Monday, August 30, 2010

Сенека, Гесиод/ Seneca, Hesiod

Укажешь ли ты мне такого, кто ценил бы время, кто знал бы, чего стоит день, кто понимал бы, что умирает с каждым часом? В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди, а большая часть ее у нас за плечами, - ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежит смерти...

«Нравственные письма к Луциллию»

* * *
“Set aside a certain number of days, during which you shall be content with the scantiest and cheapest fare, with course and rough dress, saying to yourself the while: ‘Is this the condition that I feared?’

Sometimes even to live is an act of courage.

Luck is what happens when preparation meets opportunity.

All cruelty springs from weakness.

The life we receive is not short but we make it so; we are not ill provided but use what we have wastefully.

- Seneca

* * *
Дети — с отцами, с детьми — их отцы сговориться не смогут.
Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю — хозяин,
Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то.
Старых родителей скоро совсем почитать перестанут;
Будут их яро и зло поносить нечестивые дети
Тяжкою бранью, не зная возмездья богов; не захочет
Больше никто доставлять пропитанья родителям старым.

Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью.
И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель,
Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею
Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.
Стыд пропадет. Человеку хорошему люди худые
Лживыми станут вредить показаньями, ложно кляняся.
Следом за каждым из смертных бессчастных пойдет неотвязно
Зависть злорадная и злоязычная, с ликом ужасным.

Скорбно с широкодорожной земли на Олимп многоглавый,
Крепко плащом белоснежным закутав прекрасное тело,
К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных,
Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды
Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет.

Гесиод «Труды и дни» (ок. 700 г. до н.э.)
Перевод В. В. Вересаева

Tuesday, August 24, 2010

Josephine Hart “Damage” - quotes

Josephine Hart “Damage

There is an internal landscape, a geography of the soul; we search for its outlines all our lives.
Those who are lucky enough to find it ease like water over a stone, onto its fluid contours, and are home.
Some find it in the place of their birth; others may leave a seaside town, parched, and find themselves refreshed in the desert. There are those born in rolling countryside who are really only at ease in the intense and busy loneliness of the city.
For some, the search is for the imprint of another; a child or a mother, a grandfather or a brother, a lover, a husband, a wife, or a foe.
We may go through our lives happy or unhappy, successful or unfulfilled, loved or unloved, without ever standing cold with the shock of recognition, without ever feeling the agony as the twisted iron in our soul unlocks itself and we slip at last into place.
I have been at the bedsides of the dying, who looked puzzled at their family's grief as they left a world in which they had never felt at home.
I have seen men weep more at the death of their brother, whose being had once locked into theirs, than at the death of their child.

They say that childhood forms us, that those early influences are the key to everything. Is the peace of the soul so easily won? Simply the inevitable result of a happy childhood. What makes childhood happy? Parental harmony? Good health? Security? Might not a happy childhood be the worst possible preparation for life? Like leading a lamb to the slaughter.

Marriage is not the gamble we sometimes say it is. Over its course we have some control. Our choice of spouse is mostly intelligent, as well as romantic.

Children are the great gamble. From the moment they are born, our helplessness increases. Instead of being ours to mould and shape after our best knowledge and endeavour, they are themselves. From their birth they are the centre of our lives, and the dangerous edge of existence.
Their health, a random good fortune at best, is often regarded by us as the result of breeding and care. Their illnesses, when serious, destroy happiness. When they recover, we live for years with knowledge of what their death could mean to us. The arbitrary nature of our passion for children, who reveal so little of themselves during their short stay with us, is, for many, life's great romance. But, unlike the object of our romantic love, we do not choose the child who will be our son or daughter.
No earthshaking revelations on the nature of life seemed to attend Martyn's entry into the world. He was there, almost as though we had always expected him, a loved and perfect son. Sally was born two years later. My family was complete.
In my thirties I looked at my small children gratefully, lovingly, and lost. Surely here was the centre of life, its core? A woman, two children, a home. I was on high ground, I was safe.
We had the serenity and happiness of those who have never known unhappiness or terrible anxiety.

