Wednesday, June 30, 2010

some more from Murakami's "Norwegian wood"

Reyko about Watanabe: You’ve got this funny way of talking. Don’t tell me you’re trying to imitate that boy in ‘Catcher in the Rye’?

Despite her protest, Reiko played a fine "Michelle".
"That's a good one," she said. "I really like that song." She took a sip of wine and puffed her cigarette. "It makes me feel like I'm in a big meadow in a soft rain."

Reiko: But really, though, what are you good at?"
Watanabe: "Nothing special. I have things I like to do."
"For instance?"
"Hiking. Swimming. Reading."
"You like to do things alone, then?"
"I guess so. I could never get excited about games you play with other people. I can't get into them. I lose interest."

I said I liked her wrinkles a lot. She thanked me.
"But don't ever tell another woman that you find her wrinkles attractive," she added. "I like to hear it, but I'm the exception."

“Can’t we talk about something a little more cheerful?” asked Naoko.
I didn’t have anything cheerful to talk about.

Sleep came and carried me into a mass of warm mud. I dreamed of willows.

"Morning is my favourite time of day," said Naoko. "It's like everything's starting out fresh and new. I begin to get sad around noon time, and I hate it when the sun goes down. ..."

The sky was a fresh-swept blue, with only a trace of white cloud clinging to the dome of heaven like a thin streak of test paint.

"So if you understand me better, what then?"
"You don't get it, do you?" I said. "It's not a question of 'what then'. Some people get a kick out of reading railway timetables and that's all they do all day. Some people make huge model boats out of matchsticks. So what's wrong if there happens to be one guy in the world who enjoys trying to understand you?"

We got back to the cafe a little before three. Reiko was reading a book and listening to Brahms' Second Piano Concerto on the radio. There was something wonderful about Brahms playing at the edge of a grassy meadow without a sign of anyone as far as the eye could see.

Reiko: "I have a lot more patience for others than I have for myself, and I'm much better at bringing out the best in others than in myself. That's just the kind of person I am. I'm the scratchy stuff on the side of the matchbox. But that's fine with me. I don't mind at all. Better to be a first-class matchbox than a second-class match".

On my way to the gate I passed several people, all wearing the same yellow raincapes that Naoko and Reiko wore, all with their hoods up. Colours shone with an exceptional clarity in the rain: the ground was a deep black, the pine branches a brilliant green, and the people wrapped in yellow looking like otherworldly spirits that were only allowed to wander the earth on rainy mornings. They floated over the ground in silence, carrying farm tools, baskets and sacks.

I felt exhausted, desperate for sleep, but it simply refused to cooperate.

Midori: "Sometimes," she said, rattling the ice in her glass. "Sometimes, when the world gets too hard to live in, I come here for a vodka and tonic."

"Whenever a sex scene starts, you can hear this 'Gulp’ sound when everybody swallows all at once," said Midori. "I love that 'Gulp!' It's so sweet!"

Yellow and white chrysanthemums in a vase on the table by the window reminded people it was autumn.

I wrote a letter to Naoko on Sunday morning. One thing I told her about was Midori's father. "I went to the hospital to visit the father of a girl in one of my lectures and ate some cucumbers in his room. When he heard me crunching on them, he wanted some too, and he ate his with the same crunching sound. Five days later, though, he died. I still have a vivid memory of the tiny crunching he made when he chewed his pieces of cucumber. People leave strange, little memories of themselves behind when they die".

Nagasawa puffed on his cigarette while I thought about Midori's father. There was one man who had probably never even thought about starting Spanish lessons on TV. He had probably never thought about the difference between hard work and manual labour, either. He was probably too busy to think about such things - busy with work, and busy bringing home a daughter who had run away to Fukushima.

scanned and spellchecked by the blog author, as per edition

Monday, June 28, 2010

from Norwegian wood, Murakami

Midori: “I felt defenseless when my hair got short all of a sudden. As if somebody had thrown me into a crowd all naked”.

Midori: “Nobody likes being alone. I just hate to be disappointed”. You can use this line if you ever write your autobiography.

Nagasawa: I don't give a damn about power and money per se. Really, I don't. I may be a selfish bastard, but I'm incredibly cool about shit like that. I could be a Zen saint.

Midori: It's sad. Like if a pretty girl says 'I look terrible today, I don't want to go out,' that's O.K., but if an ugly girl says the same thing people laugh at her."

A florist's was open, so I went in and bought some daffodils. Daffodils in autumn: that was strange. But I had always liked that particular flower.
Three old women were the only passengers on the Sunday morning tram. They all looked at me and my flowers. One of them gave me a smile. I smiled back. I sat in the last seat and watched the ancient houses passing close to the window. The tram almost touched the overhanging eaves. The laundry deck of one house had ten potted tomato plants, next to which a big black cat lay stretched out in the sun. In the garden of another house, a little girl was blowing soap bubbles. I heard an Ayumi Ishida song coming from somewhere, and could even catch the smell of curry cooking. The tram snaked its way through this private back-alley world.

Midori took a tall, slim glass from the cupboard and arranged flowers in it.
Taking hold of the glass with the daffodils, she studied the blooms for a while.
"I don't think I'll put them in a vase," she said. "If I leave them like this, it's like I just happened to pick them by a pond somewhere and threw them into the first thing that came to hand."

Watanabe: I hated running out of smokes in the middle of the night. I don’t like having something control me that way.
Midori: You are very clear about what you like and what you don’t like.
- Maybe, that’s why people don’t like me. Never have.
- It’s because you show it. You make it obvious you don’t care whether people like you or not.

I'd love to cook a stew for you,
But I have no pot.
I'd love to knit a scarf for you,
But I have no wool.
I'd love to write a poem for you,
But I have no pen.

"It's called “Have Nothing'," Midori announced. It was a truly terrible song, both words and music.

"I'm looking for selfishness. Perfect selfishness. Like, say I tell you I want to eat strawberry shortbread. And you stop everything you're doing and run out and buy it for me. And you come back out of breath and get down on your knees and hold this strawberry shortbread out to me. And I say I don't want it any more and throw it out of the window. That's what I 'm looking for."
"I'm not sure that has anything to do with love," I said with some amazement.
"It does," she said. "You just don't know it. There are times in a girl's life when things like that are incredibly important."
"Things like throwing strawberry shortbread out of the window?"
"Exactly. And when I do it, I want the man to apologize to me. "Now I see, Midori. What a fool I've been! I should have known that you would lose your desire for strawberry shortbread. I have all the intelligence and sensitivity of a piece of donkey shit. To make it up to you, I'll go out and buy you something else. What would you like? Chocolate mousse? Cheesecake?"'
"So then what?"
"So then I'd give him all the love he deserves for what he's done."
"Sounds crazy to me."
"Well, to me, that's what love is. Not that anyone can understand me, though." Midori gave her head a little shake against my shoulder. "For a certain kind of person, love begins from something tiny or silly. From something like that or it doesn't begin at all."

Another half hour and the fire was out. … Two crows had settled on nearby lamp-posts to observe the activity below.

Naoko (letter): When I'm absorbed in a game, though, I lose track of who are the patients and who are staff. This is kind of strange. I know this will sound strange, but when I look at the people around me during a game, they all look equally deformed.
I said this one day to the doctor in charge of my case, and he told me that, in a sense, what I was feeling was right, that we are in here not to correct the deformation but to accustom ourselves to it: that one of our problems was our inability to recognize and accept our own deformities. Just as each person has certain idiosyncrasies in the way he or she walks, people have idiosyncrasies in the way they think and feel and see things, and though you might want to correct them, it doesn't happen overnight, and if you try to force the issue in one case, something else might go funny.

Naoko (letter): Unable to find a place inside ourselves for the very real pain and suffering that these deformities cause, we come here to get away from such things. As long as we are here, we can get by without hurting others or being hurt by them because we know that we are "deformed". That's what distinguishes us from the outside world: most people go about their lives unconscious of their deformities, while in this little world of ours the deformities themselves are a precondition. Just as Indians wear feathers on their heads to show what tribe they belong to, we wear our deformities in the open. And we live quietly so as not to hurt one another.
In addition to playing sports, we all participate in growing vegetables: tomatoes, aubergines, cucumbers, watermelons, strawberries, spring onions, cabbage, daikon radishes, and so on and on. We grow just about everything. We use greenhouses, too. The people here know a lot about vegetable farming, and they put a lot of energy into it. They read books on the subject and call in experts and talk from morning to night about which fertilizer to use and the condition of the soil and stuff like that. I have come to love growing vegetables. It's great to watch different fruits and vegetables getting bigger and bigger each day. Have you ever grown watermelons? They swell up, just like some kind of little animals.

When we're not farming, we read or listen to music or knit. We don't have TV or radio, but we do have a very decent library with books and records. The record collection has everything from Mahler symphonies to the Beatles, and I'm always borrowing records to listen to in my room.

Black tile roofs and vinyl-sided greenhouses caught the early autumn sun and sent it back with a glare.

Watanabe about Reiko: There was something almost mysterious about this woman. Her face had lots of wrinkles. These were the first thing to catch your eye, but they didn't make her look old. Instead, they emphasized a certain youthfulness in her that transcended age. The wrinkles belonged where they were, as if they had been part of her face since birth. When she smiled, the wrinkles smiled with her; when she frowned, the wrinkles frowned, too. And when she was neither smiling nor frowning, the wrinkles lay scattered over her face in a strangely warm, ironic way. Here was a woman in her late thirties who seemed not merely a nice person but whose niceness drew you to her. I liked her from the moment I saw her.

Sleeping soundly in this flat of hers [Naoko’s], I wrung the fatigue from every cell of my body, drop by drop. I dreamed of a butterfly dancing in the half-light.
Going to the kitchen, I drank some water and stood there looking through the window over the sink. I was facing a window in the building opposite, on the inside of which hung several paper cut-outs - a bird, a cloud, a cow, a cat, all in skillful silhouette and joined together. As before, there was no sign of anyone about, and there were no sounds of any kind. I felt as if I were living alone in an extremely well-cared-for ruin.

