Wednesday, May 26, 2010

Юджин O'Нил "Долгий день уходит в ночь" / Eugene O'Neill. Long Day’s Journey into Night

ЭДМУНД (декламирует стихи Доусона):
«Не долго длятся счастье и несчастье,
Вражда, любовь, мечта;
Они вовек не примут в нас участья,
Когда пройдем врата.
Пора вина и роз к нам не вернется:
Из сумрачного сна
Наш путь покажется и вновь замкнется
В пределы сна».
(Устремив перед собой невидящий взгляд.) Меня тянуло бродить в тумане. Доходишь до середины дорожки в саду — и дома нет, словно его здесь и не было. И других домов тоже. В двух-трех шагах уже ничего не видно. Нигде ни единой души. Мир, звуки, — все крутом нереально. Все вещи изменили свой обычный вид. Этого я и хотел: очутиться наедине с самим собой в ином мире, где правда оборачивается неправдой, а действительность может спрятаться от самой себя. Дальше за гаванью, на берегу, мне даже почудилось, что я вовсе не на суше. Казалось, туман и море слились в одно. А я словно шел по дну морскому. Как будто я давным-давно утонул. Как будто я призрак, явившийся из тумана, а сам туман — призрак, вышедший из моря. И мне стало как-то покойно на душе от сознания, что я только призрак внутри призрака. (Видя, что отец смотрит на него неодобрительно, со смешным чувством тревоги и раздражения, насмешливо ухмыляется.) Не смотри на меня так, будто я не в своем уме. Я здраво рассуждаю. Ну скажи, кому хочется видеть жизнь такой, какая она есть на самом деле? Это же все три Горгоны вместе. Взглянешь им в лицо и окаменеешь. А может, это Пан. Увидишь его и умрешь — в душе — и будешь обречен жить призраком.
ТАЙРОН (захвачен, в то же время с чувством протеста). В тебе безусловно сидит поэт, но какой-то очень уж мрачный. (С натянутой улыбкой.) Черт бы побрал твой пессимизм! Мне и без того невесело. (Вздыхает.) Чем всяких мелкотравчатых стихоплетов читать, вспомнил бы лучше Шекспира. Ведь у Шекспира ты найдешь все, что пытаешься сейчас выразить. Да и вообще буквально все, что заслуживает быть выраженным. (Произносит хорошо поставленным красивым голосом.)
«Мы созданы из вещества того же, что наши сны.
И сном окружена вся наша маленькая жизнь».
[У. Шекспир. Буря, акт IV, сцена I. (Перевод М. Донского)]
ЭДМУНД (иронически). Блеск! Красиво закручено. Но я совсем не то хотел сказать. Мы созданы из вещества того же, что и навоз, поэтому лучше выпить и забыться. Пожалуй, это ближе к тому, что я пытался выразить.
ТАЙРОН (с негодованием). Фу, лучше уж держи таие мысли при себе. Не надо мне было наливать тебе.
ЭДМУНД. Да, разобрало меня с этого стаканчика! Да и тебя тоже. (Улыбаясь, ласково подтрунивает.) Хоть ты и не пропустил в своей жизни ни одного спектакля! (Задиристо.) А что тут плохого — быть пьяным? Ведь согласись, мы же и хотим упиться. Не будем друг друга обманывать, отец. Во всяком случае, не сегодня. Мы оба знаем, что мы пытаемся забыть. (Поспешно.) Но не будем говорить об этом. Все равно теперь ничего не изменишь.
ТАЙРОН (уныло). Да, говорить бесполезно. Опять нам придется свыкаться с этим — ничего другого не остается.
ЭДМУНД. Или пить горькую, чтобы забыть. (Декламирует, причем декламирует хорошо, с чувством, с горечью и иронией стихотворение в прозе Бодлера.) «Вечно опьяняйся. В этом — вся суть; ничто другое не важно. Если ты не хочешь ощутить, как время страшным, сокрушительным бременем наваливается тебе на плечи и придавливает к земле, постоянно опьяняй себя.
Чем опьяняться? Вином, поэзией или добродетелью - чем хочешь. Но только будь опьяненным.
И если иной раз на ступеньках дворца, или на зеленой траве у канавы, или в тоскливом одиночестве своей собственной комнаты ты пробудишься и почувствуешь, что опьянение наполовину или полностью прошло, спроси у ветра, или у волны, или у звезды, или у птицы, или у часов — у всего, что летает, или дышит, или ходит, или поет, или говорит; спроси у них: «Какая сейчас пора суток?» И ветер, волна, звезда, птица, часы — все они ответят: «Пора опьянения! Опьяняй себя, если не хочешь быть рабом Времени; постоянно опьяняй себя! Вином, поэзией или добродетелью — чем хочешь».

