Tuesday, July 27, 2010

Хулио Кортасар: Когда подхожу к стереофонической установке... /Cortazar, poetry

Когда подхожу к стереофонической установке
и с осторожностью «обуваю» голову в наушники —
моя голова столь хрупка,
но и аппаратура — вещь не менее хрупкая,
что же нужно больше беречь? —
то это именно я — тот, кто подходит к стереоустановке,
                                                    тот, кто просовывает голову
в иную ночь, в иную тьму.
За пределами, кажется, все неизменным осталось:
                                                    освещенная комната,
Кэрол, читающая роман Вирджинии Вулф,
пачка сигарет, кошка по кличке Фланель — она играет
                                                    с бумажным комком —
все то же самое, как если бы и я был здесь, —

и все совершенно иное, ибо внешняя тишина,
                                                   наступившая
из-за резиновых кружков, зажимающих уши,
уступает место иной тишине,
внутренней — планетарный ток крови,
черепные каверны, слух открывается для иного
                                                    звучанья,
тишина — в ожидании,
бархат тишины, осязание тишины, нечто, похожее
на разбегание галактик, музыка сфер, задыхающаяся
тишина, безмолвное звучанье звездных сверчков,
сгусток ожидания (две, три секунды), и вот — он
                                                   проколот,
бывшая ранее тишина исчезает, сверкающее безмолвие
                                                   еще остается
в чертом (или красном, или зеленом) плюше наушников,
и вот взрывается первый аккорд,
тоже внутри меня, музыка — внутри моего хрупкого
                                                   черепа —
в Британском музее я видел хрустальный череп,
в прозрачной глуби которого вспыхивал космический
                                                    свет, —
так и музыка не приходит через наушники, она
                                               возникает внутри меня,
                                      я сам — свой собственный слушатель,
прозрачное пространство, в котором бьется ритм,
и наконец, в центре черепной пещеры музыка
начинает ткать желанную мной паутину.

                  Как же не поверить, что и поэзия, в некотором
роде, — слово, которое прислушивается к себе, надев
невидимые наушники, едва лишь стихи начинают свое
волхвование?! Мы можем абстрагироваться, читая рас-
сказ или роман, жить во времени, которое принадле-
жит прочитанному более, чем время нашего чтения, но
все равно мы связаны с окружающей жизнью, и узнан-
ное продолжает оставаться тем, что мы знали, только
с эстетическим, иносказательным, символическим плю-
сом. А стихи говорят только: они — стихи, и не бо-
лее. Оправданность их рождения и существования в
том, чтобы вернуть нас к истокам нашего внутреннего
«я», точно так же, как наушники разрушают мост меж-
ду внешним и внутренним мирами, чтобы создать осо-
бое душевное состояние — присутствие и существова-
ние музыки, которая приходит, поистине, из глубин
темной пещеры.
Никто не описал этого лучше, чем Райнер Мария
Рильке, — в первом из сонетов, посвященных Ор-
фею:

             О Orpheus singt! О Hoher Baum im Ohr!
             (Поет Орфей! Растущим древом — звук!)

Внутренним древом: лесом, мгновенно вырастаю-
щим, шелестящим всей своей листвой в квартете
Брамса или Лютославского. И Рильке завершает со-
нет — интуитивный образ, утверждающий свою под-
линность и все очищающий — изображением диких
зверей, усмиренных пением языческого бога, и обра-
щается к Орфею:

               da schufst du ihnen Tempel im Gehor.
               (ты их вводил в свой голос, словно в Храм).

Конечно, Орфей — музыка, а не поэзия, но, как
говорил Валери, они — «подруги, почти близняшки».
Если благодаря наушникам музыка приходит к нам из
самых своих глубин, то поэзия внутри себя вслушива-
ется в наушники глагола; напечатанное — пульсирую-
щее — слово, сначала прочитанное глазами, вырастает
затем высочайшим древом внутреннего слуха.

Из сборника "Только сумерки"
Перевод с испанского В. Андреева

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...