"It's a quiet place, so people talk quietly," said Naoko. She made a neat pile of fish bones at the edge of her plate and dabbed at her mouth with a handkerchief "There's no need to raise your voice here. You don't have to convince anybody of anything, and you don't have to attract anyone's attention."

scanned & spellchecked by the blog author, as per edition

Thursday, June 24, 2010

extracts & quotes from "Norwegian Wood" by Murakami

It takes time, though, for Naoko's face to appear. And as the years have passed, the time has grown longer. The sad truth is that what I could recall in 5 seconds all too soon needed 10, then 30, then a full minute - like shadows lengthening at dusk. Someday, I suppose, the shadows will be swallowed up in darkness. There is no way around it: my memory is growing ever more distant from the spot where Naoko used to stand -where my old self used to stand. And nothing but scenery, that view of the meadow in October, returns again and again to me like a symbolic scene in a film. Each time it appears, it delivers a kick to some part of my mind. Wake up, it says. I’m still here. Wake up and think about it. Think about why I’m still here. The kicking never hurts me. There's no pain at all. Just a hollow sound that echoes with each kick. And even that is bound to fade one day. At Hamburg airport, though, the kicks were longer and harder than usual. Which is why I am writing this book. To think. To understand. It just happens to be the way I’m made. I have to write things down to feel I fully comprehend them.

Relax, let down your guard. You're all tensed up so you always expect the worst. Relax your body, and the rest of you will lighten up."
"How can you say that?" she asked in a voice drained of feeling.
Naoko's voice alerted me to the possibility that I had said something I shouldn't have.
"Tell me how you could say such a thing," she said, staring at the ground beneath her feet. "You're not telling me anything I don't know already. 'Relax your body, and the rest of you will lighten up.' What's the point of saying that to me? If I relaxed my body now, I'd fall apart. I've always lived like this, and it's the only way I know how to go on living. If I relaxed for a second, I'd never find my way back. I'd go to pieces, and the pieces would be blown away. Why can't you see that? How can you talk about watching over me if you can't see that?"

“I want you always to remember me. Will you remember that I existed, and that I stood next to you here like this?’

Now, though, I realize that all I can place in the imperfect vessel of writing are imperfect memories and imperfect thoughts. The more the memories of Naoko inside me fade, the more deeply I am able to understand her. I know, too, why she asked me not to forget her. Naoko herself knew, of course. She knew that my memories of her would fade. Which is precisely why she begged me never to forget her, to remember that she had existed.

“…When I graduate, I'm going to work for the Geographical Survey Institute and make m-m-maps."
I was impressed by the variety of dreams and goals that life could offer. This was one of the very first new impressions I received when I came to Tokyo for the first time.

Almost a year had gone by since I had last seen Naoko, and in that time she had lost so much weight as to look like a different person. The plump cheeks that had been a special feature of hers were all but gone, and her neck had become delicate and slender. Not that she was bony now or unhealthy-looking: there was something natural and serene about the way she had slimmed down, as if she had been hiding in some long, narrow space until she herself had become long and narrow. And a lot prettier than I remembered. I wanted to tell her that, but couldn't find a good way to put it.

The soft hair on her arms shone a lovely golden colour in the lights of the shop.

Elbows on the table, she stared at the calendar on the wall, almost as though she were hoping to find the proper expression there. Failing, she sighed and closed her eyes and played with her hairslide. [// Franny]
In addition, he had a rare talent for finding the interesting parts of someone's generally uninteresting comments so that, while speaking to him, you felt you were an exceptionally interesting person with an exceptionally interesting life.

Death exists, not as the opposite but as a part of life.
It's a cliché translated into words, but at the time I felt it not as words but as that knot of air inside me. Death exists - in a paperweight, in four red and white balls on a pool table - and we go on living and breathing it into our lungs like fine dust.

Then came autumn, and the dormitory grounds were buried in zelkova leaves. The fragrance of a new season arrived when I put on my first pullover.

Making maps was the one small dream of his one small life. Who had the right to make fun of him for that?

She, at least, would be able to understand what I was feeling with some degree of precision, I thought. But I could never find the words to express myself. Strange, I seemed to have caught her word-searching sickness.

I read a lot, but not a lot of different books: I like to read my favourites again and again. Back then it was Truman Capote, John Updike, F. Scott Fitzgerald, Raymond Chandler, but I didn't see anyone else in my lectures or the dorm reading writers like that. They liked Kazumi Takahashi, Kenzaburo Oe, Yukio Mishima, or contemporary French novelists, which was another reason I didn't have much to say to anybody but kept to myself and my books. With my eyes closed, I would touch a familiar book and draw its fragrance deep inside me. This was enough to make me happy.

He sat down next to me and asked what I was reading. When I told him, he asked if I was enjoying it. "This is my third time," I said, "and every time I find something new that I like even more than the last."
"This man says he has read The Great Gatsby three times," he said as if to himself. "Well, any friend of Gatsby is a friend of mine."
And so we became friends.

He was a far more voracious reader than me, but he made it a rule never to touch a book by any author who had not been dead at least 30 years. "That's the only kind of book I can trust," he said.
"It's not that I don't believe in contemporary literature," he added, "but I don't want to waste valuable time reading any book that has not had the baptism of time. Life is too short."

"If you only read the books that everyone else is reading, you can only think what everyone else is thinking."

Naoko bent forwards on all fours on the floor and, pressing her palms to the mat, began to cry with the force of a person vomiting.

I continued to spend my Saturday nights sitting in the hall. There was no hope of a phone call, but I didn't know what else to do with the time. I would switch on a baseball game and pretend to watch it as I cut the empty space between me and the television set in two, then cut each half in two again, over and over, until I had fashioned a space small enough to hold in my hand.

Watanabe: I took my bottled firefly to the roof. No one else was up there. A white vest hung on a clothesline that someone had forgotten to take in, waving in the evening breeze like the discarded shell of some huge insect.

Watanabe: Hey, Kizuki, I thought, you're not missing a damn thing. This world is a piece of shit. The arseholes are getting good marks and helping to create a society in their own disgusting image.

scanned and spellchecked by the blog author, as per edition

Wednesday, June 23, 2010

Норвежский лес. Послесловие автора /Norwegian wood, afterword

Обычно я не люблю писать послесловия к своим произведениям, но мне показалось, что в этом романе оно необходимо.

Во-первых, за основу этого романа взят рассказ "Hotaru" (яп. "светлячок"), написанный мною пять лет назад. Я собирался написать лёгкий роман о любви на основе этого рассказа, уместив его на трехстах страницах рукописи объемом по четыреста знаков. Я начал писать, надеясь слегка развеяться перед тем, как взяться за новый роман после того, как закончил «Страну Чудес без тормозов и Конец Света» (1985). В результате, однако, число страниц выросло до девятисот и превратилось в роман, который лёгким назвать трудно. Мне кажется, что в нем описано нечто большее, чем я задумывал.

Во-вторых, это роман очень личного характера. Он автобиографичен настолько же, насколько роман «Страна Чудес без тормозов и Конец Света» (1985) и насколько автобиографичны книги «Ночь нежна» и «Великий Гэтсби» Скотта Фицджеральда. Это, вероятно, относится к вопросу восприятия.

Мне кажется, что этот роман можно считать и плохим, и хорошим, точно так же как меня можно назвать стоящим или никчемным человеком. Я просто хочу, чтобы это произведение выходило за рамки моих человеческих качеств.

В-третьих, этот роман был написан на юге Европы. Я начал писать его на вилле на острове Миконос в Греции 21 декабря 1986 года, а закончил 27 марта 1987 года в доме гостиничного типа в пригороде Рима. Мне трудно судить, оказал ли какое-то влияние на этот роман тот факт, что написан он был не в Японии. Я лишь благодарен за то, что смог погрузиться в процесс написания текста там, где ко мне никто не приходил и не звонил. Других особых изменений в окружении у меня не было.

Начало романа написано в Греции, середина - на Сицилии, конец - в Риме. В дешевой афинской гостинице у меня в комнате не было ни стола, ни стульев. Каждый день я шел в таверну и писал роман, раз 120 прослушав на миниплейере кассету "Sergeant Pepper's Lonely Hearts Club Band". В этом смысле можно сказать, что небольшую помощь в написании этой книги мне оказали Леннон и Маккартн.

В-четвертых, этот роман я посвящаю друзьям, - тем, с которыми меня разлучила смерть, и тем, кто жив, но с кем нас разделяет расстояние.

Июнь 1987 года
Мураками Харуки

Murakami Haruki:
"Many of my readers thought that Norwegian Wood was a retreat for me, a betrayal of what my works had stood for until then. For me personally, however, it was just the opposite: it was an adventure, a challenge. I had never written that kind of straight, simple story, and I wanted to test myself. I set Norwegian Wood in the late 1960s. I borrowed the details of the protagonist's university environment and daily life from those of my own student days. As a result, many people think it is an autobiographical novel, but in fact it is not autobiographical at all. My own youth was far less dramatic, far more boring than his. If I had simply written the literal truth of my own life, the novel would have been no more than 15 pages long."
(из Послесловия переводчика)

о медитации при ходьбе

К сожалению, некоторые люди критикуют медитацию при ходьбе, говоря, что они не могут получить от неё какую-либо пользу или положительный результат. Но медитации при ходьбе учил ещё сам Будда. В Махасатипатхана сутте (ДН 22) он учит ей в двух местах. В разделе "положения тела" Будда говорит, что, во время ходьбы монах осознаёт "иду", стоя на месте монах осознаёт "стою", в положении сидя осознаёт "сижу", в положении лёжа – "лежу". В другом разделе этой сутты "ясное постижение" (sampajañña) Будда говорит, что монах "применяет ясное постижение, когда шагает вперёд и назад". "Ясное постижение" (sampajañña) означает правильное понимание наблюдаемого явления. Для достижения такого понимания практикующий должен сконцентрироваться. Для достижения этой концентрации ему следует развивать осознанность. Поэтому, под словами Будды "монах применяет ясное постижение" мы должны понимать не только их прямое значение, но также и осознанность вместе с концентрацией. То есть, Будда учил своих последователей поддерживать осознанность, концентрацию и ясное постижение во время ходьбы, в процессе "движения вперёд и назад". Таким образом, медитация при ходьбе является важной частью этого процесса.

Так с течением времени практикующие медитацию познают три характеристики всего обусловленного: непостоянство (anicca), неудовлетворённость (dukkha) и безличность (anattā).
Эти характеристики познаваемы благодаря всего лишь тщательному наблюдению за простым поднятием ноги и осознанием этого движения. Обращая пристальное внимание на движения, практикующие замечают, как явления появляются и исчезают, что даёт возможность самостоятельно осознать непостоянство, неудовлетворительность и безличность всего обусловленного.

