Monday, June 14, 2010

Богдановский о переводе/ A. Bogdanovsky about translation

Богдановский Александр Сергеевич (р.1952) — переводчик с португальского, испанского, английского. Лауреат премии Инолит (1998 г.) за «Евангелие от Иисуса» Жозе Сарамаго.

Почему португальское отделение филфака? Я ленив, а там хочешь не хочешь надо было выучить четыре языка: в добавление к основному — обязательно французский и испанский. Ну, еще и английский довольно основательно. Испанский и португальский — близкородственные, как польский и русский, но чем выше к небесам, тем сильнее они расходятся, а «внизу» — много общего.
[...] мне казалось: раз я португалист, моя стезя — перевод литературы Португалии и Бразилии.

[Португальский ближе других языков], потому что самый «рабочий» язык. Среди португалистов конкуренции вообще не было.

Я не занимался редактурой, но думаю, это не может помочь. Перевод — интимное занятие, а присутствие чужого разрушает гармонию отношений переводчика с переводимым материалом.
Редактор смотрит со стороны, подсчитывает количество «чьи», «которых» на странице, начинает механически шлифовать текст, убирать, к примеру, однокоренные слова, а для Сарамаго, например, — это принципиальная стилевая особенность... Некоторые редакторы пытаются тебя изнасиловать, а другие поддерживают и страхуют. На первых порах это — очень важно.

Добросовестный переводчик может обойтись без редактуры. Никто лучше его не знает потаенные, «нутряные» моменты текста. Ведь можно самому на две недели от него отойти, а потом вернуться и что-то поправить. Для начинающего человека страховка нужна, а для матерого — не уверен. Сейчас редактор еще и бухгалтер, и литагент, а текстом занимается в последнюю очередь.

[Ритм важен] Для всех авторов без исключения, просто среди переводчиков попадаются глуховатые.
Нужно упорство. Известно же, что литературу делают волы. Вообще, я за норму и против патологии. Маниакальность, одержимость, как ее ни понимай, должна присутствовать в любом деле, но без таланта никуда, и в переводе это видно с первых строк.

Без таланта — скучно. Но его одного мало... Я — человек довольно беспечный, нетерпеливый, не склонный к усидчивости и скрупулезности ни в каких сферах, кроме перевода. Сарамаго, например, плетет сложнейшие кружевные конструкции, фразы у него на полстраницы, а то и на целую. Я удивляюсь тому, как усидчиво вывязывал это кружево в «Евангелии от Иисуса». На мой взгляд, это шедевр Сарамаго и моя удача.

[о «Евангелии от Иисуса» Жозе Сарамаго] Текст был мне созвучен, среди прочего, и из-за такого жалостливого описания животных. За одного ягненочка, которого ведут на заклание, автору (да заодно и переводчику) можно дать премию: «Розовым у него было даже то, что у людей называется "ногти", и чему вовек, загрубев и ороговев, не суждено было стать копытами».

Люблю [себя цитировать], если фраза удачная, со звоном... Я вообще свои удачи помню.

По преимуществу я переводил прозу, стихотворных строк у меня 5000-6000. Перевод прозы гораздо труднее, это галеры: сидишь, гребешь-гребешь, ничего не видно, до горизонта далеко. А перевод поэзии эффектнее и легче: напрягся, родил, отпал. Стихи дисциплинируют, не допускают неточностей и приблизительностей... Так много зависит от рифмы, не знаешь, какую схватить, — и эта красивая, и та хороша; хотя случаются озарения, когда все забываешь, начинается «наитие», «диктовка» и прочие прелести. Бывает это редко, но ради таких минут стоит заниматься этим делом. Инструментарий — один и тот же, более того — «мускулатура», накачанная на стихах, помогает при переводе прозы. Мне грустно, когда я вижу, как слабо используется этот самый инструментарий — простейшая инверсия может заставить фразу заиграть. Почему это так редко, так робко применяется в переводе прозы?

