Tuesday, March 30, 2010

форум психологов

Я считаю - это право каждого решать - иметь детей или нет. Оценка вопроса - "за" или "против" - была бы на мой взгляд, посягательством на личную жизнь и свободу самоопределения.

...очень сложно искать правильности в выборе другого человека, так как всегда будет присутствовать фактор субъективности. Думаю, что дети это не единственный способ оставить наследие после себя.

Лично мне интересны психологические моменты принятия такого решения.
Вот что я нашла в мировой паутине по этому поводу.
«Вот какие причины childfree углядели психологи и социологи:
— Желание иметь больше свободного времени для досуга, хобби, друзей, работы по совместительству, менять работу и место жительства за короткий срок, и боязнь того, что рождение ребенка повредит карьерному росту.
— Боязнь того, что родительство, будучи необратимым шагом, им не понравится.
— Боязнь того, что появление ребенка разладит гармонию и любовь с партнером, боязнь наступления быта.
— Отсутствие физической и моральной потребности в детях.
— Детские или юношеские психологические травмы, воспоминания о трудном детстве и жестоких родителях, вследствие этого внутренняя неприязнь к детям и их поведению. Юношеское, либо оставшееся с юности презрение к маленьким детям.
— Страх и отвращение к физическим условиям беременности, опыту родов и послеродовому периоду (например, из-за потери внешней привлекательности), медицинские предпосылки для трудной беременности.
— Подсознательная боязнь потери ребенка
— Неспособность быть ответственным и терпеливым родителем."

...А ведь на практике часто получается так, что можно и нужно ли было становиться родителями, люди понимают уже после рождения ребенка. Действительно серьезно обдумывают этот вопрос немногие. Если человек осознает свою неготовность и нежелание иметь детей, и не заводит их, то это более зрелая и ответственная позиция. Тут я - "за". Возможно, из этих людей даже получились бы хорошие родители на самом деле.
Попалось стихотворение Филиппа Ларкина "в тему":
"Они портят вам жизнь, ваши отец и мать,
даже если сами этого не хотят.
Они передают вам все свои недостатки
И сверх того - кое-какие специально для вас,
Но им тоже в свое время испортили жизнь
Идиоты в старомодных шляпах и сюртуках -
То своей слащавой строгостью,
То своей постоянной грызней.
Страдание передается от человека к человеку,
Становясь все глубже, как море далеко от берегов.
Беги прочь как можно скорее
И не заводи детей сам."
Печальные строки. Ничто не может дать ребенку так много, и в тоже время ничто не может так обделить его, как семья, родители. Так что, иногда не заводить ребенка - более зрелое, далекое от эгоизма решение, чем заводить не думая, "на авось".

…вопросы иметь или не иметь детей, мне иногда кажется, настолько сакраментальны, что смело рассуждать на эту тему без нимба над головой я бы не решилась...

источник

Friday, March 26, 2010

почти по мотивам Хайама

Завидую людям открытым, которые могут комфортно себя ощущать в любых компаниях. Я человек стеснительный (я давно заметила, что актеры очень стеснительны), большое количество людей меня смущает. Толпы я просто боюсь. Никогда не войду в троллейбус, где много народу, лучше пройду пешком пол-Москвы, если у меня не хватит денег на такси или если моя машина сломалась. Три часа буду идти, четыре… Или, например, если в магазине много людей, я лучше буду голодать или за покупками пойду ночью.

Актриса Алла Демидова

Thursday, March 25, 2010

The Sheltering Sky by Paul Bowles, quotes

в моём переводе на русский язык - здесь

“He did not think of himself as a tourist; he was a traveler. Whereas the tourist generally hurries back home at the end of a few weeks or months, the traveler, belonging no more to one place than to the next, moves slowly, over periods of years, from one part of the earth to another.

Another important difference between tourist and traveler is that the former accepts his own civilization without question; not so the traveler, who compares it with the others, and rejects those elements he finds not to his liking.”

***
Port said: “I had a strange dream yesterday. I’ve been trying to remember it, and just this minute I did.

[…] It was a daytime and I was on a train that kept putting on speed. I thought to myself: ‘We are going to plough into a big bed with the sheets all in mountains’.
And I was also thinking that if I wanted to, I could live over again – start at the beginning and come right on up to the present, having exactly the same life, down to the smallest detail.

