Tuesday, July 06, 2010

Esquire №57: как избежать призыва в армию

Оцифровка текста - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Ответственный секретарь Союза комитетов солдатских матерей России Валентина Мельникова объясняет, как избежать призыва в армию и рассказывает о поддельных комитетах солдатских матерей, созданных Министерством обороны

Всё началось в марте 1989 года, а я присоединилась в августе. Идея, под которую впервые собирались солдатские семьи, - вернуть студентов, призванных из вузов. В конце афганской войны отсрочки для них отменили, перво- и второкурсников забрали, а когда 15 февраля из Афганистана вывели войска, право на отсрочку в закон вернули. Но ребята уже были призваны и служили. Их родители требовали вернуть детей досрочно, боролись за свои 176 тысяч студентов и добились постановления правительства. После этого основоположники ушли: вроде как решение есть - и всё, дело сделано. Им тогда помогал Михаил Пастернак, журналист из «МК». Ему, наверное, было жалко идею, они ведь вместе придумали название «Всесоюзный комитет солдатских матерей», - была победа, было интересно. Так что, когда народ разошелся, Пастернаку захотелось все равно продолжать, и он сказал: «В Энергетическом институте готовы помещение предоставить, давайте напечатаем объявление, что вы проводите собрание». И объявление дали: все, кого беспокоят военная служба и призыв, приходите в августе в МЭИ. Пришло человек 40 - все уже с разными проблемами. У меня была идея собрать какую-то группу еще до того, как я услышала про Комитет: я всегда знала, что своих детей в армию не отдам. Я это решила в 1979-м, когда войска в Афганистан ввели, подумала: надо просто собирать родителей, пытаться как-то разгрести весь этот чудовищный бардак и отменять призыв. Тем более что мы пять лет прожили в ГДР, где муж работал инженером, я бывала там в гарнизонах и видела всю эту Советскую армию. Я видела, какие дают взятки, чтобы попасть в Европу, и чтобы попасть в академию, и чтобы жену на работу устроить. Чтобы перейти в хороший гарнизон, нужна была взятка, равная стоимости автомобиля. Как это происходит сейчас, меня не волнует, потому что если ко мне обратится офицер, мы его без взятки переведем... А первое свое посещение гарнизона в Карл-Маркс-Штадте на Ленинштрассе я очень хорошо помню: как у стеклянного магазинчика два бойца у третьего восемь марок отнимали, его «зарплату». Все трое в фурункулах, в синяках. Или как в другой раз через плац иду, десять утра, все офицеры стоят, а абсолютно пьяный полковник громко, на весь плац, кроет их матом. Поэтому я ненавижу слушать все эти разговоры про Советскую армию - я же прекрасно знаю, что не было в ней ничего хорошего.

Объявление - это была очень хорошая идея. Те, у кого был кураж для работы, а это не больше 10% исходного актива, еще остались. И тут как раз подключились мы. На первое собрание пришло много женщин, у которых, как и у меня, были сыновья-призывники, - тогда ведь невозможно было ничего выяснить. Какие документы нужны, кто что решает... Нормативные документы мы нашли очень быстро. Наши тетки в Вильнюсе за бутылку коньяка взяли у военкома на трое суток расписание болезней, передали его в Москву, я на работе отксерила все 286 страниц, и с тех пор у нас появилось страшное оружие. В том числе и лично у меня: я с интересом увидела, что мой старший сын непригоден, потому что он был лунатик. А ведь бóльшая часть людей не знала, с какой болезнью призывать можно, с какой нет. Мы сразу пошли по всем высоким кабинетам, и нас принимали, потому что никуда не могли от нас деться. У нас были конкретные требования: кроме отмены призыва и перехода к добровольной службе - это уже тогда был наш тезис, с августа 1989 года! - был список из 26 текущих проблем. Я недавно разбирала архивы и могу сказать, что мы добились почти всего, чего хотели: ввели страховку в 1991-м, появились открытые документы и упорядоченный учет в военкоматах, отменили стройбаты, практически перестали отправлять с Севера на Юг и с Юга на Север... В советское время это был ужас, когда весной ребят из Армении, Грузии и Азербайджана, где уже лето, отправляли на Новую Землю, на Северный Урал и в Анадырь. Это влекло за собой повальный туберкулез. Проще перечислить то, чего мы не сделали. Самое печальное, конечно, - не удалось призыв отменить, а это наша главная миссия.

