Friday, December 17, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. Записки из дорожного сундучка /Basho, diaries of pilgrimage: Manuscript in My Knapsack

Внутри сотни костей и девяти отверстий [«Сто костей и девять отверстий» — так Чжуан-цзы называл человеческое тело. См. глава «О том, как вещи друг друга уравнивают»: «Сотня костей, девять отверстий и шесть внутренних органов — все они присутствуют во мне...»] находится нечто, и это нечто имеет временное прозвание - Кисея На Ветру – Фурабо [один из псевдонимов Басе. Вызывает ассоциацию с тонким банановым листом, колеблемым ветром]. Возможно, так он назвал себя потому, что кисея и в самом деле легко рвется на ветру. Он давно питал слабость к «безумным строфам». И, в конце концов, решил посвятить им всю свою жизнь. Иногда, утомившись, он подумывал, уж не бросить ли ему это занятие, иногда тешил свою гордость мыслью, что со временем сможет превзойти прочих - такие противоположные чувства раздирали его душу, и из-за этой своей слабости так и не удалось ему обрести покоя. Одно время искал он продвижения по службе, но из-за этой слабости принужден был отступиться, одно время стремился к наукам, надеясь рассеять мрак своей глупости, но из-за этой слабости терпел неудачи, и, в конце концов, у него, бесталанного и неумелого, остался только один путь в жизни.

Японские песни Сайге, нанизанные строфы Соги [(1421—1502) — один из ведущих мастеров поэзии рэнга], картины Сэссю [(1420—1506) — один из ведущих художников периода Муромати, мастер монохромной живописи тушью], чайное действо Рикю [Сэнсоэки Рикю (1522—1591), мастер чайного действа, основатель школы Сэнкэ в чайном искусстве. Служил сначала у Ода Нобунага, потом у Тоётоми Хидэёси, навлек на себя немилость последнего и был казнен] проникнуты одним общим духом. К тому же всякое изящное искусство [(фуга) — термин, которым пользовался и сам Басе, и его ученики и последователи. В широком смысле фуга — это всякое искусство вообще, в узком — поэзия хайкай] подчиняется естеству и дружит с четырьмя временами года. Коль скоро ты видишь, то не можешь не видеть цветы, коль скоро ты думаешь, - не можешь не думать о луне. Когда то, что ты видишь, не является цветами, ты все равно что грубый варвар. Когда нет цветов в твоих мыслях, ты подобен дикому зверю. Уйди от варварского, отвратись от дикости, подчинись естеству, вернись к естеству. В начале Богопокинутого месяца [(Каминадзуки) — иное название десятого месяца по лунному календарю. Речь идет о десятом месяце 1687 года], когда погода была весьма переменчивой, я вдруг ощутил себя ничтожным листком, увлекаемым неведомо куда порывом ветра...

Странник -
Так называть меня будут отныне.
Первый дождик зимы.

И снова под сенью камелий
Буду искать я приют.

Так вот, если говорить о путевых дневниках, то господин Ки [Ки-но Цураюки (872?—945?), один из ведущих поэтов Х в., автор «Дневника из Тоса» («Тоса-никки»), одного из первых японских дневников], монах Тёмэй [Камо Тёмэй (1155?—1216), автор знаменитого сборника эссе «Записки из кельи». Во времена Басе ему приписывалось авторство путевого дневника «Токанкико» («Путешествие к востоку от заставы»), оказавшего большое влияние на Басе] и монахиня Абуцу [(Абуцуни) (1222?—1283), автор известных дневников «Утатанэ» («Дремота») и «Исаёи-никки» («Шестнадцатая ночь»)] истощили красоту слога и исчерпали чувства, после них все были на одно лицо: довольствуясь последками предшественников, они не добавили к написанному ими ничего нового. А уж тем более это не по силам человеку столь неглубоких знаний и заурядных способностей. «Сегодня с утра шел дождь, с полудня прояснилось», «здесь растет сосна, там протекает такая-то река» конечно же, так может написать всякий, но ежели ты лишен неповторимости Хуана и новизны Су [имеются в виду: Хуан Шаныу (Тинцзянь, 1045—1105) — китайский поэт и теоретик цзянсийской поэтической школы, ориентировавшийся на опыт предшествующих мастеров, и Су Дунпо (Су Ши, 1036— 1101) — китайский поэт, особенно любимый Басе], то уж лучше молчи. И все же увиденные по дороге красивые пейзажи невольно запечатлеваются в сердце, иногда же так хочется поведать кому-нибудь о тяготах и лишениях, выпадающих на долю путнику, обретающему ночлег в горной гостинице или на деревенском постоялом дворе! Видя в этом один из способов уподобиться облакам и подчинить себя воле ветра, начинаешь записывать все, что остается в твоей памяти, собираешь воедино случившееся позже и происшедшее раньше, полагая при этом, что люди, принимая твои записи за невнятное бормотание пьяного или бред спящего, отнесутся к ним не всерьез, а «как придется».

