неудовлетворенные» меняют сами восприятия — получается гораздо эффектнее, к тому же безопаснее и дешевле.
О пользе алкоголя можно говорить бесконечно — и не только в политическом плане. Уменьшая количество выдыхаемой углекислоты, замедляя, следовательно, перегорание органических тканей, алкоголь позволяет нам поддерживать свои силы минимальным количеством пищи.

Мало того, трезвый человек настолько беден духовно, что иногда не в силах вызвать в себе даже самые значительные из своих аффектов; он стыдится и мимического, и словесного, и какого угодно пафоса. Иногда я склоняюсь к мысли, что средний психологический «уровень» древних греков был аналогичен нашему «уровню» в состоянии заметного опьянения; что общее психологическое состояние человечества имеет тенденцию к отрезвлению и что всякий бунт против этой тенденции закономерен и справедлив. Трезвость можно признать явлением нормальным разве что только в биологическом отношении; а ведь человек — меньше всего явление биологического порядка.
Алкоголь удваивает силу человеческих чувствий и удесятеряет силу их проявления, независимо от того, хороши они или низменны. В состоянии максимального опьянения человек ведет себя натурально.

Глупо, следовательно, обвинять алкоголь в том, что некоторые из его потребителей становятся до идиотства некорректными и агрессивными. Я думаю, говорить о вреде кислорода мы никогда не решимся, — а ведь ни один негодяй, ни один идиот не был бы идиотом и негодяем, если бы время от времени не дышал кислородом. Этиловый спирт заменил собой, в нравственном плане, христианского Бога. Тот, кто лишен точки опоры внутри себя, ищет ее теперь над собой и не в сверхчувственном. Предмет его поисков стал настолько «осязательным», что выражается простейшей химической формулой. Не зря же медицина проводит аналогию между состоянием опьянения и состоянием религиозного экстаза.

Венедикт Ерофеев «У моего окна» ‹1959-60›

(Рассказ написан во время обучения писателя в Орехово-Зуевском педагогическом институте [ОЗПИ; август 1959 – конец октября 1960]. Значительная часть текста утеряна. По свидетельству соученицы по ОЗПИ и близкой подруге писателя Юлии Руновой, рассказ имел вариант названия «У моего стекла»).

Thursday, October 08, 2009

Бродский. "Мрамор" (1982) - из пьесы

Публий. Звучит элегически.
Туллий. Это от избытка глаголов прошедшего времени.

Туллий. А так, что сажают только после того, как произведешь потомство. Примерно как раз, когда жена уже надоедает... Когда вообще уже почти все смысл теряет. Когда слово "пожизненно" смысл приобретает. Не раньше...

Туллий. ...В тоге что главное? Складки. Так сказать, мир в себе. Живет своей жизнью. Никакого отношения к реальности. Включая тогоносителя. Не тога для человека, а человек для тоги.

Туллий. Отражение. Нет лебедя без отражения. Или человека без биографии. Как сказано у поэта:
И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
любуясь красой своего двойника.
Публий. Это кто сказал?
Туллий. Не помню. Скиф какой-то. Наблюдательный они народ. Особенно по части животных.
[...]
Туллий. Жалко... сказанное поэтом неповторимо, а тобой - повторимо. То есть если ты не поэт, то твоя жизнь - клише. Ибо все - клише: рождение, любовь, старость, смерть, Сенат, война в Персии, Сириус и Канопус, даже цезарь. А про лебедя и двойника - нет.

Туллий. Зарезать, Публий, и легионер сумеет. И умереть за отечество тоже. И территорию расширить, и пострадать... Но все это клише. Это, Публий, уже было. Хуже того, это будет. По новой, то есть. В этом смысле, у истории вариантов мало. Потому что человек ограничен. Из него, как молока из коровы, много не выжмешь. Крови, например, только пять литров. Он, Публий, предсказуем. Как сказка про белого бычка. Как у попа была собака. Да капо аль финем. А поэт там начинает, где предшественник кончил. Это как лестница; только начинаешь не с первой ступеньки, а с последней. И следующую сам себе сколачиваешь... Например, в Скифии этой ихней кто бы теперь за перо ни взялся, с лебедя этого начинать и должен. Из этого лебедя, так сказать, перо себе выдернуть...