**
ЭДМУНД Но все же он лжет самому себе: тешит себя мыслью, что он выше других, и испытывает сейчас «Тот чувственный восторг, что чужд непосвященным». (Смеется.) Нет, каково, а? По-настоящему здорово!
ТАЙРОН (несколько отрешенно, запинаясь). Бред какой-то, и только. Если бы ты преклонил колени и помолился богу! Кто отвергает бога, отвергает и здравый рассудок.
ЭДМУНД (не обращая внимания). Ну а я-то кто такой, чтобы считать себя выше всего этого? Как будто я того же не делал! А сам Доусон чем не сумасшедший? Он написал это, вдохновляясь абсентом и страдая от похмелья, в честь глупенькой буфетчицы, которая считала его свихнувшимся нищим пьянчужкой и, отказав ему, выскочила за официанта! (Смеется; вполне трезво, с искренним сочувствием.) Бедняга Доусон. Вино и чахотка доконали его. (Вздрагивает, на какой-то миг его лицо принимает несчастное, испуганное выражение; тут же прячет свои чувства за напускной иронией) Пожалуй, мне следует быть тактичным и переменить разговор.
ТАЙРОН (хриплым голосом). Кого ты только читаешь? Нечего сказать, подобрал библиотечку на свой вкус! (Показывает на маленький книжный шкаф в глубине комнаты.) Вольтер, Руссо, Шопенгауэр, Ницше, Ибсен! Безбожники, глупцы и сумасшедшие. А чего стоят твои любимые поэты?! Этот Доусон, этот Бодлер, Суинберн, Оскар Уайльд, Уитмен, По! Развратники и дегенераты! Тьфу! Вместо них ты мог бы читать Шекспира — вон у меня (кивает головой в сторону большого книжного шкафа) целых три собрания стоят!
ЭДМУНД (с издевкой). Говорят, он тоже хороший выпивоха был.
ТАЙРОН. Вранье! Что он выпить был не дурак, я не сомневаюсь: какой настоящий мужчина этим не грешит? Но он умел пить и не отравил свой мозг, не впал в ипохондрию, не ударился в проповедь всякой мерзости. Так что не равняй его с этой компанией. (Вновь указывает на маленький книжный шкаф.) Твой грязный Золя! Твой любимый Данте Габриэль Россетти, этот законченный наркоман! (Опомнившись, виновато смолкает.)

**
ЭДМУНД. Брось выкручиваться! (С нарастающим гневом.) Черт возьми, с тех пор как я пустился в плаванье, стал своим горбом добывать хлеб и на собственной шкуре узнал, что такое надрываться за гроши, сидеть без денег, голодать, ночевать на скамейках в парке, когда некуда больше податься, я, папа, все время пытался быть справедливым к тебе, всегда делал скидку на то, как солоно тебе пришлось в молодости. Господи, да если в нашей милой семейке никому не делать скидок, в два счета с ума сойдешь! Я оправдывал тебя тем, что и сам-то я вытворял такое, после чего не могу рассчитывать на твою доброту. Наконец, я, как мама, уверял себя, что ты просто не можешь быть другим, когда дело касается денег. Hо ей-богу, сегодня ты выкинул такое, чему нет оправдания! Меня прямо тошнит, до чего это гадко! И не в том тут дело, что ты со мной по-свински поступаешь. Это-то еще ладно: я ведь, бывало, тоже поступал с тобой по-свински. Вот что уму непостижимо: случилась беда, у твоего сына чахотка, а ты и тут способен выставлять себя в глазах всего города гнусным старым скрягой!