I have sometimes looked at old photographs of the smiling faces of victims, and searched them desperately for some sign that they knew. Surely they must have known that within hours or days their life was to end in that car crash, in that aeroplane disaster, or in domestic tragedy. But I can find no sign whatever. Nothing. They look out serenely, a terrible warning to us all. 'No I didn't know. Just like you ... there were no signs.' 'I who died at thirty... I too had planned my forties.' 'I who died at twenty had dreamed, as you do, of the roses round the cottage someday. It could happen to you. Why not? Why me? Why you? Why not?'

But of course in reality Ingrid and I sat down with Sally. And Martyn—a different Martyn, tentative, undeniably in love—sat down with Anna.

Our sanity depends essentially on a narrowness of vision—the ability to select the elements vital to survival, while ignoring the great truths. So the individual lives his daily life, without due attention to the fact that he has no guarantee of tomorrow. He hides from himself the knowledge that his life is a unique experience, which will end in the grave; that at every second, lives as unique as his start and end. This blindness allows a pattern of living to hand itself on, and few who challenge this pattern survive. With good reason. All the laws of life and society would seem irrelevant, if each man concentrated daily on the reality of his own death.

Soon it seemed an army of people, quiet, competent, calm, were packing bags and moving through the house and night. It was as though they had learned some technique for dealing with terror. The technique was denial, discipline, and silence.

"It's a cliché, of course," said Wilbur, "but I find there are so many versions of truth. Versions of the truth may be perfectly acceptable, as most of the time nobody knows the whole truth, do they?"
"That sounds slightly cynical." I tried to lighten things a little. "Romance, like idealism, may be the last refuge of the cynic."

"The story I told you."
"That's all it is to you, a story?"
"How can it possibly be more? You didn't know me then, or Aston, or Peter. In that ignorance other people's lives are always only stories. The images I gave you were like illustrations. If I disappeared from your life tomorrow, that's all you would have. Images in a story, gestures frozen in a frame."
We have our story. Leave it alone. Leave everybody else in my life alone. As I do with you.

He [Edward] laughed. “I never give up, do I? It’s age, you know. I’m clinging more and more tenaciously to my family. I don’t want to let go. Very odd, old age. Always knew it would happen, if I was lucky. I just didn’t expect it so soon. You see... it comes too soon."

The tightness between my shoulder blades told me that it was a cross I had decided to bear. Others hide their pain in their bloodstream, or intestines, or it reaches the surface of their skin, daily stigmata. A childhood image from my Catholic nanny, one of her holy pictures of the cross being carried on the road to Golgotha, had all these years later become my body's image for my soul's pain.

French is his second language, and he says sometimes the discipline of another language reveals the truth more clearly.

Touching her face she said, "I did it to stop the pain, with this." She held up a small blood-spattered white towel with a knot in it. Her face was streaked with blood. The swelling of her cheeks made her face look as though all its outlines had been raised, while her eyes seemed to have been forced back into tiny pools of black in some lumpen moonscape.
"The pain was devouring me. This helped."
She picked up the towel again and lashed herself. A spurt of blood dropped into the glass on the table. Some image of Anna came obscenely to me. Her face, I thought, had always had something swollen—indelicate—about it. Perhaps that was the key? Anna had no delicate features that could be harmed by the brutality of kisses that must save a life.

There was a full moon in the starless sky. I thought how rarely I had noticed such things. Some deep failure of the soul perhaps. An inherited emptiness. A nothingness passed from generation to generation. A flaw in the psyche, discovered only by those who suffer by it.

"Anna could handle the guilt all right. Actually most people can. For example, you managed perfectly well to deceive your son. (...) So please! Guilt, guilt, its pious expression alone is in fact today’s great absolution. Just say the guilt prayer, ‘I feel guilty,’ and hey presto, that’s the punishment. The guilt is the punishment. So punished, and therefore cleansed, one can continue with the crime.”

It takes a remarkable short time to withdraw from the world.

Monday, August 23, 2010

Вера Павлова, стихи/ Vera Pavlova, poems

(Небесное животное, 1997):
Они влюблены и счастливы.
– Когда тебя нет,
мне кажется –
ты просто вышла
в соседнюю комнату.