Туллий. Самоубийство, Публий, не выход, а слово "выход", на стенке написанное.

Туллий. А тебе не приходило в голову, душка Публий, что снотворное - и есть свобода? И что наоборот тоже.

Публий. Мир лучше вблизи рассматривать... Чем ближе, знаешь, тем чувства сильней обостряются.
Туллий. Только обоняние... Если ты по миру так стосковался, я могу и не спускать после себя в уборной.

Туллий. Потому что выигрыш (выпад) - мелодрама и проигрыш (снова выпад) - мелодрама. (Отступая под натиском Публия.) Побег - мелодрама, самоубийство - тоже. Время, Публий, большой стилист... (Наступает.)
Публий. Что же (защищаясь) не мелодрама?
Туллий. А вот (выпад) - фехтование. (Отступает назад.) Вот это движение - взад-вперед по сцене. Наподобие маятника. Все, что тона не повышает... Это и есть искусство... Все, что не жизни подражает, а тик-так делает... Все, что монотонно... и петухом не кричит... Чем монотонней, тем больше на правду похоже.

...Но свобода есть вариация на тему смерти. На тему места, где это случится. Иными словами, на тему гроба... А то здесь гроб уже - вот он. Неизвестно только - когда. Где - это ясно. Ясность меня, Туллий, как раз и пугает. Других - неизвестность. А меня - ясность.
Туллий. Да что плохого в этом помещении... Ну, перебрали, наверно, малость со скрытыми камерами. Так это только со свободой сходство усиливает... К тому же, кто знает, может, ты и прав, может, и вправду нам все это просто показывают. И скорей всего - в записи. Вполне возможно, что все это суть условность. Будь это реальностью, не вызывало б столько эмоций.
Публий. Тут я и умру - реальность это или условность...
Туллий. Это и есть недостаток пространства, Публий, это и есть... Главный, я бы сказал... Что в нем существует место, в котором нас не станет... Потому, видать, ему столько внимания и уделяют.
Публий. Ну, у Времени тоже такие места есть. Сколько влезет...
Туллий. У Времени, Публий, есть все, кроме места. Особенно с тех пор, как числа отменили... А пространство... любая его точка может стать... Поэтому его так и живописуют. Все эти пейзажи и ландшафты. Этюды с натуры. Чистое подсознание... Со Временем этот номер не проходит... Так, разве что портрет там или натюрморт...

проза и эссе

Tuesday, October 06, 2009

Бродский «Об одном стихотворении» (1981) и «Скорбная муза» (1982)

Оплакивая потерю (любимого существа, национального героя, друга или властителя дум), автор зачастую оплакивает - прямым, косвенным, иногда бессознательным образом - самого себя, ибо трагедийная интонация всегда автобиографична.
Иными словами, в любом стихотворении "На смерть" есть элемент автопортрета.

При этом хотелось бы отметить, что Цветаева - поэт чрезвычайно искренний, вообще, возможно, самый искренний в истории русской поэзии. Она ни из чего не делает тайны, и менее всего - из своих эстетических и философских кредо, рассыпанных в ее стихах и прозе с частотой личного местоимения первого лица единственного числа.

Лучше других на вопрос "Для кого вы пишете?" ответил Игорь Стравинский: "Для себя и для гипотетического alter ego".

Цветаева идет еще дальше и в стихотворении "Тоска по родине" заявляет:
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично - на каком
Непонимаемой быть встречным.

Формально Цветаева значительно интересней всех своих современников, включая футуристов, и ее рифмовка изобретательней пастернаковской. Наиболее ценно, однако, что ее технические достижения продиктованы не формальными поисками, но являются побочным - то есть естественным - продуктом речи, для которой важнее всего ее предмет.

Цветаева - поэт весьма реалистический, поэт бесконечного придаточного предложения, поэт, не позволяющий ни себе, ни читателю принимать что-либо на веру.

«Об одном стихотворении» (1981)

**
Написанные по разным поводам, рожденные жизнью или воображением, стихи стилистически однородны, так как любовное содержание ограничивает возможности формального поиска. То же относится к вере. В конце концов у человечества не так много способов для выражения сильных чувств, что, кстати, объясняет возникновение ритуалов.