Поначалу это была абсолютно волонтерская затея: не было ни помещения, ни денег, ни телефона, и проблем у нас тоже не было. Всё за свой счет и в свободное время; всё - на нереальном энтузиазме, потому что страшнее наших историй тогда ничего не было. Только если тюремные.
Потом, когда распался Союз, один прекрасный мужик - Алексей Смирнов из настоящей Хельсинкской группы - захотел объединить нас с коллегами-правозащитниками из первых диссидентов. Мы учредили Центр по правам человека, Смирнов пошел в администрацию Ельцина и, используя свои диссидентские связи, добился, чтобы под наши 12 организаций выделили пять комнат в Лучниковом переулке, в здании, которое до этого принадлежало ЦК ВЛКСМ. Мы с фондом «Право Матери» с самого начала договорились, что родителям погибших будут помогать они, потому что было совершенно невозможно нашим организациям сидеть в одной комнате: приходили одновременно две мамы, у одной сын погиб, у другой - живой, обе плачут, сделать ничего невозможно, а потом орать друг на друга начинают. Через нас прошли десятки тысяч семей погибших, я знаю, что к жизни потом адаптируются единицы: они даже между собой всё время ругались, эти сто человек, у которых погибли дети.

Но до 1 июня 1990 года проблем у нас, повторюсь, не было. Мы все вместе выходили на пикеты, стояли у гостиницы «Москва», где жили депутаты Верховного Совета, и нас охраняли те же кагэбэшники, что и гостиницу. Никто нас никогда не разгонял. В 1989 году, когда создался Всесоюзный комитет солдатских матерей, туда приходили все: и родители, у которых дети погибли, и те, у кого служили, и те, у кого они были призывники, как у меня. Но когда мы встретились с Горбачевым и провели Всесоюзную конференцию в Верховном Совете в Комитете по молодежи, Главное политуправление поняло, что мы сила.

В июне 1990-го мы планировали поминальную акцию, и замполиты попытались отделить родителей погибших, использовать их болезненное чувство вины: вот у нас погибли дети, поэтому мы выше, а у Комитета солдатских матерей дети даже не служили, они хуже. Типичная большевистская тактика. Эти самые замполиты взяли и быстренько - во время обеда - изваяли свою общественную организацию: провели учредительную конференцию, назначили нашу бывшую подругу туда. Их целью был раскол, и они это сделали - всегда можно кого-то купить. На митинге в парке культуры бывший полковник объявил о создании «Материнского Сердца». Новую организацию ГлавПУР собирался поддерживать в расчете на то, что мы увянем. Прошло какое-то время, подруга наша их не устроила, в руководстве появился отставной капитан Алексеев, а в 1993 году Главное управление по воспитательной работе (ГУBP) назначило туда маму погибшего солдата Галину Шалдикову. Так появилась первая марионетка - организация Союз родителей военнослужащих России. Где-то в 1998 году в ГУВРе создали еще одну организацию и назвали ее Совет семей военнослужащих. Реально это был женсовет: жены, гарнизоны, бытовуха, снабжение, очереди в военторги; жену полковника из Московского областного военкомата поставили во главе. И вот у нас уже два антагониста. Замполиты помогают им созывать какие-то отчетные конференции, очень удобно. Шалдикову я лично посылала матерными словами, когда она в интервью рассказала сказку про то, что они всем помогают бесплатно, а мы деньги берем. Главное их занятие - таскаться по воинским частям и всем говорить, чтобы терпели и служили. Меня с самого начала в родителях погибших бесило то, что они постоянно говорят: «Мой погиб, и ваш пусть погибнет!»

Всё это пошлые игры государства и замполитов. Они ничего не могут, не хотят и не умеют, но с советского времени у них сохранилась функция уничтожать все живое, потому что это живое постоянно указывает им на то, какой у них творится бардак. Но скрыться-то не получается. Во владимирском Комитете солдатских матерей председатель трижды судима за одно и то же мошенничество: она договаривалась с гастроэнтерологами, чтобы те делали призывникам биопсию желудка, там образовывалась язва, врачи об этом честно писали, а ребята получали военный билет за большие деньги. От таких людей надо очищать организации, это растление, но ГУВРу замаранные удобны, потому что они на крючке.

Вообще, появление этих организаций-двойников - это по всему миру так. Сколько я бываю на правозащитных конференциях в странах третьего мира, всегда жалуются, что государство создает в противовес нам свои организации. Для этого есть название - gongo, government nongovernment organization, «правительственная неправительственная». Сейчас шутят, что кроме гонго есть еще манго - мафиозные неправительственные организации.