– Когда ты выходишь
в соседнюю комнату,
мне кажется –
тебя больше нет.

Сквозь наслоенья дней рождений
все лучше виден день рожденья.
Сквозь наслоенья наслаждений
все наслажденней наслажденье
вобрать и задержать в гортани
большой глоток дождя и дыма...
Чем ближе мы подходим к тайне,
тем легче мы проходим мимо.

где моя родина? -
возле родинки
у левой твоей ключицы.
Если переместится родинка -
родина переместится.

сесть у реки
и бросать и бросать в воду
свои трудности
и смотреть
как они уплывают
вниз по течению
не тонут легкие

Я в курсе своих ракурсов -
я фотогигиенична.
Улыбку сырную? - Накося!
К себе изнутри привычная,
хозяйка своих мускулов,
ваяю себя снаружи
и прячу свою музыку,
тоску, одиночество, ужас.

Второй язык: Три книги стихотворений (1998)
уже знаю
что смерти нет
еще не знаю
как сообщить
об этом

Как собака в подвал – помирать,
отползаю в себя – понимать,
понимаю, что нету подвала,
где б когда-нибудь не помирало
пониманье, чтоб снова родиться
и явиться высоким и чистым,
и ломать за границей границу
прирожденным империалистом.

Нас. Вас
Мы любить умеем только мертвых.
А живых мы любим неумело,
приблизительно. И даже близость
нас не учит. Долгая разлука
нас не учит. Тяжкие болезни
нас не учат. Старость нас не учит.
Только смерть научит. Уж она-то
профессионал в любовном деле!..

Страх, мягкий, как детский позвоночник,
становился совершенно нестерпимым к ночи.
Ходить не могла – все время бегала,
убегала от чего-то, чего не было.
Теперь – есть. Но страх стал твердым,
несгибаемым, как позвоночник, гордым.
Больше не бегаю – как с лучшим другом,
хожу под ручку с собственным трупом.

а) Смерть, которая жизнь подчеркивает:
в старости, в сознании, подведя итоги;
б) смерть, которая жизнь зачеркивает:
молодая, нелепая, посреди дороги,
которая кровью себя подчеркивает,
на поминках опаивает ядом трупным;
в) смерть, которая себя перечеркивает
крест-накрест. Но это безумно трудно.

Событие, со-бытие,
которое определяет
сознание, со-знание,
которое не оставляет
со мнения, со-мнения
в сочувствии и соучастье.
И если умру, то не я.
Ну, может отдельные
(не самые нужные)
(не самые лучшие)
(не самые красивые)

В школьной раздевалке красная девица
потеряла сменку – хрустальный лапоть.
Память, твоя художественная самодеятельность
заставляет меня краснеть и плакать.
Память, ну что это за любительщина,
дилетантщина сентиментальная!
Из каких чемоданов вытащено
это грязное платье бальное
с мишурой новогодней, пришитою
наживую, а вышло – намертво?..
Похоже, память, не пережить того,
что в твоих чемоданах заперто...

и стали сны воспоминаньями
воспоминанья стали снами
те и другие предсказаньями
те и другие письменами
разборчивыми и нелепыми
благовестителями тайны
и лотерейными билетами
не на Ковчег но на Титаник

Мгновение в полете — мотылек.
Лови, лови! В ладонях шевеленье
щекотно. А раскроешь — там листок,
еще не желтый, но уже осенний.
Тогда клади его между листов
не Песни Песней — Бытия, Левита.
А завтра — не нашелся, был таков.
Видать, вернулось в стадо мотыльков
мгновение, что было мной убито.

Весть обызвестковалась. Смерть нашла
в моей груди незанятое место
и там в клубок свернулась и пригрелась,
тиха, как подобает приживалке,
хитра, как подобает компаньонке,
коварна, как положено подружке.
Когда смеюсь, она со мной смеётся,
а плачу — так смеётся надо мной.