Проселочные дороги Амацу, узкие тропки, бегущие сквозь поля - там было особенно холодно из-за ветра, дующего прямо с моря.
Зимний день.
Тень одинокого путника
Леденеет в седле.

Увидев, что в Ацута обновляют святилище:
Чистотою сверкает
Зеркало после шлифовки.
Снежинок цветы.

На поэтическом собрании, устроенном одним человеком:
Ароматом влекомые,
Долго искали, и вот у сарая
Слива в цвету...

Я был так огорчен, что, сочиняя эти строки, совершенно позабыл о сезонном слове [непременным атрибутом хокку являлось «сезонное слово» (киго), позволяющее отнести строфу к определенному времени года. К примеру, если в строфе было слово «слива», она относилась к весне, если слово «кукушка», то — к лету. Существовали (и существуют сейчас) списки «сезонных слов»].

Родная деревня.
Над своей пуповиной плачу.
Сумерки года.
[в Японии существовал обычай после рождения ребенка сохранять пуповину как символ связи с матерью, ей придавалось магическое значение]

Начало весны:
Новой весне
Минуло девять дней.
О поля, о горы!

В местечке Ямада провинции Исэ:
«Какие цветы
Цветут?» - названья не знаю,
Но аромат...

В саду у святилища нет ни одной сливы. Подумав, что должно быть тому какое-то объяснение, справился у управляющего, но он сказал мне, что никаких особых причин нет, просто слив здесь не было изначально, за исключением одной, которая растет позади жилища юных жриц.
Юные жрицы,
На ваше деревце сливы
Гляжу с умиленьем.

Пределы богов.
И вдруг - нежданно-негаданно
Успение Будды.
[неожиданность в том, что в синтоистском святилище не совсем уместно буддийское изображение. Реминисценция из пятистишия Рокудзёудайдзин-но Китаноката (антология «Кинъёвакасю», 1127): 
«Подумала я: священные здесь пределы,
И рукава подвязала
Шнурками из священных волокон.
И вдруг — нежданно-негаданно —
Колокольный послышался звон»]

Дорожная утварь, ежели ее много, становится помехой в пути, поэтому мы отказались почти от всего, но так или иначе пришлось взять с собой постельные принадлежности, по одному бумажному платью, что-то вроде плащей, тушечницу, кисти, бумагу, кое-какие лекарства, коробки с едой - все это мы связали в узлы и взвалили на плечи, получилась ноша весьма обременительная для человека со слабыми ногами, казалось, будто она тянет меня назад, в результате продвижение наше было еле заметным, зато дорожных мытарств изведали мы в избытке.
Добредешь еле-еле
До гостиницы, а у ворот -
Глициния в цвету.