Я не считаю себя переводчиком поэзии, а лирики — Мандельштам, Ахматова или Пастернак — по-моему, принципиально непереводимы. Тут в десятку не попадешь просто «по определению». В переводе стихов у одного теряется 30%, у другого — 35%, у третьего — 40%. Чтобы перевести четверостишие, две других строки надо разобрать на «несущие конструкции».

Для американского и английского переводчика это [переводить прозу Андрея Платонова] так же трудно, как для русского — Сарамаго: клубок нерасчесанной кудели, словесная, культурологическая, понятийная игра. Переводим, тем не менее, и хотя потери неизбежны, что-то можно нарастить в другом месте. В переводе стихов это невозможно. При самой виртуозной технике слишком многим приходится жертвовать.

[Сарамаго] Очень трудный, он требует игры, активного соучастия. Сарамаго в лексическом смысле необыкновенно изобретателен, он вгрызается во фразеологизмы, расщепляет идиомы, переиначивает так называемые «устойчивые словосочетания» и достигает порой удивительного эффекта. Я даже запасаю для него каламбуры впрок — глядишь, и пригодятся в каком-нибудь месте. Когда в голову приходит забавная игра слов, думаю, приберегу ее для Сарамаго, он, наверняка, сострит на эту тему. Так оно обычно и оказывается. Тут не без мистики.
[Совпадения] Необыкновенные. Я не думал, что «Евангелие от Иисуса» — нечто удивительное. Рассчитывал получить недурные деньги, к тому же второй роман знакомого автора... Втянулся, увлекся и где-то на середине одну фразу подарил автору от себя: «Он не то чтобы забыл, он и не вспомнил, что...». «Красиво! — думаю. — Пусть будет». Буквально тремя строчками ниже встречаю у Сарамаго эту же фразу, слово в слово. Я чуть со стула не упал. Так совпадало не раз. И не два.

Я считаю, надо переводить автора, а не книжки. В этом смысле мне повезло. Так у меня четыре основных автора: Амаду, Сарамаго, Льоса и Коэльо.

Приятно, когда оценивают и качество перевода, хвалят и благодарят. Кому ж это не приятно?! Я уже говорил — опыт перевода поэзии полезен для перевода прозы, такой, как проза Коэльо, — в особенности. Слово весит больше и стоит дороже. Перевод делается более внятен, опрятен и, если употребить кавалерийский термин, — более отчетлив.
Заранее я не читаю произведение. Может быть, это неправильно, но так уж сложилось с 25 лет. Если я правильно настроен на книжку, все контакты должны замкнуться. Пока замыкались.
Я знаю фабулу в самых-самых общих чертах (не могу сказать, что сюжет меня вовсе не интересует), но в трех-четырех местах смотрю фактуру текста. Я начинаю с книгой жить, и тут происходят типичные для сожительства этапы: упоение, привыкание, разочарование, охлаждение, возрождение чувства и т. п.

Наоборот, переводчик может привнести в книгу оттенок чего-то своего, обертон собственного опыта. Например, в переводе любовной сцены. Если автор не сопротивляется.
Сарамаго, например, сопротивляется. Конечно, могу показать свое отношение к тексту, и иногда делаю это. Допустим, когда Сарамаго пишет о Боге Саваофе, я, досадуя, что он вносит ернический стилек, кажется, невольно подчеркнул это, гиперболизировал. Может, это уже мои аберрации, не знаю... Но я честный переводчик. Соблюдаю профессиональную этику — сохраняю членение фразы, систему образов, тон.

Я — рабочий человек, выполняю определенную норму. Она зависит от писателя, обычно не более пяти страниц в день. Для Сарамаго три — текст необыкновенно густой, много ребусов и головоломок. С годами я стал себя жалеть: если «раскалиться» к вечеру, значит — впереди бессонная ночь. Поэтому стал работать с утра, в два присеста, с перерывом.
Перевод похож на восхождение: в начале работы — трудный подъем, затем некоторое охлаждение (плато), а одолев вершину, спускаешься и становится легче, но подчас уже почти невыносимо. Потом, конечно, жалко расставаться — отдал ему полгода жизни, вбил в него (а он в тебя) много своего.