**
ТАЙРОН. ... ты бедствовал на чужбине без крова над головой и без гроша в кармане. За это я тебя уважаю. Но ведь для тебя это было романтикой, игрой, приключением. В общем, забавой.
ЭДМУНД (с мрачным сарказмом). О, да, особенно когда я пытался покончить с собой, - не знаю уж, как жив остался.
ТАЙРОН. Это на тебя затмение нашло. Чтобы мой сын когда-нибудь... Ты пьян был.
ЭДМУНД. Я был как стеклышко. Это как раз испортило дело. Я слишком долго раздумывал, вместо того, чтобы кончить сразу.
ТАЙРОН (с пьяной ворчливостью). Черт бы побрал этот твой мрачный атеизм! Слушать — сил нет! Я хотел объяснить тебе... (Презрительно.) Ну разве ты знаешь настоящую цену долларам? Мне всего десять было, когда отец бросил мать и вернулся в Ирландию — умирать. Там он вскоре и впрямь убрался на тот свет. Надеюсь, черти жарят его в аду. Он по ошибке съел вместо не то муки, не то сахара, не то еще чего-то крысиный яд. Поговаривали, будто вовсе не по ошибке, но это вранье. Никто в моем роду никогда...
ЭДМУНД. А я так уверен, что не по ошибке!
ТАЙРОН. Всё-то ты в мрачном свете видишь. Это братец тебе голову задурил. Ведь для него самое худшее, что он только может заподозрить, и есть непреложная истина.

**
ТАЙРОН (прерывает игру, прислушиваясь к доносящимся сверху звукам). Все никак не угомонится! Одному богу известно, когда она теперь ляжет.
ЭДМУНД (напряженным, умоляющим голосом.) Ради всего святого, не напоминай ты об этом, папа! (Берет бутылку и наливает себе.)
Тайрон порывается было остановить его, но потом безнадежно машет рукой.
(Осушает стакан и ставит его на стол. Выражение его лица меняется. Похоже, он нарочно хочет захмелеть и заглушить боль; расчувствовавшись.) Да, она, как призрак, живущий в прошлом, бродит там над нами и где-то далеко-далеко от нас. А мы сидим здесь и делаем вид, будто забыли о ней, но на самом деле чутко ловим каждый долетающий сюда звук, слышим, как падают с крыши капельки осевшего тумана: кап-кап-кап, словно это тикают какие-то сумасшедшие часы, у которых вот-вот кончится завод. Или как будто это тоскливые слезы проститутки капают в лужицу пива на столике в ночном притоне! (Пьяно смеется, довольный этим сравнением.) Правда, неплохо сказано? Особенно конец. Это не из Бодлера. Ей-богу, сам сочинил! (Продолжает с хмельной болтливостью.) Вот ты только что рассказал мне о лучших моментах твоей жизни. Хочешь, я расскажу о моих? Все мои лучшие воспоминания связаны с морем. Вот одно из них. Я на борту скандинавской шхуны, которая под всеми парусами идет в Буэнос-Айрес. Луна, дует пассат. Старая калоша делает четырнадцать узлов. Я лежу на бушприте лицом к корме. Подо мной, разбиваясь в брызги, кипит и пенится вода. Прямо перед глазами вздымаются к небу мачты. Туго натянутые паруса залиты белым лунным светом. Красота и поющий ритм опьянили меня, и на какой-то миг я почувствовал, что меня нет, что бренная жизнь покинула меня. Наступило состояние полной свободы! Я растворился в море, стал белыми парусами и летящими брызгами, красотой и ритмом, лунным светом, кораблем и высоким звездным небом! Не было ни прошлого, ни будущего — лишь ощущение покоя, гармонии и неистовой радости бытия. Я слился воедино с чем-то неизмеримо большим, чем моя собственная жизнь или даже жизнь человечества — с самой Жизнью! Или с самим богом — если хочешь, можно и так сказать. В другой раз я испытал такое же чувство на американском пассажирском пароходе. Светало. Я нес вахту в «вороньем гнезде» на мачте. Море спокойное — лишь набегают ленивые волны и мерно покачивают корабль. Пассажиры спят; из экипажа никого не видно. Тихо — все словно вымерло. Из труб чуть сзади внизу подо мной валит черный дым. Вместо того чтобы обозревать горизонт, я мечтаю, смотрю, как многоцветным видением занимается заря, раскрашивая задремавшие небо и море. Здесь, в вышине, вдали от людей, я чувствую себя так, будто я один во всем мире. И вот наступает упоительный момент полнейшей свободы. Меня охватывает ощущение блаженного покоя, точно кончились все скитания и достигнута последняя гавань; душу переполняет радостное чувство причастности к чему-то высшему, обычно недоступному людям с их низкими, жалкими, алчными надеждами, мечтами и страхами! И еще было в моей жизни несколько случаев, когда, купаясь в море далеко от берега или лежа в полном одиночестве на отмели, я испытывал такое же чувство. Я вдруг становился солнцем, раскаленным песком, прикрепившимися к скале зелеными водорослями, которые тихонько колеблет прибой. Это все равно что видение святого, который сподобился познать неземное блаженство. Как будто какая-то незримая рука снимает с твоих глаз пелену и ты видишь самую сущность вещей, а не их привычную внешнюю оболочку! На какой-то миг постигаешь сокровенные тайны бытия и сам приобщаешься к ним. На какой-то миг тебе открывается смысл жизни! А затем та же рука опять опускает тебе на глаза пелену, и вновь ты чувствуешь себя одиноким скитальцем, который на ощупь бредет в тумане, сам не зная, куда и зачем! (Криво усмехается.) Огромной ошибкой было для меня родиться человеком.
Мне бы быть чайкой или рыбой. Теперь же я обречен всегда жить чужаком среди людей, никогда и нигде не чувствовать себя своим среди своих; ни в ком по-настоящему не нуждаться и никому не быть по-настоящему нужным. В общем, оставаться изгоем, отщепенцем, вечно немного влюбленным в смерть!