В Хаиусэ:
Весенняя ночь.
В углу храма фигурка молящейся
Так прелестна!
[храм в Хацусэ, посвященный бодхисаттве Каннон, издавна был любимым местом паломничества для женщин]

На горе Кадзураки:
Вот бы увидеть
Лик божества на рассвете
В сиянье цветов.
[существует легенда, согласно которой аскет Эн-но гёдзя поручил богам и чертям построить каменный мост от горы Кадзураки к горе Конго. Бог Хитокотонуси был очень некрасив, поэтому, стыдясь своего безобразного лица, работал только ночью. Басе хочет сказать, что в блеске утреннего цветения, наверное, даже лицо этого бога было прекрасно]

Мива. Вершина Тономинэ. Перевал Пуповина. Путь от Тономинэ к Драконьим вратам - Рюмон.
Над жаворонками
Отдыхаю в бескрайнем небе
На перевале.

Драконьи врата - Рюмон:
От драконьих ворот
Цветы привезу в подарок
Выпивохам-друзьям.

Любителям выпить,
Только им расскажу об этом
Водопаде в цветах.

Родник во мху:
Весенний дождь,
Сквозь ветки деревьев проникнув,
Звенит родником.

Три дня провел я с вишнями Ёсино, любовался рассветами и закатами, печальный свет предрассветной луны проникал в мою душу и полнил грудь, меня чаровали виды, воспетые некогда господином Регентом [поэт и каллиграф Фудзивара Ёсицунэ (1169—1206), известный под прозвищем Регент со Столичного Предела. У него есть такое стихотворение: «Кто был тот человек, бросивший здесь когда-то косточки вишен, 
И сделавший горы Есино 
Весенними горами навеки»], я блуждал по тропам в поисках веток, надломленных рукой Сайге, вспоминал строки, когда-то оброненные здесь Тэйсицу: «Вот это да!..» [«Вот это да! Только и скажешь, взглянув на вишни Ёсино»], сам же не умел найти ни единого слова, да, как это ни досадно, бесполезные уста мои неизменно оставались замкнутыми. Стремление к прекрасному, заставившее меня пуститься в путь, было воистину неукротимо, но вот я здесь и не могу ничего сказать - прискорбное обстоятельство!
Гора Коя:
О мать, о отец...
Такая тоска в душе -
Плачут фазаны.
[эта строфа основана на стихотворении Геки из антологии «Гёкуёсю» (1312):
фазаны в горах
Стонут тоскливо. Услышав
Их голоса,
Вздрагиваю: "Уж не отец ли?"
Вздыхаю: "Не мать ли плачет?"]

Облетают цветы.
Как же стыдно узла на макушке! [т. е. стыдно того, что не принял постриг, не стал монахом.]
Обитель в горах...

Красота гор, равнин, морей и побережий представляется мне проявлением созидательной деятельности высших сил, я устремляюсь сердцем вослед за идущими по пути освобождения от привязанностей, ищу истину, открывающуюся человеку, посвятившему себя служению прекрасному. Я покинул свое жилище, и нет у меня желания обзаводиться скарбом. Руки мои пусты, а потому неведомы мне дорожные страхи. Свой размеренный шаг предпочел я дорожному паланкину, и лакомее мяса мой скромный ужин. Где пожелаю, там и остановлюсь передохнуть, когда захочу, тогда и продолжу идти дальше. Только две каждодневные заботы имею. Как бы найти подходящее пристанище на ночь, да где бы раздобыть прочные сандалии по ноге - вот и все мои немудреные желания. Одно настроение является на смену другому, каждый новый день рождает новые чувства. А уж если случится встретить на пути человека, хоть немного сведущего в прекрасном, радость просто безмерна. Впрочем, даже если случай посылает тебе человека, которым в обычное время ты непременно бы пренебрег, полагая его косным и твердолобым, разговорившись с таким где-нибудь в глуши, или вдруг обнаружив его в заброшенной землянке или в заросшей хмелем хижине, испытываешь такое чувство, будто среди камней или битой черепицы обнаружил драгоценный камень, будто в грязи нашел золотой слиток, сразу же представляешь себе, как ты об этом напишешь или расскажешь кому-нибудь - право же, это одно из главных удовольствий, выпадающих на долю страннику.

День смены одежд [обряд, который проводится в первый день четвертой луны по лунному календарю. В этот день снимают теплую зимнюю одежду и надевают легкую, летнюю. Одновременно меняется убранство дома]:
Теплый халат
Скинув, взвалил на плечи.
День смены одежд.