Или текст рождается сразу — или нет. Я начинаю править, и при большом разнообразии вариантов обычно возвращаюсь все-таки к первоначальному.

Переводчик чем-то похож на музыканта — он интерпретирует текст. У него своя манера — чем плохо, если она узнаваема? Я оставляю в тексте метки — извините за каламбур — незаметные непосвященным. Некий привет.

Я завидую тем [переводчикам], кто читает роман один раз, второй, выписывает трудные места, «рыхлит» их, делает заготовки... Для меня перевод — сожительство, прикипел, а уж будет счастье или нет, сложится ли, неизвестно.

[Переводить] очень интересно. Словно жонглируешь множеством шариков. Но, повторю, бывают моменты... Цветаева об этом хорошо написала: спрашиваешь себя, как это у меня вышло, а не как я это смастерил. Трудно с незнакомыми реалиями, какими-нибудь центрально-американскими обрядами. Кто-то великий сказал, что все ошибки происходят не из-за незнания языка, а от непонимания ситуации. Пока я понял, что представляет собой одна никарагуанская народная забава, с меня семь потов сошло, оказалось, она напоминает башкирскую игру, где с завязанными глазами разбивают плошку шестом. Впрочем, в том же романе герои трое суток скитались в горах, питаясь одними... В тексте было — tortillas, это такие маисовые лепешки. Я же написал, вспомнив, вероятно, приключения Буратино, «одними черепахами». Откуда в горах черепахи?! К счастью, успел поймать. А не заносись.

Перевод переводу рознь. Варгас Льоса, например, требует от переводчика прежде всего добросовестности и хорошего русского языка, Амаду надо всего наизнанку вывернуть, чтобы получилось по-русски, Сарамаго требует со-творчества в полном смысле слова.

Некоторую известность принес мне Сарамаго. После выхода «Евангелия от Иисуса» появились устные и письменные рецензии. «Другие по живому следу пройдут свой путь за пядью пядь, но пораженье от победы ты сам не должен отличать». Тут ударение на «ты сам», пусть другие скажут, а ты возделывай свой садик. Что-то я сильно расцитировался...

Я не из тех, кто в трудном месте позвонит или напишет: «Что вы хотели тут сказать?..» Автор и так распростерт перед тобой. Надо трактовать, интерпретировать, давать свою версию. И не робеть. Опять же, кто-то из титанов заметил, что у переводчика — солдатские добродетели: храбрость и скромность.

Из интервью Русскому журналу, 2003

* * *
– Я окончил Ленинградский университет, по образованию филолог. Потом переехал в Москву, поступил в аспирантуру ГИТИС. В издательстве «Прогресс» мне дали пробное задание. Там был очень хороший редактор: опытная и терпеливая. Ей понравился мой перевод, и я сразу получил несколько рассказов в уже готовящийся сборник. Делал их с огромным удовольствием и полной отдачей, притом, что не учился этому никогда. Читал книжки о переводе, но для забавы, не наматывая на ус. И, как я теперь понимаю, там много спорного и не вполне правильного.
– Чьи книги вы имеет в виду?

Чуковского. Когда такой блестящий человек с таким язвительным остроумием излагает свои взгляды, несколько поколений людей попадают к нему в плен и начинают, как верующие, повторять его постулаты, во многом справедливые. Потом начинаешь разбирать тех, кого он так беспощадно критиковал, и понимаешь, что это не совсем так. Но форма подачи настолько блистательна, что Чуковский бьет любых оппонентов, как хочет. Тем более что он и сам хороший переводчик.
Я не учился переводу, к сожалению. Впрочем, не знаю, к сожалению или к счастью. Мне всегда это казалось интимным делом. И странно выносить на публику свои интимные переживания. Не возникало необходимости в этом.

Я всегда декларировал, что научить нельзя. Хотя теперь думаю, что, может быть, все-таки можно, только человек должен пройти очень жесткий кастинг.