Тема смерти - лакмус поэтической этики. Жанром "In memoriam" часто пользуются для выражения жалости к себе, для упражнений в метафизике, доказывающих подсознательное превосходство уцелевшего перед павшим, большинства (живых) перед меньшинством (мертвых).

"Скорбная муза" (1982)

Проза и эссе

Sunday, October 04, 2009

Бродский: Надежда Мандельштам (1899 - 1980). Некролог

Потому что если любовь и можно чем-то заменить, то только памятью. Запоминать - значит восстанавливать близость.

Восприятие, вот что делает действительность значимой. И есть иерархия восприятии (и, соответственно, значимостей), увенчанная восприятиями, добываемыми при помощи призм наиболее чувствительных и тонких. Есть только один мастер, способный придать призмам подобную тонкость и чувствительность - это культура, цивилизация, с ее главным инструментом - языком. Оценка действительности, производимая сквозь такую призму, приобретение которой есть общая цель для всех представителей человеческого рода, стало быть, наиболее точна, возможно даже, наиболее справедлива. (Вопли "Нечестно!" и "Элитаризм!", коими вышесказанное может быть встречено, и прежде всего в наших университетах, не следует принимать во внимание, ибо культура элитарна по определению, и применение демократических принципов к сфере познания чревато знаком равенства между мудростью и невежеством.)

Это гнусная ложь, что великому искусству необходимо страдание. Страдание ослепляет, оглушает, разрушает, зачастую оно убивает.

1981

Проза и эссе

Saturday, October 03, 2009

Бродский. "О тирании" (1980)

Старик, борющийся за то, чтобы избежать позора и неудобств, которые особенно неприятны в его возрасте, по крайней мере, вполне предсказуем. Сколь бы гнусным и злым ни выглядел он в этой борьбе, она не отражается ни на внутренней структуре пирамиды, ни на ее вовне падающей тени. Да и те, с кем он борется, соперники, вполне заслуживают жестокого обращения, хотя бы за тавтологичность их амбиций при разнице в возрасте. Ибо политика есть не что иное, как чистейшая геометрия, объединенная с законом джунглей.

Ибо новые тираны всегда привносят новую смесь лицемерия и жестокости.
Одни больше нажимают на жестокость, другие на лицемерие. Вспомним Ленина, Гитлера, Сталина, Мао, Кастро, Каддафи, Хомейни, Амина и проч. Они всегда намного превосходят своих предшественников и по-новому выкручивают руки своим гражданам, как, впрочем, и мозги наблюдателям. Для антрополога, наблюдающего со стороны (и на весьма значительном расстоянии, конечно), такой тип развития представляет большой интерес, ибо расширяет наши представления о возможностях человечества как вида.

Люди становятся тиранами не потому, что испытывают к этому призвание, но и не по чистой случайности. Человек с подобным призванием обычно предпочитает короткий путь и тиранит собственную семью, тогда как настоящие тираны обычно застенчивы и вообще ужасно скучны в быту. Орудие тирании - политическая партия (или армия, чья структура не отличается от партийной), ибо для того, чтобы забраться на вершину чего-то, нужно иметь нечто, чему свойственна вертикальная топография.
В отличие от горы или, лучше сказать, небоскреба, партия по существу - фиктивная реальность, изобретенная интеллектуальными (или обыкновенными) безработными. Они приходят в этот мир и обнаруживают, что его физическая реальность, его горы и небоскребы, все уже заняты. Таким образом перед ними выбор - ждать, пока в старой системе освободится место, или создать свою новую, альтернативную. Последний способ представляется им более стремительным, хотя бы потому, что можно начинать не откладывая. Создание партии - уже самодостаточное занятие, и при этом всепоглощающее. Оно, конечно, не приносит немедленных плодов; но с другой стороны, работа нетрудная и для психики весьма комфортабельная ввиду невнятности устремлений.
Для того, чтобы скрыть свое чисто демографическое происхождение, партия обычно создает себе идеологию и мифологию. В общем, новая реальность всегда создается по образцу старой, подражая существующим структурам. При помощи такой техники одновременно скрывается недостаток воображения и всему предприятию придается некая дымка подлинности. Вот, кстати, почему эта публика так обожает реалистическое искусство. Вообще отсутствие воображения подлиннее, чем его наличие. Жужжащая скука программы партии, серый, неприметный вид ее вождей привлекают массы как собственное отражение. В эпоху перенаселенности зло (равно как и добро) так же посредственны, как их субъекты. Хочешь быть тираном - будь скучен.