Занимаясь медитацией при ходьбе, мы должны прилагать усилия к наблюдению за своими движениями, подобно тому, как их видит кинокамера, кадр за кадром. Мы также наблюдаем за осознанием движения и намерением, которое предшествует каждой его части. Мы также можем отдать должное мудрости и проницательности Будды, благодаря которым он заметил все движения. Употребляемые здесь слова "заметить" или "наблюдать" по отношению к своим движениям, означают, то мы видим их как непосредственно, так и делая заключение на основе увиденного. Мы можем и не заметить своими глазами все миллионы движений, увиденные Буддой.

Таким образом, становится ясна причина, по которой следует заниматься медитацией. Мы занимаемся ею с целью устранения привязанности и жажды к внешним объектам. Устранить жажду можно благодаря осознанию трёх характеристик существования – непостоянства, неудовлетворительности (страдания) и безличности. Мы стремимся устранить жажду, потому что не хотим страдать. Пока у нас присутствует жажда и привязанность, придётся испытывать страдание. Если мы желаем освободиться от страданий, необходимо устранить жажду и привязанность. Нам следует осознать, что всё вокруг – это возникающие и исчезающие ум и материя, временные сущности. Осознав это, мы можем устранить привязанность. Не осознав этого, сколько бы книг мы не прочли, сколько бы лекций не прослушали, сколько бы мы не говорили об устранении привязанности, мы не можем от неё освободиться. Необходим непосредственный опыт того, что всё обусловленное наделено тремя упомянутыми характеристиками.

Раз так, то необходимо концентрировать внимание при ходьбе, точно так же, как и в положении сидя или лёжа. Я не пытаюсь доказать, что одна лишь медитация при ходьбе может привести к высшему достижению и даст возможность полностью устранить привязанность, но она ни в чём не уступает медитации сидя или другим видам медитации видения-как-есть (vipassanā). Медитация при ходьбе способствует духовному развитию. Это столь же мощное средство, как осознанность дыхания или осознанность движения живота при дыхании. Данная медитация эффективна в деле устранения пороков ума. Медитация при ходьбе позволяет постичь природу явлений, и ей следует заниматься так же усердно, как медитацией сидя, или любыми другими видами медитации. Пусть благодаря медитации видения-как-есть во всех положениях тела, включая ходьбу, вы (и все практикующие) сможете уже в этой жизни достичь полного очищения.

Достоинства медитации при ходьбе

Tuesday, June 22, 2010

Роджер Уэллс. Практика отдыха /"Happy to Burn: Meditation to energise your spirit"

В любой день в Таиланде вы увидите людей, которые отдыхают на минутку. Идя по улице, ожидая в кафе заказанную еду, в автобусе, как пассажиры в автомашине, они маленькими порциями отдыхают в течение дня. [...] Так что я начал практиковать то же самое. Вместо того, чтобы погрязнуть в массе мыслей и планов, я начал отдыхать в течение многочисленных свободных промежутков дня. Не спать, а просто закрывать глаза и расслаблять тело, слушая  звуки и ощущая движение, отдыхая во время переезда из одного места в другое. Интересно, что при этом я редко пропускал свою остановку; мой ум всегда знал, когда меня разбудить, как правило, точно вовремя, и я каждый раз чувствовал себя заметно свежее, словно после купания в прохладном ручье.

Тайцы называют это "jai yen" (прохладное сердце). Обладая прохладным сердцем, никогда не спешишь, но всегда успеваешь вовремя; никогда ни на кого грубо не нажимаешь, но все же получаешь то, что тебе нужно.
Тайцы шутят между собой, что у "farang" (иностранцев) "jai ron" ("горячее сердце"). Мы спешим из одного места в другое, неистово тратя деньги и желая еды, секса и всего, что можем немедленно купить. Мы злимся, когда не получаем желаемого. Мы злимся, если события разворачиваются слишком медленно. Злимся, если события происходят слишком быстро. Мы ковыляем по миру, покрытые потом, движимые нашими "горячими сердцами", а тайцы качают головами, удивляясь, как это, наверное, изнуряет нас.
Один мой знакомый-таец сказал: "Как вы можете наслаждаться жизнью, если всегда смотрите на неё сквозь неугомонность и усталость?"

Наше невежество в области отдыха во многом связано с социальным акцентом на успехе и прогрессе. С колыбели до рабочего места, нас приучают относиться к жизни как к гонке, соревнованию, в котором богатство, материальное имущество и общественное положение, - это набранные нами очки. Подумайте только о том, что за жаргон используется в бизнесе в наши дни: "стратегия", "нацеливание на сектор рынка", "конкурентное преимущество". Эта жизнь как война, в которой основным источником энергии служит адреналин. В этой обстановке нас приучают игнорировать те едва уловимые сигналы, которые нам посылает тело, советуя, чтобы мы отдохнули. В процессе обучения, на начальном этапе марафона, который мы будем бежать, бежать и бежать, пока не выйдем на пенсию, нас приучали жестко подавлять эти сигналы.

Нравится нам это или нет, в мире, который мы построили, стресс стал образом жизни.

Чтобы эффективно отдохнуть и разрядить накопившийся стресс, вам нужно сделать так, чтобы реактивные циклы мыслей и напряжения разомкнулись. Как это сделать? Сосредоточить внимание не на каких-либо мыслях, а на ощущениях, и каждый раз, когда ум тяготеет обратно к мышлению, сразу же возвращаться к ощущению, любому ощущению.
Почему нужно сосредотачиваться именно не ощущениях? Потому что они представляют собой физическую истину вашего самочувствия, и их легче всего изменить. Мысли, создавшие эти ощущения, часто бывают настолько сложными, соблазнительными и неуловимыми, что безнадежно искать в них выход. Бесполезно пытаться прекратить думать. Мысли похожи на зыбучий песок: чем больше с ними борешься, тем глубже погружаешься. Поэтому вместо того, чтобы бороться с мыслями, лучше продолжать осознавать их как явления, не вовлекаясь в их смысл. Снова и снова возвращайтесь к ощущениям тела, где бы они ни были. В результате мысли постепенно угаснут. По мере исчезновения мыслей исчезнут и импульсы, идущие к телу, – произойдет расслабление.

[...] Пусть тот, кто спешит, пройдет впереди вас в очереди, пусть он обгонит вас, когда вы за рулём, поблагодарите кассиршу или продавщицу. Всё это такие мелочи, но они складываются вместе, и от каждого такого поступка будет происходить соответствующее благотворное воздействие внутри вас.

Подобная самоотдача сразу же оказывает положительное воздействие на ум и тело. Попробуйте осознавать, как вы себя чувствуете, когда совершаете такие поступки. Вы почувствуете, что все ваше ум/тело раскрепощается, почувствуете легкость, которую никак иначе не достичь.

Я не могу вам описать все способы, которыми можно проявлять сопереживание. Нужно только быть открытым к людям, осознающим и сострадательным, и не ожидать ничего взамен. Ваш дар не должен быть обязательно большим или заранее запланированным, – дарение даже вроде бы незначительной улыбки может принести удовольствие. Всё ум/тело откликается на совершение такого поступка.

Медицинские эксперименты убедительно продемонстрировали, что психологические установки и эмоциональные состояния оказывают значительное воздействие на здоровье. Эмоциональные состояния, связанные с эгоистическим обособлением, – злость, обвинение, и чувства изоляции, – приводят к понижению уровней содержания в теле химических соединений, служащих для повышения порога боли (эндорфины) и поддержания иммунитета к инфекциям (иммуноглобулины). Эмоциональные состояния, связанные с выходом за рамки эго, – например, сопереживание, прощение, и забота, – вырабатывают более высокие уровни этих жизненно важных химических соединений тела.
Richard Heinburg "Memories and Visions of Paradise"

Удовольствие от такой духовной щедрости, от того, что кого-нибудь тронуть, безмерно и переходит в тело как расслабление и восстановление сил.

Роджер Уэллс. Практика отдыха (фрагменты из книги "Happy to Burn: Meditation to energise your spirit")

Wednesday, June 16, 2010

Мураками о переводе / Murakami on translators & translations

Иногда я беру какую-нибудь свою книгу, переведенную на английский, начинаю ее читать и увлекаюсь (я успел забыть сюжет) - получаю удовольствие, смеюсь всю дорогу, до самого конца. Так что, когда переводчик спрашивает, как я оцениваю его перевод, он застигает меня врасплох. Все, что я могу сказать: "Да-да, хорошо... Читается плавно. По-моему, отлично". Мне сложно сделать какие-то замечания по технике перевода.

Моя основная позиция как автора - если перевод моей книги читается с интересом и доставляет удовольствие, значит, цель достигнута. "Читабельность и увлекательность" - это главное. Именно таким должно быть произведение.

Одно из преимуществ перевода своих произведений на другие языки, по крайней мере для меня, - это возможность посмотреть на собственные мысли в новом обличье. Возможность отстраниться от собственного текста и бесстрастно, хладнокровно прочесть его наконец глазами постороннего, считывая на другом языке то, что я вполне мог не прочитать на родном. Полагаю, я в состоянии взглянуть на себя самого со стороны, под другим углом.

Говоря иными словами, я испытываю чувство облегчения от возможности дистанциироваться от самого себя, наблюдая, как созданный мной литературный мир трансформируется, будучи пропущен через Вселенную другого языка. Я сам долгое время занимался переводами (с японского на английский), одержимый, возможно, тем самым чувством отстраненности, которую и дает перевод.

По-настоящему хороший перевод, без сомнения, требует безупречной легкости в обращении с языком, но что действительно необходимо - так это пристрастное отношение, любовь к переводимому материалу. Я уверен (как писатель и переводчик), что перевод должен рождаться из такой любви. Мне это очень близко. Мне близка такая беззастенчивая, пристрастная привязанность к чему-либо. Вполне возможно, ничто более так не заполняет пустоты, зияющие там и тут в наших жизнях.

Харуки Мураками «Переводить и быть переводимым» (2001)

Monday, June 14, 2010

Богдановский о переводе/ A. Bogdanovsky about translation

Богдановский Александр Сергеевич (р.1952) — переводчик с португальского, испанского, английского. Лауреат премии Инолит (1998 г.) за «Евангелие от Иисуса» Жозе Сарамаго.

