Sunday, December 19, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. Путешествие в Сарасина / Basho, diaries of pilgrimage: Journey to Sarashina

Осенний ветер дул мне в грудь и будоражил душу, постоянно искушая отправиться в Сарасина и полюбоваться луной над горою Обасутэ, да и попутчик нашелся - человек по имени Эцудзин [Оти Эцудзин (скончался в 30-е годы XVIII века), поэт из Нагоя, один из учеников Басе], подстрекавший меня вступить вместе с ним на путь ветра и облаков. Дорога Кисо вьется по диким и крутым горным склонам, поэтому, опасаясь, что столь тяжелый путь окажется нам не по силам, Какэй [Ямамото Какэй (1648—1716), врач из Нагоя, ученик Басе, в последние годы жизни отошел от Басе и стал учителем рэнга] послал слугу проводить нас. Слуга, хотя и проявлял изрядное рвение, оказался весьма ненадежным: по-видимому, непривычный к дорожным обстоятельствам, он вел себя крайне бестолково и все путал, что было, впрочем, скорее забавно.

По дороге повстречался нам монах, лет так около шестидесяти. В нем не было ничего примечательного или необыкновенного, мрачный и угрюмый, он шагал, семеня и задыхаясь, согнутый столь тяжелой ношей, что мои спутники, невольно пожалев его, взяли у него поклажу, связали ее вместе с теми вещами, что каждый нес на спине, взвалили узлы на лошадь, а сверху всего этого посадили меня. Над головой нависали причудливые горные вершины, слева несла свои воды широкая река, ее обрыв пугал своей бездонной глубиной, ровной земли не было ни пяди, поэтому в седле я не чувствовал себя покойно. Жестокие муки не прекращались ни на миг [в некоторых вариантах текста у этой фразы есть следующее продолжение: «в конце концов, спешившись, я посадил на лошадь слугу». Без этих слов непонятно, почему слуга оказывается верхом].

Проехав по навесному мосту и, миновав стремнину Нэдзамэ с ее причудливыми камнями, приблизились к перевалам Сару-га баба и Тати, дорога, петляя него и извиваясь, поднималась все выше и выше, ощущение было такое, будто блуждаешь в облаках. Даже у идущих пешком темнело в глазах, душа уходила в пятки и подкашивались ноги, однако сопровождавший нас слуга как будто не испытывал ни малейшего страха: он постоянно задремывал в седле, каким-то чудом удерживаясь на лошади, вчуже смотреть и то было жутко. Глядя на теснившиеся внизу утесы, я подумал, что, наверное, именно таким является взору Будды наш суетный мир, в самом деле, даже оглядываясь на собственную жизнь, я понимаю, как стремительно изменяется все вокруг, право, по сравнению с этим миром даже водоворот Наруто в Ава кажется безмятежной гладью [ср. с известным во времена Басе стихотворением, приписываемым Кэнко-хоси: 
«По этому миру 
Проходя, я пытался его 
С чем-то сравнить. 
И понял вдруг — безмятежен 
Водоворот Наруто в Ава»].

К вечеру, подыскав себе изголовье из трав, мы достали дорожные тушечницы, устроились под лампой и, вспоминая пейзажи, которые днем показались нам достойными внимания, восстанавливая в памяти строфы, случайно сорвавшиеся с губ, принялись, полузакрыв глаза, бить себя по головам и издавать такие тяжкие стоны, что монах, очевидно вообразив, что мы удручены мыслями о превратной участи странника, вознамерился нас утешить. Он стал рассказывать о местах, куда ходил паломником в молодые годы, о нескончаемых благодеяниях и чудесных милостях Будды Амиды, о разных, по его мнению, диковинных случаях из своей жизни... Его бесконечные рассказы мешали нам, не позволяя отдаться своим изящным занятиям, и ни одной строки создано не было. Однако, в комнату сквозь щель в стене проникал, просачиваясь меж ветвями деревьев, лунный свет, которым ранее мы, увлеченные сочинительством, пренебрегали, издалека доносились звуки трещоток и перекликающиеся голоса оленей. Воистину все, что есть печального и прекрасного в осени, было сосредоточено в этом месте. «Не почтить ли нам луну, отведав вина?» - сказал я, и нам подали чашечки для сакэ. Они были лаковые, чуть крупнее обычных и украшены весьма посредственным узором. Столичные жители скорее всего сказали бы, что они слишком грубы, и не притронулись бы к ним, но нам они показались неожиданно занятными, зеленоватые пиалы и чашечки из нефрита тоже были чрезвычайно уместны в такой глуши.

Вдруг захотелось
И ее расписать узорами
Луна над гостиницей.

Висячий мост.
За него цепляются что было сил
Плети плюща.

Висячий мост
Увидишь, и тут же вспомнится:
«Передача коней».
[в древние времена ежегодно в восьмом месяце каждая провинция должна была присылать коней в дар императорскому семейству. Императорский посланец выезжал к заставе Аусака, где совершалась церемония передачи коней. С конца эпохи Камакура коней для императорского семейства стали поставлять только из провинции Синано]

Растаял туман.
Висячий мост взору открылся
До последней доски.

-Эцудзин-

Гора Обасутэ:

Плачущая старуха
Увидится вдруг, как живая.
Вместе глядим на луну.

Шестнадцатый день
Луне, а мы еще здесь -
Уезд Сарасина.

О, Сарасина!
Три ночи подряд гляжу на луну,
На небе ни тучки.

-Эцудзин-

О, как хрупки!
А роса с каждым мигом обильней
Оминаэси.
[патриния, высокое травянистое растение из семейства зонтичных с мелкими желтоватыми цветами. Одно из семи осенних растений. Название цветка пишется иероглифами, буквальный смысл которых — «девичья краса», а потому находит широкое использование в любовной лирике]

Пронизывают насквозь
Горечь тертой редьки порывы
Осеннего ветра.

Каштаны Косо.
Для людей из зыбкого мира
Лучший гостинец.

Проводы, встречи,
Расставанья, а в завершенье
Осень Кисо.

Дзэнкодзи:

Лунный свет
Четыре ученья, четыре теченья
Единая суть.
[Скорее всего, Басе имел в виду просто разные ответвления буддизма вообще]

Подхваченный ветром,
Несется куда-то камень.
Ураган над Асама.

продолжение: По тропинкам Севера (1)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...