В начале века, в период расцвета политических партий, были и дополнительные удовольствия - выпустить, скажем, какую ни на есть брошюрку, удрать от полицейского, произнести зажигательную речь на подпольном съезде, отдохнуть за партийный счет в Швейцарских Альпах или на Французской Ривьере. Теперь все это в прошлом: острые проблемы, фальшивые бороды, штудирование Маркса. Все, что осталось, - это ожидание повышения, бесконечная волокита, картотеки и выискивание тех, на кого можно положиться.
Даже язык за зубами держать неинтересно, потому что все равно с него не сорвется ничего достойного внимания подслушивающих устройств, которыми начинены стены вокруг тебя.

...как ни хитри и каким бы кристально чистым ни было твое личное дело, раньше шестидесяти в политбюро не попадешь. А в этом возрасте жизнь уже абсолютно необратима, и тот, кто ухватился за бразды правления, разожмет кулаки только для панихидной свечи.

Если вдуматься, перемены внутри партии - это единственная форма воскрешения, нам доступная.

Давно прошло время орлиных профилей, бород клинышком или лопатой, усов наподобие моржовых или вроде зубной щетки, скоро и брови уйдут в прошлое.
Все же есть нечто завораживающее в этих пустых, серых, ничем не замечательных лицах: они выглядят как все, что почти придает им оттенок подпольности; они одинаковы, как трава. Визуальное однообразие дает дополнительную глубину принципу "народного правительства": здесь правят никто.

Проза и эссе

Friday, October 02, 2009

Бродский. "Власть стихий. О Достоевском" (1980)

Однако великим писателем Достоевский стал не из-за неизбежных сюжетных хитросплетений и даже не из-за уникального дара к психологическому анализу и состраданию, но благодаря инструменту или, точнее говоря, физическому составу материала, которым он пользовался, т. е. благодаря русскому языку.

Из беспорядочной русской грамматики Достоевский извлек максимум. В его фразах слышен лихорадочный, истерический, неповторимо индивидуальный ритм, и по своему содержанию и стилистике речь его - давящий на психику сплав беллетристики с разговорным языком и бюрократизмами. Конечно, он всегда торопился. Подобно своим героям, он работал, чтобы свести концы с концами, перед ним все время маячили кредиторы и издательские сроки. При этом хочется отметить, что для человека, загнанного сроками, он чрезвычайно часто отклонялся от темы: можно даже утверждать, что его отступления часто продиктованы самим языком, а не требованиями сюжета. Проще говоря: читая Достоевского, понимаешь, что источник потока сознания - вовсе не в сознании, а в слове, которое трансформирует сознание и меняет его русло.
Нет, он не был жертвой языка; однако проявленный им пристрастный интерес к человеческой душе далеко выходит за пределы русского православия, с которым он себя отождествлял: синтаксис в гораздо большей, чем вера, степени определил характер этого пристрастия.

1980

Проза и эссе

[О Достоевском - Набоков в лекциях; 1, 2]

Thursday, October 01, 2009

«Поэт и проза»: Бродский о Цветаевой (1979)

За малыми исключениями, все более или менее крупные писатели новейшего времени отдали дань стихосложению. Одни - как, например, Набоков - до конца своих дней стремились убедить себя и окружающих, что они все-таки - если не прежде всего - поэты.