Почему португальское отделение филфака? Я ленив, а там хочешь не хочешь надо было выучить четыре языка: в добавление к основному — обязательно французский и испанский. Ну, еще и английский довольно основательно. Испанский и португальский — близкородственные, как польский и русский, но чем выше к небесам, тем сильнее они расходятся, а «внизу» — много общего.
[...] мне казалось: раз я португалист, моя стезя — перевод литературы Португалии и Бразилии.

[Португальский ближе других языков], потому что самый «рабочий» язык. Среди португалистов конкуренции вообще не было.

Я не занимался редактурой, но думаю, это не может помочь. Перевод — интимное занятие, а присутствие чужого разрушает гармонию отношений переводчика с переводимым материалом.
Редактор смотрит со стороны, подсчитывает количество «чьи», «которых» на странице, начинает механически шлифовать текст, убирать, к примеру, однокоренные слова, а для Сарамаго, например, — это принципиальная стилевая особенность... Некоторые редакторы пытаются тебя изнасиловать, а другие поддерживают и страхуют. На первых порах это — очень важно.

Добросовестный переводчик может обойтись без редактуры. Никто лучше его не знает потаенные, «нутряные» моменты текста. Ведь можно самому на две недели от него отойти, а потом вернуться и что-то поправить. Для начинающего человека страховка нужна, а для матерого — не уверен. Сейчас редактор еще и бухгалтер, и литагент, а текстом занимается в последнюю очередь.

[Ритм важен] Для всех авторов без исключения, просто среди переводчиков попадаются глуховатые.
Нужно упорство. Известно же, что литературу делают волы. Вообще, я за норму и против патологии. Маниакальность, одержимость, как ее ни понимай, должна присутствовать в любом деле, но без таланта никуда, и в переводе это видно с первых строк.

Без таланта — скучно. Но его одного мало... Я — человек довольно беспечный, нетерпеливый, не склонный к усидчивости и скрупулезности ни в каких сферах, кроме перевода. Сарамаго, например, плетет сложнейшие кружевные конструкции, фразы у него на полстраницы, а то и на целую. Я удивляюсь тому, как усидчиво вывязывал это кружево в «Евангелии от Иисуса». На мой взгляд, это шедевр Сарамаго и моя удача.

[о «Евангелии от Иисуса» Жозе Сарамаго] Текст был мне созвучен, среди прочего, и из-за такого жалостливого описания животных. За одного ягненочка, которого ведут на заклание, автору (да заодно и переводчику) можно дать премию: «Розовым у него было даже то, что у людей называется "ногти", и чему вовек, загрубев и ороговев, не суждено было стать копытами».

Люблю [себя цитировать], если фраза удачная, со звоном... Я вообще свои удачи помню.

По преимуществу я переводил прозу, стихотворных строк у меня 5000-6000. Перевод прозы гораздо труднее, это галеры: сидишь, гребешь-гребешь, ничего не видно, до горизонта далеко. А перевод поэзии эффектнее и легче: напрягся, родил, отпал. Стихи дисциплинируют, не допускают неточностей и приблизительностей... Так много зависит от рифмы, не знаешь, какую схватить, — и эта красивая, и та хороша; хотя случаются озарения, когда все забываешь, начинается «наитие», «диктовка» и прочие прелести. Бывает это редко, но ради таких минут стоит заниматься этим делом. Инструментарий — один и тот же, более того — «мускулатура», накачанная на стихах, помогает при переводе прозы. Мне грустно, когда я вижу, как слабо используется этот самый инструментарий — простейшая инверсия может заставить фразу заиграть. Почему это так редко, так робко применяется в переводе прозы?

Я не считаю себя переводчиком поэзии, а лирики — Мандельштам, Ахматова или Пастернак — по-моему, принципиально непереводимы. Тут в десятку не попадешь просто «по определению». В переводе стихов у одного теряется 30%, у другого — 35%, у третьего — 40%. Чтобы перевести четверостишие, две других строки надо разобрать на «несущие конструкции».

Для американского и английского переводчика это [переводить прозу Андрея Платонова] так же трудно, как для русского — Сарамаго: клубок нерасчесанной кудели, словесная, культурологическая, понятийная игра. Переводим, тем не менее, и хотя потери неизбежны, что-то можно нарастить в другом месте. В переводе стихов это невозможно. При самой виртуозной технике слишком многим приходится жертвовать.

[Сарамаго] Очень трудный, он требует игры, активного соучастия. Сарамаго в лексическом смысле необыкновенно изобретателен, он вгрызается во фразеологизмы, расщепляет идиомы, переиначивает так называемые «устойчивые словосочетания» и достигает порой удивительного эффекта. Я даже запасаю для него каламбуры впрок — глядишь, и пригодятся в каком-нибудь месте. Когда в голову приходит забавная игра слов, думаю, приберегу ее для Сарамаго, он, наверняка, сострит на эту тему. Так оно обычно и оказывается. Тут не без мистики.
[Совпадения] Необыкновенные. Я не думал, что «Евангелие от Иисуса» — нечто удивительное. Рассчитывал получить недурные деньги, к тому же второй роман знакомого автора... Втянулся, увлекся и где-то на середине одну фразу подарил автору от себя: «Он не то чтобы забыл, он и не вспомнил, что...». «Красиво! — думаю. — Пусть будет». Буквально тремя строчками ниже встречаю у Сарамаго эту же фразу, слово в слово. Я чуть со стула не упал. Так совпадало не раз. И не два.

Я считаю, надо переводить автора, а не книжки. В этом смысле мне повезло. Так у меня четыре основных автора: Амаду, Сарамаго, Льоса и Коэльо.

Приятно, когда оценивают и качество перевода, хвалят и благодарят. Кому ж это не приятно?! Я уже говорил — опыт перевода поэзии полезен для перевода прозы, такой, как проза Коэльо, — в особенности. Слово весит больше и стоит дороже. Перевод делается более внятен, опрятен и, если употребить кавалерийский термин, — более отчетлив.
Заранее я не читаю произведение. Может быть, это неправильно, но так уж сложилось с 25 лет. Если я правильно настроен на книжку, все контакты должны замкнуться. Пока замыкались.
Я знаю фабулу в самых-самых общих чертах (не могу сказать, что сюжет меня вовсе не интересует), но в трех-четырех местах смотрю фактуру текста. Я начинаю с книгой жить, и тут происходят типичные для сожительства этапы: упоение, привыкание, разочарование, охлаждение, возрождение чувства и т. п.

Наоборот, переводчик может привнести в книгу оттенок чего-то своего, обертон собственного опыта. Например, в переводе любовной сцены. Если автор не сопротивляется.
Сарамаго, например, сопротивляется. Конечно, могу показать свое отношение к тексту, и иногда делаю это. Допустим, когда Сарамаго пишет о Боге Саваофе, я, досадуя, что он вносит ернический стилек, кажется, невольно подчеркнул это, гиперболизировал. Может, это уже мои аберрации, не знаю... Но я честный переводчик. Соблюдаю профессиональную этику — сохраняю членение фразы, систему образов, тон.

Я — рабочий человек, выполняю определенную норму. Она зависит от писателя, обычно не более пяти страниц в день. Для Сарамаго три — текст необыкновенно густой, много ребусов и головоломок. С годами я стал себя жалеть: если «раскалиться» к вечеру, значит — впереди бессонная ночь. Поэтому стал работать с утра, в два присеста, с перерывом.
Перевод похож на восхождение: в начале работы — трудный подъем, затем некоторое охлаждение (плато), а одолев вершину, спускаешься и становится легче, но подчас уже почти невыносимо. Потом, конечно, жалко расставаться — отдал ему полгода жизни, вбил в него (а он в тебя) много своего.

Или текст рождается сразу — или нет. Я начинаю править, и при большом разнообразии вариантов обычно возвращаюсь все-таки к первоначальному.

Переводчик чем-то похож на музыканта — он интерпретирует текст. У него своя манера — чем плохо, если она узнаваема? Я оставляю в тексте метки — извините за каламбур — незаметные непосвященным. Некий привет.

Я завидую тем [переводчикам], кто читает роман один раз, второй, выписывает трудные места, «рыхлит» их, делает заготовки... Для меня перевод — сожительство, прикипел, а уж будет счастье или нет, сложится ли, неизвестно.

[Переводить] очень интересно. Словно жонглируешь множеством шариков. Но, повторю, бывают моменты... Цветаева об этом хорошо написала: спрашиваешь себя, как это у меня вышло, а не как я это смастерил. Трудно с незнакомыми реалиями, какими-нибудь центрально-американскими обрядами. Кто-то великий сказал, что все ошибки происходят не из-за незнания языка, а от непонимания ситуации. Пока я понял, что представляет собой одна никарагуанская народная забава, с меня семь потов сошло, оказалось, она напоминает башкирскую игру, где с завязанными глазами разбивают плошку шестом. Впрочем, в том же романе герои трое суток скитались в горах, питаясь одними... В тексте было — tortillas, это такие маисовые лепешки. Я же написал, вспомнив, вероятно, приключения Буратино, «одними черепахами». Откуда в горах черепахи?! К счастью, успел поймать. А не заносись.

Перевод переводу рознь. Варгас Льоса, например, требует от переводчика прежде всего добросовестности и хорошего русского языка, Амаду надо всего наизнанку вывернуть, чтобы получилось по-русски, Сарамаго требует со-творчества в полном смысле слова.

Некоторую известность принес мне Сарамаго. После выхода «Евангелия от Иисуса» появились устные и письменные рецензии. «Другие по живому следу пройдут свой путь за пядью пядь, но пораженье от победы ты сам не должен отличать». Тут ударение на «ты сам», пусть другие скажут, а ты возделывай свой садик. Что-то я сильно расцитировался...

Я не из тех, кто в трудном месте позвонит или напишет: «Что вы хотели тут сказать?..» Автор и так распростерт перед тобой. Надо трактовать, интерпретировать, давать свою версию. И не робеть. Опять же, кто-то из титанов заметил, что у переводчика — солдатские добродетели: храбрость и скромность.

Из интервью Русскому журналу, 2003

* * *
– Я окончил Ленинградский университет, по образованию филолог. Потом переехал в Москву, поступил в аспирантуру ГИТИС. В издательстве «Прогресс» мне дали пробное задание. Там был очень хороший редактор: опытная и терпеливая. Ей понравился мой перевод, и я сразу получил несколько рассказов в уже готовящийся сборник. Делал их с огромным удовольствием и полной отдачей, притом, что не учился этому никогда. Читал книжки о переводе, но для забавы, не наматывая на ус. И, как я теперь понимаю, там много спорного и не вполне правильного.
– Чьи книги вы имеет в виду?

