Wednesday, December 15, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. В открытом поле/M. Basho, diaries of pilgrimage: Exposed in the Fields

«Отправляясь за тысячу ри, не запасайся едой, а входи в Деревню, Которой Нет Нигде, в Пустыню Беспредельного Простора под луной третьей ночной стражи» - так, кажется, говаривали в старину.

- японские комментаторы полагают, что эта фраза основана на буддийском гимне (гатхе) преподобного Энкэя, включенном в антологию «Кокофугэнусю» («Собрание рек, озер, ветра и луны»), составленную Рин Содзи (1498—1581), известным ученым эпохи Муромати:
«В путь пускаясь, с собой не бери еды,
смейся и пой, входи в Деревню,
которой нигде нет
под луной третьей ночной стражи».
- Третья ночная стража — с 11 до 1 часа ночи.

- Деревня, Которой Нет Нигде (Мука, или Мукау-но сато) — образ из «Чжуан-цзы», глава «Беззаботное скитание»: «...посади его в Деревне, Которой Нет Нигде, водрузи в Пустыне Беспредельного Простора...», идеальный мир, где нет никаких вещей, где природа пребывает в своем первозданном состоянии, мир пустоты и недеяния.
Кроме того, в данном отрывке прослеживается явное влияние другого эпизода из «Чжуан-цзы» (глава «Беззаботное скитание»): «Те, кто уезжают на сто ли от дома, берут с собой еды, сколько могут унести. А кто отправляется за тысячу ли, берет еды на три месяца».
...тысячу ри... — китайское ли, или японское ри — единица длины, равная 3927 м.

Пусть горсткой костей
Лягу в открытом поле...
Пронзает холодом ветер...

Десять раз осень
Здесь встречал. И скорее уж Эдо
родиной назову.

Туманы, дожди...
Не видеть вершину Фудзи
Тоже занятно.

Человек, которого звали Тири [речь идет об ученике Басе, жителе деревни Такэу-ти уезда Кацугэ, провинции Ямато. Известно, что фамилия его была Наэмура, и что скончался он в 1716 году], стал мне опорой во время этого пути, и в непрестанных попечениях не знало устали его сердце. К тому же взаимное дружелюбие наше столь велико, что, ни в чем разногласий не имея, доверяем друг другу во всем - да, таков этот человек.

Шагая по берегу реки Фудзи, мы вдруг увидели брошенного ребенка лет так около трех, который жалобно плакал. Очевидно, кто-то, добравшись до этой стремнины, понял, что не сумеет противостоять натиску волн этого бренного мира, и бросил его здесь дожидаться, пока жизнь не растает ничтожной росинкой. «Что станется с этим кустиком хата, дрожащим на осеннем ветру, - сегодня ли опадут его листья, завтра ли увянут?» - размышляя об этом, я бросил ему немного еды из рукава.

Крик обезьян
Вас печалил, а как вам дитя
На осеннем ветру?

Цветок мокугэ
У дороги лошадь сжевала
Мимоходом.

Безлунная ночь.
Вековых криптомерий трепет
В объятьях у бури.

Не препоясаны чресла мечом, на шее висит сума, в руках - восемнадцатичастные четки. Похожу на монаха, но загрязнен пылью мирской, похожу на простолюдина, но волос на голове не имею. Пусть я не монах, но все, кто не носит узла из волос на макушке, причисляются к племени скитальцев, и не дозволено им являться перед богами.

В тот же день на обратном пути я зашел в чайную лавку, где женщина по имени Тё [по-японски «бабочка»], обратившись ко мне, попросила: «Сложи хокку, моему имени посвятив», и тут же достала кусок белого шелка, на котором я написал:
Орхидеей
Бабочка крылышки
Надушила.

Посетив уединенное жилище отшельника:
Плющ у стрехи.
Три-четыре бамбука. Порывы
Горного ветра.