Неизвестно, насколько проигрывает поэзия от обращения поэта к прозе; достоверно только, что проза от этого сильно выигрывает.
Может быть, лучше, чем что-либо другое, на вопрос, почему это так, отвечают прозаические произведения Марины Цветаевой. Перефразируя Клаузевица, проза была для Цветаевой всего лишь продолжением поэзии, но только другими средствами (т. е. тем, чем проза исторически и является).
Повсюду - в ее дневниковых записях, статьях о литературе, беллетризованных воспоминаниях - мы сталкиваемся именно с этим: с перенесением методологии поэтического мышления в прозаический текст, с развитием поэзии в прозу. Фраза строится у Цветаевой не столько по принципу сказуемого, следующего за подлежащим, сколько за счет собственно поэтической технологии: звуковой аллюзии, корневой рифмы, семантического enjambement, etc. То есть читатель все время имеет дело не с линейным (аналитическим) развитием, но с кристаллообразным (синтетическим) ростом мысли. Для исследователей психологии поэтического творчества не отыщется, пожалуй, лучшей лаборатории:
все стадии процесса явлены чрезвычайно крупным - доходящим до лапидарности карикатуры - планом. "Чтение, - говорит Цветаева, - есть соучастие в творчестве". Это, конечно же, заявление поэта: Лев Толстой такого бы не сказал. В этом заявлении чуткое - по крайней мере, в меру настороженное - ухо различит чрезвычайно приглушенную авторской (и женской к тому же) гордыней нотку отчаяния именно поэта, сильно уставшего от все возрастающего - с каждой последующей строчкой - разрыва с аудиторией. И в обращении поэта к прозе - к этой априорно "нормальной" форме общения с читателем - есть всегда некий мотив снижения темпа, переключения скорости, попытки объясниться, объяснить себя. Ибо без соучастия в творчестве нет постижения: что есть постижение как не соучастие? Как говорил Уитмен: "Великая поэзия возможна только при наличии великих читателей". Обращаясь к прозе, Цветаева показывает своему читателю, из чего слово – мысль - фраза состоит; она пытается - часто против своей воли - приблизить читателя к себе; сделать его равновеликим.
Есть и еще и одно объяснение методологии цветаевской прозы. Со дня возникновения повествовательного жанра любое художественное произведение - рассказ, повесть, роман - страшатся одного: упрека в недостоверности. Отсюда - либо стремление к реализму, либо композиционные изыски. В конечном счете, каждый литератор стремится к одному и тому же: настигнуть или удержать утраченное или текущее Время. У поэта для этого есть цезура, безударные стопы, дактилические окончания; у прозаика ничего такого нет.
Обращаясь к прозе, Цветаева вполне бессознательно переносит в нее динамику поэтической речи - в принципе, динамику песни, - которая сама по себе есть форма реорганизации Времени. (Уже хотя бы по одному тому, что стихотворная строка коротка, на каждое слово в ней, часто - на каждый слог, приходится двойная или тройная семантическая нагрузка. Множественность смыслов предполагает соответственное число попыток осмыслить, т. е. множество раз; а что есть раз как не единица Времени?). Цветаева, однако, не слишком заботится об убедительности своей прозаической речи: какова бы ни была тема повествования, технология его остается той же самой. К тому же, повествование ее, в строгом смысле, бессюжетно и держится, главным образом, энергией монолога. Но при этом она, в отличие как от профессиональных прозаиков, так и от других поэтов, прибегавших к прозе, не подчиняется пластической инерции жанра, навязывая ему свою технологию, навязывая себя. Происходит это не от одержимости собственной персоной, как принято думать, но от одержимости интонацией, которая ей куда важнее и стихотворения, и рассказа.
Эффект достоверности повествования может быть результатом соблюдения требований жанра, но может быть и реакцией на тембр голоса, который повествует. Во втором случае и достоверность сюжета и самый сюжет отходят в сознании слушателя на задний план как дань, отданная приличиям. За скобками остаются тембр голоса и его интонация. На сцене создание такого эффекта требует дополнительной жестикуляции; на бумаге - т. е. в прозе - он достигается приемом драматической аритмии, чаще всего осуществляемой вкраплением назывных предложений в массу сложноподчиненных. В этом одном уже видны элементы заимствования у поэзии. Цветаева же, которой ничего и ни у кого заимствовать не надо, начинает с предельной структурной спрессованности речи и ею же кончает. Степень языковой выразительности ее прозы при минимуме типографских средств замечательна. Вспомним авторскую ремарку к характеристике Казановы в ее пьесе "Конец Казановы": "Не барственен - царственен". Представим себе теперь, сколько бы ушло бы на это у Чехова.