Что-то в нашей правозащитной работе есть соблазнительное. В какой-то момент возникает вопрос: почему я им помогаю, а они мне в ответ не благодарны? Мы, когда создавали организацию и писали кодекс поведения солдатской матери, вставили туда пункт: «Никогда не ждать от людей благодарности». Надо обязательно жаловаться, если в каких-то организациях вымогают деньги. Это начало массово развиваться года с 2002-го. Мошенники ведут себя как цыгане: сначала просят заплатить 500 рублей за прием, потом 40 тысяч за обследование, потом за справки, тянут и тянут и в итоге берут по 180 000 рублей с одного человека. Но даже за эти деньги не могут ему документы в порядок привести, а обещают военный билет, и в итоге призывника все равно забирают. Все эти антипризывы, военные коллегии адвокатов и тому подобные разводят по-всякому: в метро встречаются, сначала берут деньги, потом перестают брать трубки, меняют номера... Существует миллион таких схем и организаций, это хороший бизнес.

Для нас финансовая сторона дела все-таки тоже важна. Я как-то подсчитала: чтобы обеспечить нормальное функционирование всех региональных подразделений, нам необходимо полмиллиона долларов в год. После первой Чеченской войны в региональные бюджеты по закону частично включили расходы наших комитетов. А все потому, что во время этой войны депутаты поняли: если бы не было нас, вся эта орава, которая тогда ломанулась сюда, побежала бы к ним. У нас очередь была начиная с первого этажа на всю лестницу и весь коридор, по 250 посетителей в день. Мы дежурили по трое, сменялись, кто-то приходил помогать после работы, а если бы нас не было, все эти тысячи людей вышли бы на улицу. Мы требовали и добивались того же, но в ненасильственном порядке. Всё же тогда боялись митингов, и до сих пор губернаторы очень боятся. У нас в Челябинске характерный случай произошел: когда у них отняли помещение, одна из матерей-основоположниц Людмила Зинченко, очень квалифицированная женщина, пошла к мэру и говорит: «Хорошо, я закрываю избушку на клюшку и вешаю объявление: по всем вопросам про солдат и призыв обращаться к мэру Челябинска и губернатору области». На следующий день ей позвонили и ласково так сказали, что найдут помещение. Телефона там, конечно, нет, денег нет, зато людям есть куда приходить. Мы, кстати, за эти комнаты в Лучниковом переулке несколько боев выдержали. В 1999 году, если бы не Аня Политковская, нас бы отсюда выгнали. Но она расследование провела и выяснила, что тем, кто претендовал на наши помещения, Лужков уже выделил огромный кусок. От нас тут же отстали. Тогда, правда, еще и регионы помогли: они Лужкову прислали 600 метров факса с требованиями.

До того как посадили Ходорковского, региональным организациям помогали местные предприниматели - понемножку, на какие-то конкретные акции. Но как только случилось дело ЮКОСа, эту помощь как отрезало, все боятся.

Только сейчас, когда началось финансирование через Общественную палату, года два как комитеты стали получать гранты на просветительско-мониторинговые проекты. Деньги небольшие, но я пока все равно не подаю заявок, чтобы не создавать конкуренции региональным организациям. У нас их больше двухсот.

Мы никогда ни с кем не боремся. Всё равно нас боятся все. Мы мило не беседуем, у нас на это времени нет. К нам сотни человек в год обращаются за помощью, единственный телефон каждые пять минут разрывается. У нас девиз: «Помочь нельзя только мертвому». Просто знать свои права и знать, как правильно сформулировать просьбу. Или требование. Но мы всегда вежливы - мы добиваемся того, что и так должно быть по закону. У нас в апреле была встреча с министром обороны Сердюковым. По закону в призывных комиссиях имеют право участвовать члены общественных организаций. Но сейчас там присутствуют только двойники-ширмы, хотя я перед каждым призывом пишу письма Лужкову, и каждый раз нам отвечают, что слишком поздно прислали или что наше предложение нерационально. И по регионам то же самое. Сердюков пообещал, что у нас тоже будет доступ к призывным комиссиям. Хотя я-то думаю, что мы уже на пути к контрактной армии. Это неизбежно. В нашу армию по здоровью под призыв не найдется ни одного формально пригодного человека: забирают больных, тощих, горбатых, ребят с плохим желудком, плохим зрением, с кучей болезней. Они не должны там быть.

Esquire №57 июль-август 2010

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...