Ушел из Ёсино.
Как хочется ватное платье продать
День смены одежд.

В день Омовения Будды [день рождения Будды, празднуется на восьмой день четвертого месяца по лунному календарю. В этот день изображение Будды-младенца принято окроплять сладким чаем], бродя по Нара от одного храма к другому, увидел, как олениха родила олененка - удивительно, что это произошло именно сегодня:
День Омовения.
Вместе с Буддой сегодня родился
Олененок.

В Нара расстаюсь со старыми друзьями:
Рога оленя,
Вот и пришла пора
В стороны разойтись.

В Осака, в доме у одного человека:
Ирисы.
Беседа - вот и еще одна
Услада в пути,

Сума:
Луна, она здесь,
Но будто бы нет ее в небе
Лето в Сума.

[в одном из вариантов текста это трехстишие предваряется следующим вступлением: «В середине месяца Зайца любуемся заливом Сума. Горы позади сверкают молодой листвой, луна все еще в дымке, — пора поздней весны таит в себе особое очарование, однако истинная красота здешних мест раскрывается именно осенью, и наверное поэтому этот прекрасный пейзаж оставляет душу неудовлетворенной...»]
Гляжу на луну,
Но все не хватает чего-то
Лето в Сума.

Стоит середина месяца Зайца [Месяц Зайца (Удзуки) — четвертый месяц по лунному календарю], и небо, еще окутанное неясной дымкой, пленяет изысканной красотой, в эти быстротечные ночи луна особенно прекрасна, она льет свой свет вниз на горы, уже темнеющие молодой листвой, тут откуда-то со стороны моря начинает брезжить рассвет, невольно наводящий на мысль о том, что пора бы прилететь и кукушке. Вот уже в предгорьях румянятся волны злаков, а вдалеке, возле рыбачьих хижин, туман, постепенно рассеиваясь, открывает взору слабо колышущиеся маки.

Лица рыбаков
Возникают первыми в утренней мгле.
Цветущие маки.

Сума делится на Восточное Сума, Западное Сума, Прибрежное Сума, и трудно понять, чем промышляют в каждой из этих трех местностей. У всех на слуху песня «с трав морских капли соли стекают...», но и этим промыслом, похоже, в наши дни уже никто не занимается. Здесь ловят сетями рыбу, которая называется кисуго, и сушат ее прямо на берегу, раскладывая на мелком песке, отчего рыбу часто таскают вороны. Некоторые, вооружившись луками, пугают их, но вряд ли это можно считать занятием, достойным рыбака. Подумав однако, что, быть может, они пытаются таким образом сохранить память о некогда разыгравшихся здесь сражениях [военные столкновения рода Тайра с родом Минамото в конце XII в. — битва при Ити-но тани и пр.], я почувствовал себя пристыженным и, преисполненный тоски по прошлому, решил подняться на вершину Тэцукаи - Железного Посоха. Отроку, который был моим проводником, видно, не по душе это пришлось, во всяком случае, он под разными предлогами попытался уклониться, я же, как мог, старался задобрить его, обещал накормить в чайной лавке у подножья, словом, являл собой фигуру растерянную и жалкую. Моему провожатому было, очевидно, года на четыре меньше, чем тому деревенскому молодцу, которому, как известно, исполнилось шестнадцать [намек на эпизод из «Повести о доме Тайра» (свиток 9), в котором говорится о том, как юноша по имени Васио Кумао вызвался сопровождать Есицунэ на пути через перевал Хиёдори. Правда, на самом деле юноше было не шестнадцать, а восемнадцать лет], тем не менее он вынужден был сопровождать меня на пути в несколько сотен дзе, вдвоем мы карабкались на крутые и извилистые, как бараньи кишки, утесы, не раз готовы были сорваться вниз и чудом удерживались, цепляясь за ветки азалий, за стебли низкорослого бамбука, задыхались, обливались потом, словом, прошло немало времени, прежде чем мы оказались наконец у Облачных врат, - и, разумеется, этим я обязан стараниям моего ненадежного вожатого.