[…] So I said to myself: ‘No! No!’ I could not face the idea of all those God-awful fears and pains again, in detail. And then for no reason I looked out of the window at the trees and heard myself say: ‘Yes!’ Because I knew I’d be willing to go through the whole thing again just to smell the spring the way it used to smell when I was a kid. But when I realized it was too late, because while I’d being thinking ‘No!’ I reached and snapped off my incisors as if they’d been made of plaster. The train had stopped and I held my teeth in my hand, and I started to sob. You know those terrible dream sobs that shake you like an earthquake?’

***
"How friendly are they? Their faces are masks. They all look a thousand years old. What little energy they have is only the blind, mass desire to live, since no one of them eats enough to give him his own personal force. But what do they think of me? Probably nothing. Would one of them help me if I were to have an accident? Or would I lie here in the street until the police found me? What motive could any one of them have for helping me? They have no religion left. Are they Moslems or Christians? They don't know. They know money, and when they get it, all they want is to eat. But what's wrong with that? Why do I feel this way about them? Guilt at being well fed and healthy among them? But suffering is equally divided among all men; each has the same amount to undergo----" Emotionally he felt that this last idea was untrue, but at the moment it was a necessary belief: it is not always easy to support the stares of hungry people.
[…]
As he walked along, his nervousness was made manifest to him by the sudden consciousness that he was repeatedly tracing rapid figure-eights with his right index finger. He sighed and made himself stop doing it.

***
There are three girls from the mountains, and they are called Outka, Mimouna and Aicha… Ah, now we are in the Sahara; we are going to make tea…
"'Many days later another caravan was passing and a man saw something on top of the highest dune there. And when they went up to see, they found Outka, Mimouna and Aicha; they were still there, lying the same way as when they had gone to sleep. And all three of the glasses,' he held up his own little tea glass, 'were full of sand. That was how they had their tea in the Sahara.'"

***
It was that moment of twilight when light object seem unnaturally bright, and others are restfully dark.

***
By the road sometimes were high clumps of dead thistle plants, coated with white dust, and from the plants the locusts called, a high, unceasing scream like the sound of heat itself.

***
(Kit): I could relax. But the uncertainty. You never know, so you always wait.

***
“Humanity?” – cried Port. “What’s that? Who is humanity? I’ll tell you. Humanity is everyone but one’s self”.

***
As they approached it, already they could see the endless flat desert beyond, broken here and there by sharp crests of rock that rose above the surface - like the dorsal fins of so many monstrous fish, all moving in the same direction.

***
"If I watch the end of a day—any day—I always feel it's the end of a whole epoch. And the autumn! It might as well be the end of everything," he said. "That's why I hate cold countries, and love the warm ones, where there's no winter, and when night comes you feel an opening up of the life there, instead of a closing down. Don't you feel that?"

"Yes," said Kit, "but I'm not sure I prefer the warm countries. I don't know. I'm not sure I don't feel that it's wrong to try to escape the night and winter, and that if you do you'll have to pay for it somehow."

***
It made her sad to realize that in spite of their so often having the same reactions, the same feelings, they never would reach the same conclusions, because their respective aims in life were almost diametrically opposed.
….
It was as if always he held the fresh hope that she, too, would be touched in the same way as he by solitude and the proximity to infinite things.

***
"You know," said Port, and his voice sounded unreal, as voices are likely to do after a long pause in an utterly silent spot, "the sky here's very strange. I often have the sensation when I look at it that it's a solid thing up there, protecting us from what's behind."
Kit shuddered slightly as she said: "From what's behind?"
"Yes."
"But what is behind?" Her voice was very small,
"Nothing, I suppose. Just darkness. Absolute night."

***
Somehow, too, the dust seems less heavy when one cannot see it.

...The fine powder piles up on every surface which is anywhere near to being horizontal, and this includes the wrinkles in the skin, the eyelids, the insides of the ears, and even, on occasions, hidden spots like the navel.

***
The night went by slowly; yet to Port, watching the road was hypnotic rather than monotonous. […] The idea that at each successive moment he was deeper into the Sahara than he had been the moment before, that he was leaving behind all familiar things, this constant consideration kept him in a state of pleasurable agitation.