Если ветки сгибаются под тяжестью цветов,
что же с ними сделает плодоношенье?
Снег? Гнезда? Тот, кто всегда готов,
никогда не возьмет на себя решенье,
зная — любое хуже, помня — над ней,
близостью, сердцу приходится столько биться!..
Вешняя ветка, кого ты любишь нежней —
ветер? Пчелу? Соседнее дерево? Птицу?

Сурдоперевод (2006)
Написать = выдохнуть. Жить уже написанным = дышать углекислым газом.

Узнав от врача, что муж умирает, жена Лозинского приняла яд. И умерла следом, в тот же день. Но самое прекрасное — то, что она ему об этом не сказала.
[Наталия Толстая: «Михаил Леонидович Лозинский долго болел и в 1955 году он был так плох, что лежал в кислородной палатке. Незадолго до конца у него был врач. И когда он выходил из его спальни, бабушка спросила: «Ну, как он там?». И врач сказал, что Михаил Леонидович проживет максимум сутки. Бабушка, казалось бы спокойно принявшая это известие, затворила за доктором двери, пошла в свою комнату и приняла яд. И она фактически умерла раньше его. Я помню: два больших гроба в огромной столовой, певчие в коридоре. Дедушку с бабушкой отпевал священник. Перед самой ее смертью я спросила маму: как могла так поступить бабушка. Почему тебя не пожалела и твоих, тогда уже пятерых детей? Мама ответила, что бабушка сильно любила своего мужа. Сказала, что последними словами бабушки были: «Я, кажется, смалодушничала».]

Собираю слова в стихи, как вещи в заграничную поездку — выбирая самые нужные, нарядные, легкие, компактные.

Покидая пределы земли,
примеряя неба обновы,
умолять, чтобы всё сожгли —
рукописи, дневники, письма —
как одежду чумного.

"Последнее люблю" (2009):
Родина-мать, соблазн велик
поддаться детскому капризу
и показать тебе язык,
фотографируясь на визу!

умереть своей смертью
состариться своей старостью
созреть своими плодами
расцвести своими цветами
избавиться от подозренья
что санитарка в роддоме
перепутала бирки

Friday, August 13, 2010

из Рэя Бредбери / Ray Bradbury, misc

Дерево, чего-чего только оно не может... Оно дарит краски природе, простирает тень, усыпает землю плодами. Или становится царством детских игр - целый поднебесный мир, где можно лазить, играть, висеть на руках... Великолепное сооружение, несущее пищу и радость, - вот что такое дерево. Но прежде всего деревья - это источник живительного прохладного воздуха для легких и ласкового шелеста, который нежит твои слух и убаюкивает тебя ночью, когда ты лежишь в снежно-белой постели.
«Марсианские хроники»

– А замечательно было бы… – Он раскурил свою трубку. – Проснуться завтра, и во всем мире ни души, начинай все сначала!
– Если бы можно было сейчас нажать такую кнопку, ты бы нажал?
– Наверно, да, – ответил он. – Без насилия. Просто все исчезнет с лица земли. Оставить землю и море, и все что растет – цветы, траву, плодовые деревья. И животные тоже пусть остаются. Все оставить, кроме человека, который охотится, когда не голоден, ест, когда сыт, жесток, хотя его никто не задевает.

Вечно все то же: один ждет другого, а его нет и нет. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его. И наступает час, когда тебе хочется уничтожить то, что ты любишь, чтобы оно тебя больше не мучило.

Я хотел сказать: у каждого из нас свои убеждения, своя маленькая жизнь. Другие люди живут совершенно иначе. Я хотел сказать - сидим мы тут в комнате, а тысячи людей сейчас умирают. Кто от рака, кто от воспаления легких, кто от туберкулеза. Уверен, где-нибудь в США в этот миг кто-то умирает в разбитой автомашине.

Это — странное небо и грустная жизнь... Жак Превер, стихотворения /Jacques Prévert (1900-1977)

Первый свой поэтический сборник под названием «Слова» Ж. Превер издал в 1946 году. В сборник вошло то, что Превер писал для себя, сочинял в разное время, не думая о публикации. Это хаотичная, бессистемная мозаика впечатлений, размышлений, наблюдений. В послевоенной Франции «Слова» прозвучали как задушевное откровение человека, влюбленного в жизнь.