Чуковского. Когда такой блестящий человек с таким язвительным остроумием излагает свои взгляды, несколько поколений людей попадают к нему в плен и начинают, как верующие, повторять его постулаты, во многом справедливые. Потом начинаешь разбирать тех, кого он так беспощадно критиковал, и понимаешь, что это не совсем так. Но форма подачи настолько блистательна, что Чуковский бьет любых оппонентов, как хочет. Тем более что он и сам хороший переводчик.
Я не учился переводу, к сожалению. Впрочем, не знаю, к сожалению или к счастью. Мне всегда это казалось интимным делом. И странно выносить на публику свои интимные переживания. Не возникало необходимости в этом.

Я всегда декларировал, что научить нельзя. Хотя теперь думаю, что, может быть, все-таки можно, только человек должен пройти очень жесткий кастинг.

Надо посмотреть, есть у него дарование или нет. Если есть, то правилам хорошего переводческого тона его научить можно. Показать: это туда, это сюда, это странно, это двусмысленно, а это коряво. Я думаю, можно придать лоск человеку, если он одарен, совершить с ним процесс такого, с позволения сказать, ошкуривания. А если просто знает язык, начитан, но лишен дара, то ничего с ним нельзя сделать.

Мне дали переводить Сарамаго в 1980 или 1981 году, который был такой «левак», коммунист. Его так и подавали, как «прогрессивного португальского писателя-коммуниста». Вот я и перевел с огромным удовольствием и интересом его роман «Поднявшийся с земли». А спустя 16 лет получил «Евангелие от Иисуса», не зная, что это за книжка. А она оказалась гениальной и ознаменовала новый этап в моей жизни.

Работа с таким писателем как Сарамаго человека меняет. Бесконечные словесные фортели, намеренный мовизм, игра на повторении однокоренных слов, на разных смыслах слова, на буквальном значении каких-то устойчивых оборотов, идиом, фразеологизмов. Причем все это играет, переливается и блестит. На флоберовский взгляд, на взгляд ревнителя литературной чистоты, все это вопиюще. Но эффект потрясающий.
Главное, в его текстах нет соединительной ткани. Мышцы и кости. Там нет такого: «он подошел к окну, закурил и подумал», двоеточие и тире. Все будет крутиться, вертеться, перевираться. Ни одного фразеологизма он не оставит в покое, вскроет, как устрицу. После него неинтересно переводить других.
У Сарамаго все надо трактовать, претворять, изображать, придумывать. Он не предполагает игру и сотворчество, а требует ее, иначе ничего не получится.

[...] выясняется, как Цветаева замечательно сказала: «Больше балласта – краше осанка». Чем сильнее на тебя давят, тем лучше ты свое дело делаешь, потому что у тебя высвобождаются силы. Когда это нельзя, то нельзя, туда нельзя, ничего нельзя, выясняется, что все можно, надо просто выкрутиться. Для развития переводчика и литератора полезно, если он поставлен в жесткие рамки: нельзя, нельзя, нельзя. За умение выкручиваться, сохраняя все, что можно сохранить, надо памятник поставить советской власти.
Даже два: первый – за то, что не давала дышать великим людям: Ахматовой, Пастернаку, Мандельштаму и многим другим. И они занимались переводами, и поэтому у нас есть Шекспир, «Фауст», «Марион Делорм», Барбье. Оставь их власть в покое, они бы писали свое, и мы были бы лишены таких переводов. А так у нас все-таки есть пять самых великих шекспировских трагедий в переводе Пастернака. Ахматова говорила: для поэта переводить стихи все равно, что есть собственный мозг. Это диалектика такая: им плохо, нам хорошо.

[...] Слова Чацкого: «чины людьми даются, а люди могут обмануться». Я не люблю табели о рангах, мне они кажутся странными и надуманными. Я очень люблю Льосу и не очень Кортасара, но не знаю, кто лучше.

[...] Несомненно, каждое великое произведение раз в 10-15 лет, может быть, надо перекладывать на новый лад. Если, конечно, есть что сказать. Хотя когда человек начинает соревноваться не с автором, а со своим предшественником, в общем-то, это уже не очень хорошо. Он занят только тем, чтобы сказать острее, ярче и не так, как до него.

Соревноваться можно, если ты разносишь эту мишень в клочья, когда после тебя ничего не остается, выжженная пустыня. И чтобы мы говорили не «новый перевод "Над пропастью во ржи"», а «Ловец на хлебном поле» – только в этом случае задачу можно считать выполненной.
Конечно, Рита Яковлевна Райт-Ковалева – советская дама, и не знала американских реалий. Я бы на месте издателя подверг это дело щадящей редактуре. Но физически и юридически это уже невозможно, ее ведь нет на свете, никто не станет с этим ковыряться и заменять творожник «чизкейком». Новый так новый.

Александр Богдановский: «Чем сильнее на тебя давят, тем лучше делаешь свое дело» (2015), отрывки

Wednesday, June 09, 2010

Умножение сущностей / proliferation of essences

Умножение сущностей (proliferation of essences, multiplication of essences) - принцип множественного истолкования каждого явления, которое в разных системах описания наделяется разными смыслами, выводится из различных причин, принципов и первооснов.

Этому препятствовал постулат, действовавший в философии задолго до Уильяма Оккама (XIV век), которому приписывается известная формулировка: "Сущности не следует умножать без необходимости". Подчиняясь этому принципу, философия старалась сводить максимум явлений к минимуму сущностей, а в идеале - к одной сущности, которая отождествлялась с Богом или на которую переносился божественный статус ("божественный разум", "божественная воля"). Запрет на умножение сущностей фактически означал призыв к их сокращению.

Не случайно этот принцип получил название "бритвы Оккама", так как предполагал отсечение "лишних" сущностей. В конечном счете, сущность мироздания урезалась до единицы, что превращало философию в отрасль теологии. По сути, бритвой Оккама философия перерезала себе горло. Модель богословского "односущностного" мышления сохраняется и в атеистической философии, хотя объектом его может выступать не Бог, а другая сущность: "история", или "воля", или "жизнь".

Между тем особенность философии, в отличие от теологии, есть именно поиск многих сущностей, несводимых друг к другу. Философия в этом смысле не может удовлетворяться даже тем многообразием действительных явлений, которое описывает наука. Каждый предмет, даже такой простой, как камень или капля, не только содержит в себе множество универсалий (тяжесть, цвет, твердость, текучесть, объем и др.), но и сам выступает как универсалия, которую можно обнаруживать в других предметах ("каменность", "капельность"). Каждое существование таит в себе много сущностей, и философия расширяет область мыслимого умножением сущностей, их преизбытком над существованием.

В методологии науки сходный принцип разрабатывался Полом Фейерабендом как "пролиферация", умножение теоретических и нетеоретических способов познания (эта позиция порой именуется "методологическим анархизмом"): "Познание... не есть ряд непротиворечивых теорий, приближающихся к некоторой идеальной концепции. Оно не является постепенным приближением к истине, а скорее представляет собой увеличивающийся океан взаимно несовместимых (быть может, даже несоизмеримых) альтернатив, в котором каждая отдельная теория, сказка или миф являются частями одной совокупности, побуждающими друг друга к более тщательной разработке; благодаря этому процессу конкуренции все они вносят свой вклад в развитие нашего сознания". [Пол Фейерабенд. Против методологического принуждения, в его кн. Избранные труды по методологии науки. М., Прогресс, 1986, сс. 162 - 163.]

Российская гуманитарная мысль также стремилась притупить острие оккамовской бритвы. Принцип умножения сущностей действует в бахтинской теории полифонии: истина многоголоса, требует множества взаимодействующих сознаний. Один из лейтмотивов "жизнемыслия" Г. Д. Гачева - демонстрация того, что мир сущностно богат, несводим к одному первоначалу. Памятуя, что русская мысль находилась под сильным влиянием "философии всеединства" Вл. Соловьева, принцип умножения сущностей можно назвать философией "всеразличия".

См. также Гиперавторство, Инфиниция, Концептивизм, Мыслезнание, Потенциация, Протеизм

Жизнь Уильяма Оккама (William of Ockham, or Occam, or Hockham)

О человеке по имени Уильям Оккам известно очень мало. Считается точно установленным один факт из его биографии, - что Оккам был англичанином. Год его рождения варьируется от 1279 до 1302; на место его рождения претендуют два местечка с названием Оккам: одно находится в графстве Серрей, а другое расположено в 150 км на юго-запад от Линкольна.

Точная дата смерти Уильяма Оккама тоже не известна. Считается, что он умер от чумы в Мюнхене в 1349 или 1350 году. Никаких достоверных сведений о его личной жизни, увлечениях и пристрастиях не сохранилось.
Из всех деяний Оккама наиболее известна и часто упоминается "бритва Оккама". Сам он сформулировал ее так:
"...множественность никогда не следует полагать без необходимости... [но] все, что может быть объяснено из различия материй по ряду оснований, - это же может быть объяснено одинаково хорошо или даже лучше с помощью одного основания".

Saturday, June 05, 2010

Сэлинджер. Выше стропила, плотники!

Князь Му, повелитель Цзинь, сказал Бо Лэ: "Ты обременен годами. Может ли кто-нибудь и твоей семьи служить мне и выбирать лошадей вместо тебя? " Бо Лэ отвечал: "Хорошую лошадь можно узнать по ее виду и движениям. Но несравненный скакун - тот, что не касается праха и не оставляет следа, - это нечто таинственное и неуловимое неосязаемое, как утренний туман. Таланты моих сыновей не достигают высшей ступени: они могут отличить хорошую лошадь, посмотрев на нее, но узнать несравненного скакуна они не могут. Однако есть у меня друг, по имени Цзю Фангао, торговец хворостом и овощами, - он не хуже меня знает толк в лошадях. Призови его к себе".
Князь так и сделал. Вскоре он послал Цзю Фангао на поиски коня. Спустя три месяца тот вернулся и доложил, что лошадь найдена. "Она теперь в Шаю", - добавил он. "А какая это лошадь? " - спросил князь. "Гнедая кобыла", - был ответ. Но когда послали за лошадью, оказалось, что черный, как ворон, жеребец.
Князь в неудовольствии вызвал к себе Бо Лэ.
- Друг твой, которому я поручил найти коня, совсем осрамился. Он не в силах отличить жеребца от кобылы! Что он понимает в лошадях, если даже масть назвать не сумел?
Бо Лэ вздохнул с глубоким облегчением:
- Неужели он и вправду достиг этого? - воскликнул он. - Тогда он стоит десяти тысяч таких, как я. Я не осмелюсь сравнить себя с ним. Ибо Гао проникает в строение духа. Постигая сущность, он забывает несущественные черты; прозревая внутренние достоинства, он теряет представление о внешнем. Он умеет видеть то, что нужно видеть, и не замечать ненужного. Он смотрит туда, куда следует смотреть, и пренебрегает тем, что смотреть не стоит. Мудрость Гао столь велика, что он мог бы судить и о более важных вещах, чем достоинства лошадей.
И когда привели коня, оказалось, что он поистине не имеет себе равных".