***
What nonsense! Police, indeed! Never threaten natives with local authorities.

***
"You don't say a frieze is superficial just because it has only two dimensions."
"You do if you're accustomed to having conversation that's something more than decoration. I don't think of conversation as a frieze, myself."
"Oh, nonsense! It's just another way of living they have, a completely different philosophy."
"I know that," she said, stopping to shake sand from her shoe. "I'm just saying I could never live with it."

***
One never took the time to savor the details; one said: another day, but always with the hidden knowledge that each day was unique and final, that there never would be a return, another time.

***
He did not want to face the intense sky, too blue to be real…

***
"When I was young ... — "How young?"
"Before I was twenty, I mean, I used to think that life was a thing that kept gaining impetus. It would get richer and deeper each year. You kept learning more, getting wiser, having more insight, going further into the truth —" She hesitated.
Port laughed abruptly. "And now you know it's not like that. Right? It's more like smoking a cigarette. The first few puffs it tastes wonderful, and you don't even think of its ever being used up. Then you begin taking it for granted. Suddenly you realize it's nearly burned down to the end. And then's when you're conscious of the bitter taste."
"But I'm always conscious of the unpleasant taste and of the end approaching," she said.
"Then you should give up smoking."
"How mean you are!" she cried.
"I'm not mean!" he objected, almost upsetting his glass as he raised himself on his elbow to drink. "It seems logical, doesn't it? Or I suppose living's a habit like smoking. You keep saying you're going to give it up, but you go right on."
"You don't even threaten to stop, as far as I can see," she said accusingly.
"Why should I? I want to go on."
"But you complain so all the time."
"Oh, not about life; only about human beings."
"The two can't be considered separately."
"They certainly can. All it takes is a little effort. Effort, effort! Why won't anybody make any? I can imagine an absolutely different world. Just a few misplaced accents."

***
Outside in the dust was the disorder of Africa, but for the first time without any visible sign of European influence, so that the scene had a purity which had been lacking in the other towns, an unexpected quality of being complete which dissipated the feeling of chaos.

***
"How many times his [Port's] friends, envying him his life, had said to him: "Your life is so simple." "Your life seems always to go in a straight line." Whenever they had said the words he heard in them an implicit reproach: it is not difficult to build a straight road on a treeless plain. He felt that what they really meant to say was: "You have chosen the easiest terrain." But if they elected to place obstacles in their own way - which they clearly did, encumbering themselves with every sort of unnecessary allegiance - that was no reason why they should object to his having simplified his life. So it was with a certain annoyance that he would say: "Everyone makes the life he wants. Right?" as though there were nothing further to be said."

***
As long as he was living his life, he could not write about it. Where one left off, the other began, and the existence of circumstances which demanded even the vaguest participation on his part was sufficient to place writing outside the realm of possibility. But that was all right. He would not have written well, and so he would have got no pleasure from it. And even if what he might have written had been good, how many people would have known it? It was all right to speed ahead into the desert leaving no trace.

[…] Occasionally he felt the fever rage within him, a separate entity; it gave him the image of a baseball player winding up, getting ready to pitch. And he was the ball. Around and around he went, then he was flung into space for a while, dissolving in flight.

***
…all natives need to be watched, always. They forget.

***
The famous silence of the Sahara. She wondered if as the days went by each breath she took would sound as loud to her as it did now, if she would get used to the ridiculous noise her saliva made as she swallowed, and if she would have to swallow as often as she seemed to be doing at the moment, now that she was so conscious of it.

***
He leaned against the counter above her, and it seemed to her that his dark eyes glowed with sympathy. Even this faint impression, unconfirmed as it was, made her aware for the first time of how cruelly lacking in that sentiment was the human landscape here, and of how acutely she had been missing it without realizing she was missing it.

***
"Illness reduces man to his basic state: a cloaca in which the chemical processes continue. The meaningless hegemony of the involuntary."

***
"I feel very sick. I feel awful. There's no reason to be afraid, but I am. Sometimes I'm not here, and I don't like that. Because then I'm far away and all alone. No one could ever get there. It's too far. And there I'm alone."

***
There was a screaming sound in each ear, and the difference between the two pitches was so narrow that the vibration was like running his fingernail along the edge of a new dime. In front of his eyes clusters of round spots were being born; they were the little spots that result when a photographic cut in a newspaper is enlarged many times. Lighter agglomerations, darker masses, small regions of uninhabited space here and there. Each spot slowly took on a third dimension. He tried to recoil from the expanding globules of matter. Did he cry out? Could he move?