Литература, созданная Цветаевой, есть литература "надтекста", сознание ее если и "течет", то в русле этики; единственное, что сближает ее стиль с телеграфным, это главный знак ее пунктуации - тире, служащий ей как для обозначения тождества явлений, так и для прыжков через само собой разумеющееся. У этого знака, впрочем, есть и еще одна функция: он многое зачеркивает в русской литературе XX века.
"Марина часто начинает стихотворение с верхнего "до", - говорила Анна Ахматова. То же самое, частично, можно сказать и об интонации Цветаевой в прозе. Таково было свойство ее голоса, что речь почти всегда начинается с того конца октавы, в верхнем регистре, на его пределе, после которого мыслимы только спуск или, в лучшем случае, плато. Однако настолько трагичен был тембр ее голоса, что он обеспечивал ощущение подъема, при любой длительности звучания. Трагизм этот пришел не на биографии: он был до. Биография с ним только совпала, на него - эхом - откликнулась. Он, тембр этот, явственно различим уже в "Юношеских стихах":
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я - поэт...

Это уже не рассказ про себя: это - отказ от себя. Биографии не оставалось ничего другого, кроме как следовать за голосом, постоянно от него отставая, ибо голос - перегонял события: как-никак, скорость звука. Опыт вообще всегда отстает от предвосхищения.

По существу, вся цветаевская проза, за исключением дневниковых записей, ретроспективна; ибо только оглянувшись и можно перевести дыхание.

Отбрасывание лишнего, само по себе, есть первый крик поэзии - начало преобладания звука над действительностью, сущности над существованием: источник трагедийного сознания. По этой стезе Цветаева прошла дальше всех в русской и, похоже, в мировой литературе. В русской, во всяком случае, она заняла место чрезвычайно отдельное от всех - включая самых замечательных -современников, отгородившись от них стеной, сложенной из отброшенного лишнего. Единственный, кто оказывается с ней рядом - и, прежде всего, именно как прозаик, - это Осип Мандельштам. Параллелизм Цветаевой и Мандельштама как прозаиков и в самом деле замечателен: "Шум времени" и "Египетская марка" могут быть приравнены к "Автобиографической прозе", "Статьи о поэзии" и "Разговор о Данте" - к цветаевским литературным эссе; и "Поездка в Армению" и "Четвертая проза" - к "Страницам из дневника".
Стилистическое сходство - внесюжетность, ретроспективность, языковая и метафорическая спрессованность - очевидно даже более, чем жанровое, тематическое, хотя Мандельштам и несколько более традиционен.
Было бы, однако, ошибкой объяснять эту стилистическую и жанровую близость сходством биографий двух авторов или общим климатом эпохи. Биографии никогда наперед неизвестны, также как "климат" и "эпоха" - понятия сугубо периодические. Основным элементом сходства прозаических произведений Цветаевой и Мандельштама является их чисто лингвистическая перенасыщенность, воспринимаемая как перенасыщенность эмоциональная, нередко таковую отражающая. По "густоте" письма, по образной плотности, по динамике фразы они настолько близки, что можно заподозрить если не кровные узы, то кружковщину, принадлежность к общему -изму. Но если Мандельштам и был
акмеистом, Цветаева никогда ни к какой группе не принадлежала, и даже наиболее отважные из ее критиков не сподобились нацепить на нее ярлык.

…такова основа цветаевской поэтики. Ей всегда не хватает места: ни в стихотворении, ни в прозе; даже ее наиболее академически звучащие эссе - всегда как вылезающие за порог объятья.

В обыденной жизни рассказать тот же самый анекдот дважды, трижды - не преступление. На бумаге же позволить это себе невозможно: язык заставляет вас сделать следующий шаг - по крайней мере, стилистически.

И постольку, поскольку литература является лингвистическим эквивалентом мышления, Цветаева, чрезвычайно далеко заведенная речью, оказывается наиболее интересным мыслителем своего времени.

Что же касается современников, то, если б не отсутствие тому документальных свидетельств, естественно было бы предположить близкое знакомство с трудами Льва Шестова. Увы, таковых свидетельств нет, или число их совсем ничтожно, и единственный русский мыслитель (точней: размыслитель), чье влияние на свое творчество - в ранней, впрочем, стадии - Марина Цветаева открыто признает, это Василий Розанов. Но если такое влияние действительно и имело место, то его следует признать сугубо стилистическим, ибо нет ничего более полярного розановскому восприятию, чем жестокий, временами - почти кальвинистский дух личной ответственности, которым проникнуто творчество зрелой Цветаевой.

Как в стихах, так и в прозе мы все время слышим монолог; но это не монолог героини, а монолог как результат отсутствия собеседника. Особенность подобных речей в том, что говорящий - он же и слушатель.

1979

Проза и ээсе

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...