Ж. Превер говорил: «Я вываливаю груду слов о том, о чем хочу сказать, не собираясь никому навязывать, как их следует читать и произносить. Пусть каждый делает это, как он хочет — по своему настроению, со своей интонацией».

Под открытым небом

На бульваре Шанель протирают зеваки штаны,
Там девчонки красивы, и много там всякой шпаны,
И бродяги голодные спят на скамьях по ночам,
И клиента поймать проститутка седая пытается там.
На бульваре Ришар-Ленуар мне Ришар повстречался Леблан,
Был он бледен, держался с трудом на ногах, но совсем не был пьян.
«Поскорее отсюда беги, — он сказал мне, —
Прошли полицейские здесь,
Было холодно им — и дубинками их изувечен я весь».
На бульвар Итальянцев придя, на испанца наткнулся я там.
Рестораны Дюпона похожи на храм. Был испанец оборван и хром,
И в отбросах он хлебную корку искал, а потом... у дверей магазина
«Какая скотина! — воскликнул какой-то месье,
На испанца метнув осуждающий взгляд, —
Иностранцы весь хлеб наш съедят.
И куда только власти глядят!..»
На бульвар Вожирар меня случай привел, и младенца увидел я там.
Он в коробке для обуви спал под кривым фонарем.
Спал так тихо (ах, прелесть!), так крепко он спал (о, кошмар!).
Спал последним он сном.
Вот счастливец, попавший тайком на бульвар Вожирар!
День за днем, ночь за ночью
Под небом открытым,
Под чистыми звездами
Жизнь я веду.
Где они, эти чистые звезды?
Не знаю.
Не видят их те, кто попали в беду.
День за днем, ночь за ночью
Под небом открытым —
Вот так мне приходится жить.
Это — странное небо и грустная жизнь,
Очень грустная жизнь.


Мать занята вязаньем,
Сын ее занят войной.
Мать считает нормальным порядок такой.
А отец?
Как проводит отец свой день трудовой?
Отец — человек деловой.
Жена занята вязаньем,
Сын занят войной.
Он же в дела ушел с головой.
Он считает нормальным порядок такой.
Ну, а сын? Ну, а сын?
Что сын-то считает?
Ничего ровным счетом сын не считает.
Мать его занята вязаньем, отец — делами, а он — войной.
И когда воевать он кончит,
Он тоже в дела уйдет с головой.
Война продолжается, мать продолжает вязать,
Отец продолжает с делами возиться.
Сын убит — больше нечего ему продолжать.
Идут за похоронной колесницей
Отец и мать.
Они находят все это в порядке вещей.
А жизнь продолжает идти дорогой своей,
С вязаньем, войною, делами,
И снова делами, делами, делами,
И мертвецами.

Наплевать вам на тех

Впустите скорее собаку, покрытую грязью,
Наплевать вам на тех, кто не любит собак и гнушается грязи,
Впустите, впустите собаку, которая вся,
от хвоста до загривка, заляпана грязью,
Наплевать вам на тех, кто гнушается грязи,
Кто не знает собак,
Не понимает собак
И не ведает грязи,
Впустите собаку,
Дайте ей отряхнуться от грязи,
Собаку можно отмыть,
Грязь можно отмыть,
Воду тоже можно отмыть,
Но никак не отмоешь того,
Кто твердит, что он любит собак
При одном лишь условии, что...
Нет, собака, покрытая грязью, чиста,
Грязь тоже чиста,
И даже вода
Иногда бывает чиста,
А те, кто твердит:
«При одном лишь условии, что...» —
Не бывают чисты