The thin distance between the two high screams became narrower, they were almost one; now the difference was the edge of a razor blade, poised against the tips of each finger. The fingers were to be sliced longitudinally.

***
Reach out, pierce the fine fabric of the sheltering sky, take repose.

***
But her eyes remained open, staring upward almost as fixedly as those beside her. These were the first moments of a new existence, a strange one in which she already glimpsed the element of timelessness that would surround her. The person who frantically has been counting the seconds on his way to catch a train, and arrives panting just as it disappears, knowing the next one is not due for many hours, feels something of the same sudden surfeit of time, the momentary sensation of drowning in an element become too rich and too plentiful to be consumed, and thereby made meaningless, non-existent. As the minutes went by, she felt no impulse to move; no thought wandered near her. Now she did not remember their many conversations built around the idea of death, perhaps because no idea about death has anything in common with the presence of death. She did not recall how they had agreed that one can be anything but dead, that the two words together created an antinomy.

***
And Port had said: "Death is always on the way, but the fact that you don't know when it will arrive seems to take away from the finiteness of life. It's that terrible precision that we hate so much. But because we don't know, we get to think of life as an inexhaustible well. Yet everything happens a certain number of times, and a very small number, really. How many more times will you remember a certain afternoon of your childhood, some afternoon that's so deeply a part of your being that you can't even conceive of your life without it? Perhaps four or five times more. Perhaps not even. How many more times will you watch the full moon rise? Perhaps twenty. And yet it all seems limitless."

***
Since Port's death and Kit's disappearance he [Tunner] hated the desert: in an obscure fashion he felt that it had deprived him of his friends. It was too powerful an entity not to lend itself to personification. The desert — its very silence was like a tacit admission of the half-conscious presence it harbored.

***
But there were other days when he [Tunner] felt less nervous, sat watching the calm old men walk slowly through the market, and said to himself that if he could muster that much dignity when he got to be their age he would consider that his life had been well spent. For their mien was merely a natural concomitant of inner well-being and satisfaction. Without thinking too much about it, eventually he came to the conclusion that their lives must have been worth living.

***
It was good merely to lie there, to exist and ask no questions.

***
The desert landscape is always at its best in the half-light of dawn or dusk. The sense of distance lacks: a ridge nearby can be a far-off mountain range, each small detail can take on the importance of a major variant on the countryside's repetitious theme.

***
In a landscape made gray by too much light, the few hundred palms at first were no more than a line of darker gray at the horizon—a line which varied in thickness as the eye beheld it, moving like a slow-running liquid: a wide band, a long gray cliff, nothing at all, then once more the thin penciled border between the earth and the sky.

***
The palms grew sparsely; their branches, still more grey than green, shone with a metallic glister and gave almost no shade.

***
As they came to a well where the women were filling their water jars, she tried to break away from him. In another minute life would be painful. The words were coming back, and inside the wrappings of the words there would be thoughts lying there. The hot sun would shrivel them; they must be kept inside in the dark.

***
Here we say that life is a cliff, and you must never turn around and look back when you’re climbing. It makes you sick.

***
Someone once had said to her that the sky hides the night behind it and shelters the people beneath from the horror that lies above.

Wednesday, March 24, 2010

Герман Гессе. "Нарцисс и Гольдмунд"

Вот живешь и бродишь по земле или скачешь по лесам, и что-то смотрит на тебя так требовательно и обещающе, пробуждая тоску ожидания: вечерняя звезда, голубой колокольчик, заросшее зеленым тростником озеро, взгляд человека или коровы, а иногда кажется, вот сейчас произойдет что-то невиданное, но давно чаемое, со всего упадет завеса; но время идет, и ничего не происходит, и загадка не решена, и тайные чары не развеяны, и вот, наконец, приходит старость, немощь, как у патера Ансельма, или мудрость, как у настоятеля Даниила, а все еще ничего не знаешь, но ждешь и прислушиваешься.