В самом начале Долгой луны [(Нагацуки) — иное название девятого месяца по лунному календарю] добрались до моих родных мест [т. е. до деревни Уэно в провинции Ига]: забудь-трава [(кэнсо, ябукандзо, или васурэгуса) — лилейник, цветет детом желтыми и красными цветами] вокруг северного флигеля поблекла от инея, не осталось никаких следов. Все изменилось здесь за эти годы, братья и сестры поседели, глубокие морщины залегли у них меж бровей. «Хорошо хоть дожили...» - только и повторяли, других слов не находя, потом брат [старший брат Басе, Мацуо Хандзаэмон] развязал памятный узелок-амулет и протянул мне со словами: «Взгляни на эту седую прядь. Это волосы матушки. Ты, словно Урасима с драгоценной шкатулкой [Басе вернулся домой после девятилетнего отсутствия, и брат сравнивает его с героем известной сказки Урасима Таро, японским Рип Ван/Винклем, который, попав во Дворец Морского дракона, где, как ему казалось, он провел несколько дней, вернулся на родину только через триста лет. На прощанье дочь Морского Дракона подарила ему шкатулку, наказав строго-настрого не открывать ее, но, не послушавшись, он открыл шкатулку и тут же превратился в седого старика. В шкатулке была заключена его жизнь], брови у тебя стали совсем седыми». Я долго плакал, а потом сказал:

В руки возьмешь
От слез горячих растает
Осенний иней.

Пришли поклониться храмам Таима на горе Футагамияма и там, увидев росшую в храмовом саду сосну, я подумал истинно, вот уже тысячу лет стоит она здесь. Крона ее так широка, что и впрямь тысячи быков могли бы укрыться в ее тени [цитата из «Чжуан-цзы» (глава «Среди людей»): «Крона этого дуба была так широка, что в тени ее могли бы укрыться несколько тысяч быков»]. Пусть и считается, что деревья лишены чувств [в тексте употреблен буддийский термин хидзё (лишенный чувств), которым обозначается все, принадлежащее к неживой природе — растения, камни, реки и т. д. Для обозначения живых существ употребляется термин удзё (имеющий чувства)], но что за счастливая и внушающая благоговение судьба у этой сосны: оказаться связанной с Буддой и избежать топора.

Монахи, вьюнки
Рождаются, умирают...
Сосна у храма.

На этот раз один - все дальше и дальше - брел по тропам Ёсино: вот уж и вправду горная глушь, многослойные белые тучи громоздятся над вершинами, дождевой туман прикрывает ущелья, там и сям разбросаны по склонам, словно игрушечные, хижины дровосеков, на западе рубят деревья, а стук топоров раздается на востоке, удары храмовых колоколов рождают отклик в самой глубине души. Издавна люди, забредавшие в эту горную глушь и забывавшие о суетном мире, убегали в стихи, находили убежище в песнях. В самом деле, разве не такова и гора Лушань? [гора в Китае, на которую удалялись, чтобы пожить вдали от мирской суеты, многие китайские поэты].

Навестив травяную хижину преподобного Сайге, прошел к дальнему храму, откуда, повернув налево, примерно на два те [мера длины, 109,09 м] углубился в горы: по сторонам чуть заметные тропки, протоптанные людьми приходящими за хворостом, между ними отвесные ущелья - вид, воистину возвышающий душу. "Капающий родник" [образ из стихотворения, приписываемого Сайге:
«Кап да кап —
В ущелье меж скал родник
Стекает по мху,
Иссякнет вот-вот.
Сколь печально жилище мое в горах»], похоже, совсем не изменился, и сейчас падает вниз - кап да кап...

Росинки кап да кап
Как хотелось бы ими омыть
Наш суетный мир...

Когда-то, выходя из Мусаси, я думал о том, что, может быть, кости мои останутся лежать в открытом поле, вспомнив об этом теперь я сказал:
Так и не умер.
Последний ночлег в пути
Поздняя осень.