Отчаянье сидит на скамейке

Сидит на скамейке в сквере
Который вас окликает, когда вы проходите мимо;
Человек этот носит пенсне,
Он в костюме помятом и старом,
Он сидит на скамейке, и курит сигару,
И вас окликает, когда вы проходите мимо,
Или просто подзывает вас жестом усталым.
Не надо смотреть на него,
Не надо слушать его,
Надо мимо него пройти,
Сделать вид, что его не видишь,
Сделать вид, что его не слышишь,
Сделать все, чтоб скорее уйти.
Если взглянете вы на него,
Если будете слушать его,
Он подаст вам знак рукой или взглядом,
И никто не удержит вас от того,
Чтобы вы на скамейку не сели с ним рядом.
И тогда он без просьбы подвинется сам,
Он смотрит на вас, улыбается вам,
И страдаете вы нестерпимо;
А он улыбается вам, и вот
Улыбка такая же сводит вам рот
И, улыбаясь, терзаетесь вы
И, терзаясь, ему улыбаетесь вы
И вы на скамейке сидите, застыв
В позе его любимой;
А дети играют около вас,
Проходят прохожие мимо,
И птицы летают
И ввысь устремляют
Полет свой неудержимый.
Но вы с ним рядом сидите, застыв
В позе его любимой,
И знаете вы, вам врезалось в мозг
Что не будете вы никогда играть,
Как играют дети,
И не будете так же спокойно шагать,
Как прохожие эти,
И не будете вы никогда летать,
Устремляясь неудержимо
Ввысь, как вольные птицы.

Все меньше и меньше

Все меньше и меньше остается лесов:
Их истребляют,
Их убивают,
Их сортируют
И в дело пускают,
Их превращают
В бумажную массу,
Из которой получают миллиарды газетных листов,
Настойчиво обращающих внимание публики
На крайнюю опасность истребления лесов.

Как нарисовать птицу

Сперва нарисуйте клетку
с настежь открытой дверцей,
затем нарисуйте что-нибудь
красивое и простое,
что-нибудь очень приятное
и нужное очень
для птицы;
в саду или в роще
к дереву полотно прислоните,
за деревом этим спрячьтесь,
не двигайтесь
и молчите.
Иногда она прилетает быстро
и на жердочку в клетке садится.
иногда же проходят годы —
и нет
Не падайте духом,
ждите, если надо, годы,
потому что срок ожиданья,
короткий он или длинный,
не имеет никакого значенья
для успеха вашей картины.
Когда же прилетит к вам птица
(если только она прилетит),
храните молчание,
чтобы птица в клетку влетела;
и, когда она в клетку влетит,
тихо кистью дверцу заприте,
и, не коснувшись ни перышка,
осторожненько клетку сотрите.
Затем нарисуйте дерево,
выбрав лучшую ветку для птицы,
нарисуйте листву зеленую,
свежесть ветра и ласку солнца,
нарисуйте звон мошкары,
что в горячих лучах резвится,
и ждите,
ждите затем,
чтобы запела птица.
Если она не поет —
это плохая примета,
это значит, что ваша картина
совсем никуда не годится;
но если птица поет —
это хороший признак,
признак, что вашей картиной
можете вы гордиться
и можете вашу подпись
поставить в углу картины
вырвав для этой цели
перо у поющей птицы.

Перевод - Даниил Серебряный [?]

Tuesday, August 10, 2010

Анатолий Виноградов «Осуждение Паганини»

Я становлюсь знаменит, а если так, то по пятам за мной будут бегать собаки и кусать за пятки.

...нет большего счастья на свете, нежели потеря лучшего друга. [// Блок: Ибо что есть прекрасней на свете, чем потеря лучших друзей?]