Смотрел, как женщины и служанки идут на рынок, остановился нарочно у рыбного базара, наблюдая за рыботорговцами и их дюжими женами, выставлявшими и расхваливавшими свой товар, как они вытаскивали из своих бочек и предлагали прохладных серебряных рыб, которые с мучительно раскрытыми ртами и застывшими от страха золотыми глазами отдавались смерти или яростно и отчаянно сопротивлялись ей. Как уже не раз, его охватывало сострадание к этим животным и мрачное негодование против людей; почему они были так грубы и жестоки, невероятно глупы и тупы, почему все они ничего не видели, ни рыбаков с их женами, ни торгующихся покупателей, почему не видели этих ртов, этих предсмертно испуганных глаз и дико бившихся хвостов, этой ужасной бесполезной борьбы отчаяния, этого невыносимого превращения полных тайны, дивно прекрасных рыб, содрогавшихся последней тихой дрожью в умирающей коже и лежавших мертвыми, угасшими, распростертыми - жалкими кусками мяса на потребу довольных обжор? Ничего они не видели, эти люди, ничего не знали и не замечали, ничто не трогало их! Все равно, было ли это распростертое передними бедное милое животное или выраженные мастером в лике святого надежды, благородство, страдания и весь темный, душащий страх человеческой жизни - ничего они не видели, ничто не захватывало их! Все они были довольны или заняты, считали это важным, спешили, кричали, смеялись и грубили друг другу, шумели, шутили, вопили из-за пары пфеннигов, и всем было хорошо, все у них было в порядке, и они были в высшей степени довольны собой и окружающим миром. Свиньи были они, ах, много хуже и безобразней свиней! Правда, он сам достаточно часто бывал среди них, чувствовал себя радостным среди им подобных, волочился за девушками, смеясь и без всякого ужаса ел жареную рыбу. Но все снова и снова, часто совершенно неожиданно, как по волшебству, радость и покой оставляли его, это сытое, самодовольное наваждение спало с него, эта самоудовлетворенность, значительность и ленивый покой души, и его срывало прочь, в одиночество и раздумья, в странствия, чтобы видеть страдание, смерть, сомнительность всей этой суеты, чтобы заглянуть в бездну. Иногда затем из такого погружения в созерцание безнадежной бессмысленности и ужаса в нем вдруг расцветала радость, вспыхивала влюбленность, желание спеть прекрасную песню или рисовать, или, вдыхая аромат цветка, играя с котенком, он вновь обретал детское согласие с жизнью. И теперь оно вернулось бы, завтра или послезавтра, мир опять стал бы добрым и прекрасным. Пока же - печаль, раздумья, безнадежная, щемящая любовь к умирающим рыбам, вянущим цветам, ужас перед тупой скотской суетностью глазеющих и ничего не видящих людей. В такие минуты глубокой удрученности ему всегда мучительно вспоминался бродяга Виктор, которому он всадил когда-то нож меж ребер и оставил окровавленного на еловых ветках, и ему думалось, что, собственно, теперь стало с этим Виктором, съели ли его звери без остатка, осталось ли что от него. Да, остались, пожалуй, кости да горсти две волос. А кости - что стало с ними? Сколько же пройдет времени, десятки лет или только годы, пока они потеряют свою форму и станут землей?
Ах, вот и сегодня, глядя с сожалением на рыб и с отвращением на базарных людей, с сердцем, полным страшного уныния и горькой враждебностью к миру и самому себе...

Герман Гессе. Нарцисс и Гольдмунд

Tuesday, March 23, 2010

Наглость наивности доходит до удивительного/ Dostoyevsky - The Idiot

Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-края нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш.

...вам как будто было сказано вашим сном что-то новое, пророческое, ожидаемое вами; впечатление ваше сильно, оно радостное или мучительное, но в чем оно заключается и что было сказано вам — всего этого вы не можете ни понять, ни припомнить.

В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя.