Рыбак из Сума.
Кончик стрелы направлен вверх
Не там ли кричит кукушка?

Кукушка.
Там, где вдали замирает твой крик, -
Остров в тумане.

Храм Сумадэра.
Нет музыкантов, но флейта звучит
В тени под деревьями.
[в храме Сумадэра хранится в качестве драгоценной реликвии знаменитая флейта Тайра Ацумори, погибшего в шестнадцатилетнем возрасте от руки воина Кумагаэ из рода Минамото]

Ночлег в Акаси:
В ловушке-горшке
Видит случайные сны осьминог
Под летней луной.
[специальный сосуд, которым ловили осьминогов. Сосуд этот опускали на дно, а после того, как осьминог забирался туда, поднимали]

«Вряд ли на свете существует место, где осень столь же уныла» [цитата из «Повести о Гэндзи», гл. «Сума»] так кажется, было сказано. И в самом деле, истинная красота этого залива раскрывается именно осенью. Невозможно передать словами то уныние, ту печаль одиночества, которые овладели мной. «Будь сейчас осень, - думал я, - мне бы наверняка удалось выразить хоть малую долю своих чувств». Увы, так часто думают люди, не подозревающие о том, что им просто недостает сообразительности. Остров Авадзи виден как на ладони, справа и слева от него заливы Сума и Акаси. Не в подобном ли месте было сказано: «Земли У и Чу простираются к востоку и к югу...». [Басе имеет в виду стихотворение Ду Фу «Поднимаюсь на башню Юэян»:
«Я давно слышал об озере Дунтинху,
И вот теперь поднимаюсь на башню Юэян.
Земли У и Чу простираются к востоку и к югу.
Небо и земля плывут сквозь день и ночь»] Человек понимающий, увидев этот пейзаж, наверняка нашел бы, с чем его сопоставить.

Позади меня, за горой, деревенька под названием Таи-но хата - она считается родиной девиц Мацукадзэ и Мурасамэ [согласно преданию, так звали дочерей рыбака, в которых был влюблен сосланный в Сума Аривара Юкихира (см. примеч. 54). История этой любви стала темой пьесы театра Но «Мацукадзэ»]. Еще дальше тянутся грядой вершины гор, где-то там пролегает дорога в Тамба. От прежних времен сохранились такие зловещие названия как Хатибусэнодзоки - «Загляни в горшок-ловушку» или Сакаотоси - «Катись кувырком», если же, встав у сосны с колоколом [легендарная сосна, которая находится на середине склона горы Тэккай. Согласно преданию, на эту сосну повесил свой военный колокол (гонг) Минамото Есицунэ, военачальник, нанесший в конце XII в. ряд сокрушительных поражений войску Тайра], посмотреть вниз, то прямо под собой увидишь дворец Ити-но тани [дворец малолетнего императора Антоку (1178—1185), погибшего во время битве при Дан-но ура, когда войска Тайра потерпели окончательное поражение]. Думы уносятся к смутам тех давних времен, к тем далеким сражениям, и образы прошлого один за другим, как живые, проходят пред мысленным взором, - вот госпожа Нии-но амагими с малолетним государем на руках, запутавшись в подоле госпожи Нёин, падает на дно лодки, вот многочисленные дамы, прислужницы и служанки поспешно укладывают разную утварь, заворачивают в одеяла и коврики лютни-бива и цитры-кото и бросают их в лодку, вот угощение, приготовленное для государя, упав в воду, становится кормом для рыб, вот шкатулки для гребней, опустившись на дно, смешиваются с морскими травами [Басе вспоминает эпизоды трагической гибели рода Тайра. Нии-но амагими — жена Тайра Киёмори, Нёин — его дочь, мать малолетнего императора Антоку, иначе ее называли Кэнрэймон], - да, горести многих веков хранятся на дне этого залива, и не звучит ли неизбывная тоска даже в плеске белопенных волн?..

продолжение: Путешествие в Сарасина

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...