Вынесенный на руках на авансцену, с бриллиантами и золотом на раскрытой ладони, Паганини недоуменно кланялся публике. Он кланялся низко, сгорбясь в три погибели и прикладывая правую руку к сердцу в знак полного недоумения по поводу внимания римского первосвященника и в знак того, что он униженно просит римскую толпу простить ему его громадный, подавляющий ее талант. Он просил людей простить ему его гениальность, он просил у громадного театра извинить ему непревзойденную мощь его вдохновения. У подлецов и жандармов, у воров и чиновников, у парикмахеров и сводней, у римских банкиров он просил извинения за то, что он бесконечно выше их и благородней, за то, что он сжигает ежеминутно свою жизнь на огне огромного и неугасимого искусства. Он просил прощения за то, что никогда не станет ни подлецом, ни вором, ни серым чиновником из мелкой поповской канцелярии, и сидевшие в первом ряду прелаты и кардинал-губернатор благосклонно улыбались, рукоплеща пухлыми ладонями ничтожному скрипачу, обласканному его святейшеством. Они видели раболепство этого скрипача и не чувствовали, что этот не понятый и только этим преступный гений просит прощения за свой безудержный талант...
Но аплодисменты раздавались громче и громче. Толпа гудела и ревела. И Паганини все острее начинал ощущать свое превосходство над всеми этими людьми. Это знакомое чувство опьяняло его. Старая генуэзская кровь отважных мореплавателей гордо стучала в висках. Потом его охватила страшная жалость к огромной толпе.
Анатолий Виноградов «Осуждение Паганини»

Saturday, August 07, 2010

"Трое детей?.. Замечательно. А что вы еще умеете делать?"

статья, перевод с англ. мой:
В 1992 году психологи провели интервью с сотнями супружеских пар, задавая вопрос о причинах, по которым они имеют или не имеют детей.

Основные причины, чтобы иметь детей:
1. Получить опыт материнства /отцовства.
2. Радость от воспитания детей.
3. Возможность передать свои гены и фамилию.
4. Развитие тесных дружеских отношений с детьми; скрепление отношений с партнером.
5. Социальный статус – наша культура априори уважает родителей. Давление со стороны социума – родственники, друзья: «иметь детей необходимо».
6. Удовлетворение от преодоления трудностей материнства / отцовства.
7. Личная ответственность за благосостояние и образование другого.
8. Удовлетворение от ощущения власти над ребенком.
9. Нравственная реализация: иметь ребенка – обязанность и демонстрация самоотверженности.
10. Обеспечить себя заботой в старости.

Основные причины не иметь детей:
1. Возможность проводить время с партнером.
2. Свобода посвятить себя различным областям жизни: карьера, увлечения, социальная активность, прочее.
3. Общение с чужими детьми – помощь сиротам через приюты (foster parenting), благотворительность.
4. Финансовая стабильность.
5. Уменьшение нагрузки на природные ресурсы – мир уже перенаселен и природа не способна обеспечивать всех живущих; отказ делать вклад в перенаселение планеты.
6. Материнство / отцовство – не обязанность, а вопрос выбора и склонностей; не все ощущают необходимость становиться родителями.
7. Некоторые люди пережили несчастливое детство и опасаются, что не сумеют стать хорошими родителями.
8. Мир – опасное и негостеприимное место, куда вряд ли стоит приносить ребенка.

из статьи Н. Радуловой:
Появляются люди, которые, потея, разъясняют мне, что моя позиция - это позиция эгоистки. Я соглашаюсь. Я эгоистка. И когда кто-то в моем присутствии хвастает тем, что у него, мол, в отличие от меня трое детей, я как истинная эгоистка осведомляюсь: «Трое детей?.. Замечательно. А что вы еще умеете делать?»
Каждый человек вправе сам решать, как ему поступать со своей жизнью. Замечательная писательница Галина Щербакова как-то сказала: «Родину можно не любить, если не находишь в ней приятных для себя черт». И я к этим словам хочу добавить не менее «крамольные»: и детей можно не рожать, если не ощущаешь потребности быть матерью. Репродуктивная функция - это не обязательство, наложенное на женщину природой, а лишь возможность, ею предоставленная. И женщине, решающей «иметь или не иметь», не надо оглядываться на общественное мнение в лице бабушек на дворовой скамейке. Рецепт женского счастья достаточно прост: нужно руководствоваться прежде всего своими желаниями, а не чужими.