В ее взгляде была явная угроза. Казалось, в ней одной воплотилась целая толпа женщин и в другое время при случае она сидела бы с вязаньем у самой гильотины. А я всю жизнь больше всего боялся толпы.

...шел 1942 год, что мне было двадцать три года и я только что был призван в армию только что обучен стадному чувству необходимости держаться скопом, и, что важнее всего, мне было очень одиноко. А в таких случаях, как я понимаю, человек просто прыгает в машину к другим людям и уже оттуда не вылезает.

Извинилась она искренне, но без всякого смущения, больше того, без всякой униженности, и у меня внезапно мелькнуло чувство, что несмотря на показную строптивость и наигранный задор, в ней действительно было что-то прямое, как штык, что-то почти вызывавшее восхищение. (Скажу сразу и с полной откровенностью, что мое мнение в данном случае малого стоит. Слишком часто меня неумеренно влечет к людям, которые не рассыпаются в извинениях).

Мое непонятно быстрое согласие на это приглашение можно объяснить куда проще. Хочется думать что это был обыкновенный религиозный порыв. В некоторых буддийских монастырях секты Дзен есть нерушимое и, пожалуй, единственное непреложное правило поведения: если один монах крикнет другому: "Эй! ", тот должен без размышлений отвечать "Эй!").

Она тревожится, когда её любовь ко мне то приходит, то уходит, то появляется, то исчезает. Она сомневается в ее реальности просто потому, что эта любовь не всегда весела и приятна, как котенок. Один бог знает, как мне это грустно. Как человек ухитряется словами обесценить всё на свете.

Он [психоаналитик] много и вполне умно говорил о ценности простой, непритязательной жизни, о том, как надо принимать и свои, и чужие слабости. Я с ним согласен, но только теоретически. Я сам буду защищать всяческую терпимость до конца дней на том основании, что она залог здоровья, залог какого-то очень реального, завидного счастья. В чистом виде это и есть путь Дао - несомненной, самый высокий путь. Но человеку взыскательному для достижения таких высот надо было бы отречься от поэзии, уйти за поэзию. Потому что он никак не мог бы научиться или заставить себя отвлеченно л_ю_б_и_т_ь плохую поэзию, уж не говорю - равнять её с хорошей. Ему пришлось бы совсем отказаться от поэзии. И я сказал, что сделать это очень нелегко. Доктор Симс сказал, что я слишком резко ставлю вопрос - так, по его словам, может говорить только человек, ищущий совершенства во всем. А разве я это отрицаю?

Слышимость была такая ужасная, да и я еле-еле мог говорить, когда нас соединили. Как страшно, когда говоришь: я тебя люблю, а на другом конце тебе в ответ кричат: "Что? Что?"

Сэлинджер. Выше стропила, плотники!

Wednesday, June 02, 2010

Россия: чем выше цены на нефть, тем меньше свободы прессы/Esquire №56 июнь 2010

Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина

Профессор РЭШ Константин Сонин объясняет, почему уровень цен на нефть неразрывно связан с уровнем свободы прессы в России: чем выше цены, тем меньше свободы.

Казалось бы, это совершенно очевидно: никакой политик не любит свободной прессы. Одна заметка может разрушить имидж, который формировался годами, а серия репортажей - привести к падению популярности. Особенно боятся свободной прессы диктаторы, ведь они популярны только в опросах «ручных» социологов: если кто-то действительно популярен, разве не проще, спокойнее и надежнее выиграть честные выборы? Поэтому любой лидер пытается первым делом подчинить себе институты, которые могут прямо (как свободные выборы) или косвенно (как свободная пресса) повлиять на устойчивость его власти.

В странах, где демократия сильна, а власть децентрализована, подчинить институты не удается. Ричард Никсон мог сколько угодно говорить «пресса - главный враг» и давить на издателя Washington Post Кэтрин Грэм. Расследования махинаций Никсоновского предвыборного штаба публиковались в Post, пока популярность президента не упала настолько, что ему пришлось - единственный раз в истории США - подать в отставку.
Но и диктаторы далеко не всегда пытаются вводить цензуру - всё зависит от ресурсов, которыми они располагают. Если в стране есть природные ресурсы, задача проста: прессе - цензура, гражданам - часть природной ренты, чтобы жизнь не казалось трудной, а правительство некомпетентным. Иная ситуация возникает, когда основной ресурс в стране - люди и технологии. Если министры коррумпированы, а чиновники некомпетентны, бизнес развиваться не будет, жизнь граждан будет невеселой, и власть может выскользнуть из рук диктатора.

Но как создать правильные стимулы для чиновников? В корпоративном мире решение известно: чем больше информации доступно из децентрализованных источников, тем легче начальнику следить за усилиями подчиненных. Если речь не о фирме, а о стране, логика та же. Конкурентные выборы на местном уровне могут играть ту же роль (диктатура с демократическими местными выборами бывает), но свободная - а лучше полусвободная - пресса для диктатора привлекательнее. Конечно, если у него нет природных ресурсов.


Идея о том, что система госуправления теряет эффективность, когда остается без обратной связи, не нова. В 1970 году Андрей Сахаров, Рой Медведев и Валентин Турчин написали письмо руководству СССР: «Ограничения свободы информации приводят к тому, что не только затруднен контроль за руководителями, не только подрывается инициатива народа, но и руководители промежуточного уровня лишены прав и информации и превращаются в пассивных исполнителей, чиновников. Руководители высших органов получают слишком неполную, приглаженную информацию и тоже лишены возможности эффективно использовать имеющиеся у них полномочия». Известно, что члены политбюро ЦК КПСС прочли письмо - если бы они сделали это лет на пять раньше, возможно, прислушались бы к этим словам. Но с конца 1960-х вовсю велись разработки газовых и нефтяных скважин Западной Сибири, так что до середины 1980-х советская власть руководствовалась словами Владимира Ленина: «Нам нужна полная и правдивая информация. А правда не должна зависеть оттого, кому она должна служить. Можно только принять разделение: нелегальная (только для руководящих органов правящей партии. – К.С.) и легальная (для всех) информация».

В 1985 году природные ресурсы у нового главы коммунистического режима в СССР кончились. Точнее, упали цены на нефть - в три раза по сравнению с 1981 годом. И стало понятно, что закрытую систему госуправления нужно срочно менять. Поводом для большого шага в политике гласности стала авария на Чернобыльской АЭС. Она произошла 26 апреля 1986 года, и в тот же вечер сообщения о резком повышении радиационного фона передали западные информагентства. А вот граждане нашей страны узнали об этом только 28 апреля. Двухдневное запаздывание жизненно важной информации, задержавшее эвакуацию из Киева и прилежащих районов, кажется немыслимым сейчас, но в 1986 году невероятным казался факт, что она появилась вообще. Политолог Юджин Метвин даже придумал специальный термин - «дилемма Горбачева» - для вопроса о том, нужна ли авторитарной власти свободная пресса.

В 1987 году Горбачев заявил в одном из выступлений: «Гласность - действенная форма всенародного контроля за деятельностью всех без исключения органов управления». Он не знал, что эти слова будто списаны из учебника по корпоративному управлению. А вот о том, насколько осложняет гласность задачу удержания власти диктатора, конечно, знал. Видимо, повышение качества государственного управления казалось Горбачеву более важной задачей. В итоге постепенная отмена цензуры стала, наряду с надвигающейся экономической катастрофой, причиной падения коммунистического режима.


Румынский лидер Николае Чаушеску выбрал другой путь. Диктатор, за десятилетия правления превративший богатую нефтью и газом европейскую страну в средневековый султанат - достаточно сказать, что его жена, будучи вторым лицом в партии, была также и президентом академии наук, - предпочел не позволять гражданам узнавать хоть что-то о положении дел в стране. Чаушеску полагал, что спецслужба «Секуритате» вовремя проинформирует лично его о том, что происходит в Румынии и как на это смотрят граждане. Но чуть ли не во всех коммунистических странах спецслужбы оказались не готовы к бурному развитию событий в конце 1980-х. И неудивительно: когда начальник получает информацию только из рук подчиненного, у того есть все стимулы работать спустя рукава и дезинформировать начальника. Недаром наиболее успешные (по времени у власти) диктаторы - Сталин, Мао Цзэдун, Стресснер - старались не попадать в зависимость от спецслужб и регулярно уничтожали самых доверенных информаторов.

Для Чаушеску утрата связи с реальностью кончилась плохо. 22 декабря 1989 года он собрал огромный митинг в свою поддержку, который обернулся катастрофой: ненависть к диктатору всех присутствовавших - от простых рабочих до его ближайшего окружения - выплеснулась наружу. Чаушеску с женой пришлось спасаться бегством и два дня скитаться по стране, пока они не были схвачены и после двухчасового «суда» расстреляны.


Для китайского руководства проблема свободы прессы имеет первостепенное значение. С одной стороны, полное снятие цензуры может быть опасно для нынешнего режима, с другой - правительству нужны высокие темпы роста экономики, а для этого нужны иностранные деньги и технологии. Чтобы привлекать инвесторов, необходимо, чтобы у них было достаточно информации о месте, в котором они будут заниматься бизнесом.

Получается какая-то промежуточная ситуация. Самый яркий пример - эпидемия атипичной пневмонии. Местные власти в Китае имели информацию о первых стадиях эпидемии уже в ноябре 2002 года, но бездействовали и, видимо, скрывали ее от центрального правительства (в демократических странах такое малореально, поскольку у конкурентов местных чиновников есть все стимулы искать скрываемую информацию, а у журналистов - публиковать ее). В марте 2003 года ВОЗ издала предупреждение об опасности атипичной пневмонии. Китайское правительство запретило национальным СМИ сообщать об этом, но для себя выводы сделало: меры по борьбе с эпидемией все же были приняты.