ТАЙРОН (ошеломленно глядя на него). Да, у тебя несомненно все задатки поэта. (Встревоженным, протестующим тоном.) Вот только насчет того, что ты, мол, никому не нужен и влюблен в смерть — это больной, упадочнический бред!

ЭДМУНД (сардонически). Какие уж там задатки! Нет! Боюсь, просто привычка, как у нищего попрошайничать закурить. Да разве я сумел хоть сколько-нибудь внятно выразить то, о чем пытался сейчас рассказать тебе? Я просто лепетал. А на большее я и не способен. Конечно, если вообще ноги не протяну. Ну что же, во всяком случае, это будет достоверный реализм. Что поделаешь — природа наделила нас, людей, блуждающих в тумане, косноязычным красноречием.

**
ДЖЕЙМИ. ...Черт меня за язык дернул. Я другое хочу тебе сказать: желаю тебе добиться самого большого успеха в жизни. Но держи со мной ухо востро. Потому что я из кожи вон буду лезть, чтобы помешать тебе. Ничего не могу с собой поделать. Сам себя ненавижу. Должен отыграться на других. Особенно на тебе. У Оскара Уайльда сказано об этом в «Балладе Редингской тюрьмы», да не так, как надо. Лучше бы по-другому сказать: потому что тот узник был мертв внутри, он и должен был убить любимую. Мертвец во мне надеется, что ты не выздоровеешь. Пожалуй, он даже рад, что маме так и не удалось выкарабкаться! Ему нужна компания, он не хочет быть единственным покойником в доме.

**
ДЖЕЙМИ (с сардоническим видом декламирует стихи Россетти.)
«Вглядись в моё лицо.
Меня зовут Стать мог бы;
А также называют Слишком поздно,
Прощай, Отныне-Никогда».

[...my name is Might-have-been;
I am also call'd No-more, Too-late, Farewell
Dante Gabriel Rossetti (1828 - 1882) "The House of Life"]

Юджин О'Нил. "Долгий день уходит в ночь" (1940).

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...