Thursday, August 05, 2010

Кортасар, поэзия

Одна из знакомых, из тех, кто играет в литературные
игры, привезла мне из Японии записную книжку в
обложке из желтого шелка, с наибелейшей бумагой.
Я долго берег ее девственную чистоту; глядя на сверка-
ющие белизной страницы, я все никак не мог собраться
с духом и начать в ней писать. Но однажды — в ночи
одиночества на rue de L'Eperon — когда я принял уже
определенную дозу музыки и вина, я увидел рождение
иной ночи — ночи, в которой не было меня, ибо она не
была моей; я увидел подруг — и реально существующих,
и рожденных воображением, и мертвых, и живых, —
все они пришли в комнату, где было тесно, где были по-
душки для сидения и ковры, и изящный беспорядок в
стиле belle epoque; светильники на полу, дым от куре-
ния гашиша, стаканы и одежда вперемешку с раскрыты-
ми книгами и bibelots — любимыми и забытыми; ночь
свидания с подругами, на которое я смотрел из башни
одиночества, из моей собственной магической башни —
свидание с марионетками, реально существующими и
вызванными заклинаниями из романов и стихов, все
они сдались на милость ночной игре, меряли друг друга
взглядами, и болтали, и любили, и смеялись, это была
лесбийская любовь, не являясь таковой и оказываясь
таковой; и казалось: все они были знакомы друг с дру-
гом, или любили друг друга, или просто представляли
по фотографиям, стихам либо романам, в которые они
вошли как мои героини — и вот теперь они входили в
японскую записную книжку.
Праздник так никогда и не закончился для меня, я
верил, что он бесконечен, и верил, что книжка запол-
нится их играми, но на рассвете мои героини устали,
цвет сероватого света, что царапался в окна, не был их
цветом, и они как бы стали зевать и засыпать — на ди-
ванах, на полу, в обнимку и поодиночке, среди поду-
шек и тел. И они ушли от меня — выскользнули из
книжки, и в ней осталось только то, что она сберегла в
своей шелковой раковине, и не раз я подносил ее к
уху, надеясь еще услышать их голоса...

Tuesday, August 03, 2010

Кортасар: а вдруг дни и души, словно мозаичные кусочки, сложатся в картинку.../Cortazar, poetry

                                                                     Алмазных брызг трепещущую нить
                                                                     Ладонью я стараюсь уловить
                                                                                                          Джон Китс
                                                                                                          "Чарльзу Клаудену Кларку"

Калак все кружит и кружит вокруг моего стола, и
видно, что играть ему уже надоело. Он никогда не
станет делать того, что делаю я, хотя бы потому, что
он — мое лучшее alter ego, но его относительное мол-
чание — способ принять все то, что постоянно беспо-
коит мое я; а ведь сейчас, например, мне следовало
бы, ни о чем ином не беспокоясь, разматывать этот
клубок листов, что накопились за четыре десятка лет
и четыре года. Я вынимаю листки из записных кни-
жек и папок, отбрасываю те, какие мне уже ничего не
говорят, играю наудачу: а вдруг дни и души, словно
мозаичные кусочки, сложатся в картинку. Калак, по-
хоже, понимает, что предыдущая классификация по
темам и датам — не слишком удачно придуманное пра-
вило игры, и поэтому картинка в моих руках опять
рассыпается на кусочки. Мы играем всерьез, Калак и
я, а Поланко злится в своем углу и бормочет что-то
ядовито-непотребное или делает телодвижения, дос-
тойные мухи, выписывающей свои пируэты ни для
чего и ни для кого, или же достойные таракана, игра-
ющего в шахматы с Бобби Фишером на плиточном
Я представляю, что под конец явятся памеос и про-
семас — и это будет еще то сборище! — но если книга
уже не является материалом для дальнейшей работы,
то кому она нужна?! Сейчас более всего нам, Калаку и
мне, по душе то, что стишата, словно лягушата, вы-
прыгивают из своих бумажных колодцев прямо на пи-
шущую машинку, и та выстраивает их в ряд, и меопас
очень похожи на мою кошку Фланель (honi soit qui
mal у pense: Фланелью она названа только из-за сво-
ей мягкой шерстки), а она тоже вспрыгивает на стол и
трогает лапкой карандаши, курительные трубки и ру-
кописи. И все это - столь непринужденно, столь слу-
чайно, столь кошачно.

Из сборника "Только сумерки"
Перевод с испанского В. Андреева

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...