Надо посмотреть, есть у него дарование или нет. Если есть, то правилам хорошего переводческого тона его научить можно. Показать: это туда, это сюда, это странно, это двусмысленно, а это коряво. Я думаю, можно придать лоск человеку, если он одарен, совершить с ним процесс такого, с позволения сказать, ошкуривания. А если просто знает язык, начитан, но лишен дара, то ничего с ним нельзя сделать.

Мне дали переводить Сарамаго в 1980 или 1981 году, который был такой «левак», коммунист. Его так и подавали, как «прогрессивного португальского писателя-коммуниста». Вот я и перевел с огромным удовольствием и интересом его роман «Поднявшийся с земли». А спустя 16 лет получил «Евангелие от Иисуса», не зная, что это за книжка. А она оказалась гениальной и ознаменовала новый этап в моей жизни.

Работа с таким писателем как Сарамаго человека меняет. Бесконечные словесные фортели, намеренный мовизм, игра на повторении однокоренных слов, на разных смыслах слова, на буквальном значении каких-то устойчивых оборотов, идиом, фразеологизмов. Причем все это играет, переливается и блестит. На флоберовский взгляд, на взгляд ревнителя литературной чистоты, все это вопиюще. Но эффект потрясающий.
Главное, в его текстах нет соединительной ткани. Мышцы и кости. Там нет такого: «он подошел к окну, закурил и подумал», двоеточие и тире. Все будет крутиться, вертеться, перевираться. Ни одного фразеологизма он не оставит в покое, вскроет, как устрицу. После него неинтересно переводить других.
У Сарамаго все надо трактовать, претворять, изображать, придумывать. Он не предполагает игру и сотворчество, а требует ее, иначе ничего не получится.

[...] выясняется, как Цветаева замечательно сказала: «Больше балласта – краше осанка». Чем сильнее на тебя давят, тем лучше ты свое дело делаешь, потому что у тебя высвобождаются силы. Когда это нельзя, то нельзя, туда нельзя, ничего нельзя, выясняется, что все можно, надо просто выкрутиться. Для развития переводчика и литератора полезно, если он поставлен в жесткие рамки: нельзя, нельзя, нельзя. За умение выкручиваться, сохраняя все, что можно сохранить, надо памятник поставить советской власти.
Даже два: первый – за то, что не давала дышать великим людям: Ахматовой, Пастернаку, Мандельштаму и многим другим. И они занимались переводами, и поэтому у нас есть Шекспир, «Фауст», «Марион Делорм», Барбье. Оставь их власть в покое, они бы писали свое, и мы были бы лишены таких переводов. А так у нас все-таки есть пять самых великих шекспировских трагедий в переводе Пастернака. Ахматова говорила: для поэта переводить стихи все равно, что есть собственный мозг. Это диалектика такая: им плохо, нам хорошо.

[...] Слова Чацкого: «чины людьми даются, а люди могут обмануться». Я не люблю табели о рангах, мне они кажутся странными и надуманными. Я очень люблю Льосу и не очень Кортасара, но не знаю, кто лучше.

[...] Несомненно, каждое великое произведение раз в 10-15 лет, может быть, надо перекладывать на новый лад. Если, конечно, есть что сказать. Хотя когда человек начинает соревноваться не с автором, а со своим предшественником, в общем-то, это уже не очень хорошо. Он занят только тем, чтобы сказать острее, ярче и не так, как до него.

Соревноваться можно, если ты разносишь эту мишень в клочья, когда после тебя ничего не остается, выжженная пустыня. И чтобы мы говорили не «новый перевод "Над пропастью во ржи"», а «Ловец на хлебном поле» – только в этом случае задачу можно считать выполненной.
Конечно, Рита Яковлевна Райт-Ковалева – советская дама, и не знала американских реалий. Я бы на месте издателя подверг это дело щадящей редактуре. Но физически и юридически это уже невозможно, ее ведь нет на свете, никто не станет с этим ковыряться и заменять творожник «чизкейком». Новый так новый.

Александр Богдановский: «Чем сильнее на тебя давят, тем лучше делаешь свое дело» (2015), отрывки

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...