В сентябре 2008 года китайское руководство собралось вроде бы решить информационную дилемму. Было объявлено, что агентство «Синьхуа» будет цензурировать всю политическую информацию, оставляя свободной всю информацию деловую. Но сразу стало понятно, что провести границу между «политикой» и «бизнесом» невозможно. Например, сведения о том, что некий губернатор коррумпирован, или о том, что его дочка владеет крупнейшим банком в его провинции, - это политика или бизнес? Вот и приходится властям КНР лавировать между Харибдой свободной прессы, угрожающей режиму, и Сциллой цензуры, которая отталкивает инвесторов. Выбор для страны, которая небогата природными ресурсами и не может жить без иностранного капитала и эффективных чиновников, непростой.


Но есть ли в череде этих исторических анекдотов закономерность? Чтобы проверить гипотезу о том, что в странах-экспортерах нефти с невысоким уровнем демократии увеличение «нефтяных доходов» приводит к снижению свободы прессы, мы с коллегами Георгием Егоровым и Сергеем Гуриевым собрали данные по нефтяной добыче и развитости демократических институтов в 150 странах мира за 15 лет. Самое сложное в статистической работе с большими массивами данных - изоляция тех закономерностей, которые хочется проверить, от посторонних эффектов. Например, возможно, что наличие нефтяных запасов влияет на уровень демократии. Но свобода прессы не определяется однозначно уровнем демократии - есть даже военные диктатуры (например, Уганда) с относительно независимыми СМИ. А значит, воздействие динамики нефтяных цен на свободу прессы можно рассматривать отдельно.

Как показал анализ данных, в демократических странах, богатых природными ресурсами, например Норвегии или США, повышение мировой цены на нефть не сказывается на СМИ. В недемократических закономерность видна очень хорошо: если есть нефть, то, чем выше на нее цена, тем меньше свободы прессы. Ситуация со СМИ в России определяется не тысячелетней историей или особенностями национального лидера: наша страна начала XXI век с неустойчивой демократией и огромными запасами нефти и газа - не удивительно, что свобода прессы падала с каждым годом. Даже «мини-оттепель» последних двух лет - как раз после того как цены на нефть резко упали с пиковых показателей лета 2008 года - вписывается в закономерность.

Однако у каждой статистической закономерности есть свои ограничения. Если что-то выполняется для разных стран «в среднем», это не означает, что она действует, как закон гравитации. Всегда есть выбор - жить со свободной прессой и высоким качеством госуправления (да, между ними есть прямая связь) или пытаться продлить срок собственного пребывания у власти, лишая граждан, чиновников и себя самого независимых источников информации.

Esquire, #56

Tuesday, June 01, 2010

Даниэль Канеман: можем ли мы доверять нашей интуиции/Esquire №56 июнь 2010

Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина

Отпрыск известной в Литве династии раввинов, Даниэль Канеман ребенком пережил нацистскую оккупацию Франции, в 1950-х служил в психологическом управлении Армии обороны Израиля, где разрабатывал тесты для призывников, в 1960-х читал курс психологии в Гарварде, а в 1970-х опубликовал серию исследований на стыке психологии и экономики, поставивших под сомнение способность homo economicus принимать рациональные решения. В 2002-м ставшая уже классической теория ограниченной рациональности Канемана принесла своему создателю Нобелевскую премию по экономике «за применение психологической методики в экономической науке, особенно при исследовании принятия решений в условиях неопределенности». В этом номере Даниэль Канеман обсуждает с философом Алексом Вурхойвом, можем ли мы доверять нашей интуиции.

ДАНИЭЛЬ КАНЕМАН - один из выдающихся исследователей того, как ограниченность наших когнитивных способностей влияет на формирование наших взглядов. Со второй половины 1960-х он занимается, в основном, интуитивными суждениями. Один из его излюбленных методов исследования - задавать участникам эксперимента относительно простые вопросы о вымышленных ситуациях. Вот, например, «Случай Линды»:

Линде 31 год, она не замужем, говорит то, что думает, интеллектуально одарена. Линда получила философское образование. Будучи студенткой, глубоко интересовалась вопросами дискриминации и социальной справедливости и участвовала в демонстрациях против использования ядерной энергии.

Предлагался список из восьми возможных вариантов будущего Линды, описывающих, где она теперь работает. Помимо нескольких случайных опций (например, учитель начальной школы), список содержал пункты «банковский служащий» и «банковский служащий, задействованный в феминистском движении». Участников просили расставить описания в порядке возрастания вероятности его истиннности. Подавляющее большинство отвечало, что Линда скорее «банковский служащий, задействованный в феминистском движении», чем просто «банковский служащий». Здесь они совершали очевидную ошибку, потому что с точки зрения математики Линда не может с большей вероятностью обладать признаками X и Y, чем просто признаком X.

Канеман предположил, что большинство участников эксперимента подсознательно экономили интеллектуальные затраты. Они заменяли свойство, являвшееся целью опроса (относительная вероятность конкретного описания), на свойство, которое проще всего подобрать (относительная похожесть описания на изначальную информацию о Линде). «Случай Линды» иллюстрирует несколько граней интуитивных суждений: обычно они приходят в голову быстро, без особого усилия, их бывает сложно изменить даже перед лицом противоречащей информации. И хотя когнитивные паттерны, приводящие нас к таким суждениям, могут быть полезными - они позволяют экономить усилия и время, - они очень часто вводят нас в заблуждение.
Другое знаменитое открытие Канемана состоит в том, что он указал на ненадежность нашей интуиции при ее рациональном анализе: незначительные изменения в описании ситуации могут вызвать изменение в интуитивной оценке, потому что каждое описание меняет и восприятие альтернатив. Примером здесь служит «Случай с азиатской болезнью»:

США готовится к эпидемии необычной азиатской болезни, которая станет летальной для 600 человек. Существуют две программы борьбы с заболеванием. Считайте, что точная научная оценка эффективности этих программ такова:
Если принять программу А, то 200 человек будут спасены.
Если принять программу Б, с вероятностью в 1/3 спасутся все 600, а с вероятностью в 2/3 не спасется никто.
За какую из двух программ вы отдали бы ваш голос?

В этом варианте задачи подавляющее большинство участников эксперимента выбирают программу А. Другим участникам раздается та же история, но описание программ выглядит иначе:

Если принять программу А*, погибнут 400 человек.
Если принять программу Б*, с вероятностью в 1/3 не погибнет никто, а с вероятностью 2/3 погибнут все 600.

В данном случае большинство респондентов голосуют за программу Б*. Разумеется, варианты А и А* идентичны, так же, как варианты Б и Б*. Но участники с гораздо большей вероятностью выбирают тот вариант, который обращает внимание на спасенные, а не на потерянные жизни. Причину, по которой две одинаковые ситуации дают разный результат, Канеман описал как «постановочный эффект»: разные способы описания проблемы, требующей решения, дают разный результат. Несмотря на то, что с рациональной точки зрения ответ должен быть одним и тем же.

С середины 1980-x Канеман занимается изучением когнитивных паттернов и постановочных эффектов при формировании нравственных суждений.

АЛЕКС ВУРХОЙВ: «Интуиция» - понятие довольно размытое. Как бы Вы его определили?

ДАНИЭЛЬ КАНЕМАН: Я использую этот термин для описания интуитивного аппарата, генерирующего сигналы, которые называются интуитивными мыслями. Интуитивный аппарат работает, автоматически генерируя мысли, которые зачастую обладают сильным эмоциональным компонентом. Обычно они не становятся предметом самоанализа, их сложно контролировать или изменить. То есть интуитивный аппарат создает ощущение, возникающее будто из ниоткуда, как некий умственный образ. Интуитивные суждения, как правило, напрямую отражают эти ощущения, без какого-либо изменения со стороны мыслительного аппарата, работающего совсем иначе: медленно, с огромным количеством усилий и под постоянным контролем со стороны субъекта.

А.В.: Многие философы используют нравственные интуиции для того, чтобы построить или проверить собственные теории. Они начинают с эмоционального суждения о жизненной ситуации, затем пытаются понять, есть ли причины считать это суждение предвзятым. Если такой причины не находится, суждение временно считается правомерным, и начинается поиск принципа, способного его объяснить. Что Вы думаете об этом подходе?

Д.К.: Довольно интересно, насколько разно подходят к этому вопросу психологи и философы. Одно из основных допущений в психологии состоит в том, что в любой ситуации человек сначала выносит интуитивное суждение. Потом, задаваясь вопросом, откуда оно взялось, он рассказывает себе некоторую историю. Но эта история совсем не обязательно вскрывает истинную причину интуитивного суждения, потому что у нас нет прямого доступа к интуитивному аппарату. Более того, некоторые философы полагают, что причина интуитивного суждения заключается в осознании чего-то, что похоже на мотив. Но это тоже не обязательно соответствует истине. Например, психологи Дэйл Миллер и Кэти Макфарланд просили людей определить объем адекватной компенсации человеку, раненному в руку при ограблении магазина. Части респондентов сказали, что пострадавший ходил в этот магазин регулярно; другим говорили, что он случайно зашел в этот магазин.
Вторая история более трогательна, потому что гораздо легче представить, что этого, из ряда вон выходящего события, не произошло бы. Разница в трогательности привела к средней разнице в присуждаемой компенсации в $100 000 - она напрямую повлияла на ее размер. При этом дальнейшие исследования показали, что участники не считают трогательность достаточной причиной, чтобы присуждать большее вознаграждение. То есть мотив, найденный философами как первопричина интуитивного суждения, может оказаться ошибочным.

Есть много случаев, когда история не соответствует истине. Например, есть эксперименты с постгипнотическим внушением, когда вы говорите кому-нибудь: «Сейчас я хлопну в ладоши, и ты встанешь и откроешь окно». Человек просыпается, вы хлопаете в ладоши, он встает и открывает окно. Если его спросить: «Почему вы открыли окно?» - он отвечает что-то вроде «Тут было слишком душно». [Диалоги Гордона]

А.В.: Но разве эти случаи гипноза не из области патологии?