В храме Хонтодзи в Кувана:
Зимний пион.
Кричат кулики, или это
Кукушка в снегу?

Поднялся со своего «изголовья из трав» и, не дожидаясь, когда окончательно рассветет вышел на берег моря...
На рассвете
Белых рыбок белые черточки
Длиною в вершок.

Пошел поклониться святилищу Ацута. Вокруг развалины, ограда упала и исчезла в густой траве. В одном месте натянута рисовая веревка, отмечающая местоположение малой кумирни, рядом стоят камни, названные именами разных богов. Полынь и грусть-трава повсюду растут привольно, но именно это запустение пленяет душу больше, чем чинное благополучие иных святилищ.

Грусть-трава,
Даже она засохла. Лепешку купив,
Заночую в пути.

Ложе из трав.
Под дождем и собаке тоскливо
Лает в ночи...

Встретив сумерки на морском берегу:
Вечерняя мгла
Над морем. Крики уток вдали
Туманно белеют.

В одном месте развязываю шнурки на сандалиях, в другом бросаю свой посох, так странником бесприютным встречаю конец года.
Год на исходе,
А я не снимаю дорожной шляпы
И старых сандалий...

Уединившись в Нигацудо (одно из строений храмового комплекса То-дайдзи в Нара):
Водовзятие
Башмаки монахов стучат
По ледяным ступеням.
[«Водовзятие» (Мидзутори) — особая праздничная церемония, которая проводится в храме Нигацудо с 1 по 14 февраля. Кульминацией праздника является обряд «взятия воды», который справляют ночью 7 и 9 февраля: монахи торжественно спускаются по лестнице вниз к храмовому источнику и, зачерпнув воды в специальные сосуды, возвращаются в храм].

В горы забрел -
Почему-то сердцу так милы
Эти фиалки.

Глядя сверху на озерную гладь:
Сосну в Карасаки
Предпочла вишням гнетущим
Весенняя дымка.
[мыс Карасаки находится на западном побережье озера Бива. Сосна Карасаки — одна из достопримечательностей этих мест. Рядом с сосной находится синтоистский храм].

Днем, решив немного отдохнуть, присел в харчевне
Азалии в вазе.
Рядом режет хозяйка
Сухую треску.

Сложил в пути:
На огороде -
Будто тоже взглянуть на вишни
Собрались воробьи.

Один монах из Хиругакодзима, что в провинции Идзу - он тоже уже с прошлой осени бродит по разным местам - услышав мое имя, напросился в попутчики и следовал за мной до самого Овари.
Пусть зерна пшеницы
Станут нам пищей. Одно на двоих
Изголовье из трав.

Этот монах сообщил мне, что Дайтэн, настоятель храма Энгакудзи, в начале первой луны нынешнего года изволил отправиться в мир иной. Ах, ведь и в самом деле, наша жизнь лишь непрочный сон вдруг остро ощутив это, я с дороги послал Кикаку [Эномото (или Такараи) Кикаку (1661—1707), поэт, один из первых учеников Басе. Дайтэн, скончавшийся в 1685 году в возрасте 57 лет, был наставником Кикаку в Дзэн]:

Тоскуя о сливе,
Гляжу на цветы унохана
слезы из глаз.
[Унохана — кустарник с белыми цветами, цветет в начале лета].

Отправил Тококу [Цубои Тококу (1659?—1690), торговец рисом из Нагоя, один из любимейших учеников Басе]:
Бабочка
Крылья с себя готова сорвать
Белому маку на память.

Как неохотно
Выползает пчела из душистой
Сердцевины пиона!

На четвертый месяц я возвращаюсь в свое жилище и постепенно избавляюсь от дорожной усталости.
Летнее платье.
А до сих пор не могу из него
выбрать вшей.

Мацуо Басё. Путевые дневники.
Перевод с японского, комментарии Т.Л. Соколовой-Делюсиной, (с)2000.

продолжение: Путешествие в Касима

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...