Д.К.: Наоборот, это самые показательные примеры! Их красота как раз и состоит в том, что мы знаем, почему участники ведут себя так: потому что их об этом попросили, а потом кто-то хлопнул в ладоши. Но у них самих складывается совершенно другое ощущение. С помощью постгипнотического внушения их можно заставить вытворять совершенно абсурдные вещи, но им будет казаться, что все идет своим чередом. Вывод, который я делаю, состоит в том, что происхождение и осмысливание интуитивного суждения - принципиально разные формы мыслительной активности. И здесь я расхожусь со многими философами. Мне их уверенность напоминает уверенность загипнотизированного, который утверждает, что знает, почему открыл окно.

А.В.: И все же случай с гипнозом не говорит о том, что никогда нельзя доверять интроспекции (самонаблюдению. - Esquire). Он лишь показывает, что ей можно доверять не всегда. Все-таки метод, которым пользуются философы, включает в себя не просто интроспекцию в отношении изолированного интуитивного суждения. Обычно они пытаются понять, насколько причины, мотивировавшие их в одной ситуации, имеют вес и в другой.

Д.К.: Но это ставит иную методологическую проблему. Нравственный философ всегда помнит, что существует множество ситуаций. Он знает о разнице между ними, насколько эта разница должна повлиять на ответ. И это огромный недостаток философии, потому что в повседневной жизни люди сталкиваются с отдельными проблемами, одной за другой, и то же происходит с их интуициями. Поэтому само положение нравственного философа мешает ему установить интуиции, имеющие отношение к повседневной жизни обычных людей.
Например, интуиции относительно случая с ограблением никогда бы не пришли в голову философу. Ведь, как может показаться, был ли человек в привычном для себя магазине или нет, не имеет никакого значения и не должно влиять на размер компенсации.

А.В.: Но, кажется, Ваши примеры только подтверждают правоту философов. Когда один человек рассматривает и сопоставляет различные случаи, он не совершит ошибки, которой, конечно, не избежит тот, кто будет изолированно изучать каждый случай.

Д.К.: В каком-то смысле я с Вами согласен. Но когда речь идет о том, чтобы применять нравственные постулаты на практике, на людях, так сказать, важно помнить, что они-то сталкиваются с этими ситуациями изолированно. И поэтому то, что нам кажется нравственно оправданным, включая законы и правила поведения, им может показаться неубедительным. Здесь мы стоим перед непростым выбором между последовательностью нравственных принципов и необходимостью их применять в обществе, для которого они могут казаться неубедительными. Решение проблемы заключается в том, чтобы попытаться удовлетворить и тех, и других.
Мы посоветовали изолированно измерять степень возмутительности правонарушения, а потом использовать результат в качестве переменной при вынесении наказания. Не хотелось бы, чтобы одна только возмутительность определяла наказание, как часто случается в суде присяжных. Государственная политика, отражающая лишь общественное негодование, нелепа и абсурдна, но политика, вообще не принимающая его в расчет, неприемлема для народа. То есть политика должна быть чувствительна к негодованию, но не позволять ему доминировать. Это лучшее, что мы можем сделать. Хоть это и не единственное решение, зато оно принимает во внимание, что в каждом отдельном случае нельзя ни доверять нравственным интуициям, ни полностью их игнорировать.

А.В.: Но тем самым Вы предлагаете считать человеческие эмоции некой данностью, в то время как они таковой не являются. Такие эмоции, как негодование, зависят от наших нравственных суждений: мы негодуем тем больше, чем ужаснее нам кажется проступок. Поэтому, если негодование основано на ошибочном суждении, его нужно исправлять, а не принимать во внимание.

Д.К.: Думаю, это отличная мысль, и я согласен с тем, что наши интуиции достаточно гибки и могут в некоторых случаях быть перевоспитаны. Вот отличный пример. Мы проводили опрос в Канаде и выяснили, что люди по-настоящему оскорблены тем, что размер автомобильных страховых взносов зависит от того, где они живут. То есть, если они живут в районе с высокой аварийностью, они платят больше, чем обычно. Изначально люди считали глубоко безнравственным то, что размер взносов определяется чем-то помимо опытности водителя. Но было нетрудно показать им, что это интуиция в корне неверна. Они осознали, что величина взноса зависит от вероятности попадания в ДТП, даже если ты не являешься его виновником.

А.В.: Можете ли Вы привести пример ситуации, где интуиции невозможно подвергнуть самоанализу?

Д.К.: Ну, возьмем пару излюбленных философами примеров - «Случаи с вагонеткой». В первом случае вагонетка, у которой отказали тормоза, несется в сторону группы из пяти человек, грозя им неминуемой смертью. Вы можете спасти их, но для этого нужно толкнуть на рельсы крупного мужчину, стоящего рядом с вами. Большинство людей интуитивно считают это недопустимым. Во втором случае вагонетка снова несется на группу из пяти человек, но теперь у вас есть возможность переключить стрелку и перевести ее на запасной путь, где, к несчастью, стоит все тот же крупный мужчина. Большинство людей считают возможным - или даже необходимым - переключить стрелку.
Эти два случая требуют объяснения, потому что и там, и там речь идет об убийстве одного человека для спасения пятерых. Пример, где человека нужно толкнуть, служит иллюстрацией того, как человеческая интуиция следует правилу, что прямое физическое насилие недопустимо. Но если вдуматься, это довольно неубедительное правило - кажется, оно не касается нравственной сути вещей. И все же в каждом конкретном случае оно имеет огромное влияние на человеческие решения. Вы можете, или, по крайней мере, я могу обвинять человека, не переключившего стрелку, но не могу себе представить, чтобы кто-то обвинил человека, не толкнувшего другого на рельсы.

А.В.: Я соглашусь, что прямой физический контакт может играть определенную роль для тех, кто считает, что толкнуть человека на рельсы недопустимо. Но думаю, что невозможность использовать его в качестве препятствия для вагонетки осталась бы в силе, даже если мы придумали механизм, при котором испытуемому было бы достаточно просто дернуть за рычаг, чтобы отправить человека на рельсы. Мне кажется, что разница тут объясняется одним общим принципом: допустимо преследовать большее благо, которое может ненароком нанести вред за счет побочного эффекта (что получилось бы, когда мы переключили стрелку); но недопустимо, даже ради большего блага, осознанно наносить вред кому-либо (как пришлось бы сделать, в случае с толстяком).

Д.К.: Мне кажется, это правило не может объяснить наши интуиции в данном случае. Отвращение к тому, чтобы толкнуть человека, связано скорее с интуициями относительно причин и следствий. Мы чувствуем, что имеем более прямое отношение к смерти человека, если мы его толкнули на рельсы, чем если бы мы переключили стрелку. С нравственной точки зрения оба случая ничем не отличаются. Но поскольку в одном из них в игру вступает невероятно сильная интуиция, нельзя просто сделать вид, что ее нет. То есть, если кто-то создал бы систему ценностей, которая бы допускала, что можно бросить одного человека на рельсы, чтобы спасти пятерых, - вряд ли она бы была жизнеспособна.

А.В.: Но можно ли в действительности, с нравственной точки зрения, толкнуть человека на рельсы, чтобы спасти пятерых, и могу ли я убедить в этом других. Похоже, Вы считаете, что объяснения нашим интуициям о недопустимости такого действия не существует. С другой стороны, Вы утверждаете, что с рациональной точки зрения оба случая идентичны, потому что и там, и там приходится пожертвовать одним, чтобы спасти пятерых. Если теперь Вы полагаете, что человек должен переключить стрелку, потому что это принесет большее благо, тогда Вам нужно пересмотреть свою позицию относительно человека на рельсах. То есть Вы должны сказать себе: «Я обязан преодолеть свое естественное отвращение и толкнуть его».

Д.К.: Я нахожу такую позицию неубедительной. Интуиции в отношении абстрактных теорий, утверждающих, что надо всегда добиваться наибольшего блага, имеют для меня меньший вес, чем интуиции в каждом конкретном случае.

А.В.: И все же Вы верите, что иногда стоит отказываться от собственных интуиции, если мы понимаем, что они вызваны факторами, не имеющими отношения к сфере нравственного -например, как в случае с ограблением магазина. И что мы, хотя бы иногда, можем попытаться направить наши интуиции в правильное русло для достижения рефлективного равновесия. Почему же в данном случае нужно вести себя иначе?

Д.К.: Я не спорю, что стоит всегда стремиться к равновесию. Но мы начинаем поиск последовательной нравственной теории с сильных, убедительных интуиции, сопровождаемых мощной эмоциональной реакцией и кажущихся нам самоочевидными. Поэтому мы можем вполне естественно двигаться от частного к общему. Но вскоре оказывается, что другие интуиции, так же естественно обобщенные, приводят к противоположным заключениям. И приходится создавать системы, которые подавляют некоторые из этих интуиции. А в этом, думаю, не существует единственно разумного способа, а риторика, культурное наследие и т.д. играют здесь огромную роль. И вот, в отсутствии убедительного метода для разрешения противоречий, я настороженно отношусь к надежде достичь единственного и полностью убедительного рефлексивного равновесия.

А.В.: Именно поэтому Вы и не готовы пересмотреть Ваши интуиции о том, что толкнуть человека на рельсы недопустимо?

Д.К.: Я понимаю, что моя позиция внутренне непоследовательна. Но у меня есть причина не стремиться к последовательности: мне кажется, она недостижима. Некоторые ситуации пробуждают в нас интуиции, способные принимать форму разумного правила - как в случае с переключением железнодорожной стрелки. Другие интуиции не способны принять такую форму, но от них легко избавиться, если они противоречат разумным правилам либо другим интуициям (как в случае с ограблением магазина). Но есть и третья категория, случаи, вызывающие сильные эмоции и неспособные к изменению даже перед лицом противоречащих правил и интуиции. Это как раз пример с вагонеткой и человеком, которого нужно под нее толкнуть. Я не знаю разумного правила, способного в данном случае породить ощущение невозможности толкнуть этого человека. И думаю, его невозможно придумать. И все же мне отвратительна идея о том, что кто-то решится на такое. Именно из-за этой категории случаев наши интуиции всегда будут в той или иной степени противоречить друг другу. И хотя каждый человек, с моей точки зрения, должен посвятить себя поиску гармонии и равновесия, мы должны помнить, что успеха нам не добиться.

Лекцию Алекса Вурхойва можно будет послушать на V Московском международном открытом книжном фестивале, который пройдет в ЦДХ с 11 по 14 июня.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...