...нет ничего досаднее, как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, неглупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно «как и все». Богатство есть, но не Ротшильдово; фамилия честная, но ничем никогда себя не ознаменовавшая; наружность приличная, но очень мало выражающая; образование порядочное, но не знаешь, на что его употребить; ум есть, но без своих идей; сердце есть, но без великодушия, и т. д., и т. д. во всех отношениях. Таких людей на свете чрезвычайное множество и даже гораздо более, чем кажется; они разделяются, как и все люди, на два главные разряда: одни ограниченные, другие «гораздо поумнее». Первые счастливее. Ограниченному «обыкновенному» человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний. Стоило некоторым из наших барышень остричь себе волосы, надеть синие очки и наименоваться нигилистками, чтобы тотчас же убедиться, что, надев очки, они немедленно стали иметь свои собственные «убеждения». Стоило иному только капельку почувствовать в сердце своем что-нибудь из какого-нибудь общечеловеческого и доброго ощущения, чтобы немедленно убедиться, что уж никто так не чувствует, как он, что он передовой в общем развитии. Стоило иному на слово принять какую-нибудь мысль или прочитать страничку чего-нибудь без начала и конца, чтобы тотчас поверить, что это «свои собственные мысли» и в его собственном мозгу зародились. Наглость наивности, если можно так выразиться, в таких случаях доходит до удивительного; всё это невероятно, но встречается поминутно.
...он принадлежал к разряду людей «гораздо поумнее», хотя весь, с ног до головы, был заражен желанием оригинальности. Но этот разряд, как мы уже и заметили выше, гораздо несчастнее первого. В том-то и дело, что умный «обыкновенный» человек, даже если б и воображал себя мимоходом (а пожалуй, и во всю свою жизнь) человеком гениальным и оригинальнейшим, тем не менее сохраняет в сердце своем червячка сомнения, который доводит до того, что умный человек кончает иногда совершенным отчаянием...

Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле, и кричит: Non possumus! [Не можем!] По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нем все подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же
было не выйти от них атеизму? <…> Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль.

"Идиот"

Monday, March 22, 2010

сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения не подходит/ F. Dostoyevsky - The Idiot

— А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.
— На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!
— Пропадает и то, — неожиданно подтвердил вдруг Рогожин. Они дошли уже до самой выходной двери.
— Как? — остановился вдруг князь, — да что ты! Я почти шутил, а ты так серьезно! И к чему ты меня спросил: верую ли я в Бога?
— Да ничего, так. Я и прежде хотел спросить. Многие ведь ноне не веруют. А что, правда (ты за границей-то жил), — мне вот один с пьяных глаз говорил, — что у нас, по России, больше, чем во всех землях, таких, что в Бога не веруют? «Нам, говорит, в этом легче, чем им, потому что мы дальше их пошли...».
Рогожин едко усмехнулся; проговорив свой вопрос, он вдруг отворил дверь и, держась за ручку замка, ждал, пока князь выйдет. Князь удивился, но вышел. Тот вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой. Оба стояли друг пред другом с таким видом, что казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо делать.
— Прощай же, — сказал князь, подавая руку.
— Прощай, — проговорил Рогожин, крепко, несовершенно машинально сжимая протянутую ему руку.
Князь сошел одну ступень и обернулся.
— А насчет веры, — начал он, улыбнувшись (видимо не желая так оставлять Рогожина) и, кроме того, оживляясь под впечатлением одного внезапного воспоминания, — насчет веры я, на прошлой неделе, в два дня четыре разные встречи имел. Утром ехал по одной новой железной дороге и часа четыре с одним С—м в вагоне проговорил, тут же и познакомился. Я еще прежде о нем много слыхивал и, между прочим, как об атеисте. Он человек действительно очень ученый, и я обрадовался, что с настоящим ученым буду говорить. Сверх того, он на редкость хорошо воспитанный человек, так что со мной говорил совершенно как с ровным себе по познаниям и по понятиям. В Бога он не верует. Одно только меня поразило: что он вовсе как будто не про то говорил, во всё время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг, всё мне казалось, что и говорят они и в книгах пишут совсем будто не про то, хотя с виду и кажется, что про то. Я это ему тогда же и высказал, но, должно быть, неясно или не умел выразить, потому что он ничего не понял... Вечером я остановился в уездной гостинице переночевать, а в ней только что одно убийство случилось*, в прошлую ночь, так что все об этом говорили, когда я приехал. Два крестьянина, и в летах, и не пьяные, и знавшие уже давно друг друга, приятели, напились чаю, и хотели вместе, в одной каморке, ложиться спать. Но один у другого подглядел, в последние два дня, часы, серебряные, на бисерном желтом снурке, которых, видно, не знал у него прежде. Этот человек был не вор, был даже честный и, но крестьянскому быту, совсем не бедный. Но ему до того понравились эти часы и до того соблазнили его, что он наконец не выдержал: взял нож и, когда приятель отвернулся, подошел к нему осторожно сзади, наметился, возвел глаза к небу, перекрестился и, проговорив про себя с горькою молитвой: «Господи, прости ради Христа!» — зарезал приятеля с одного раза, как барана, и вынул у него часы.
Рогожин покатился со смеху. Он хохотал так, как будто был в каком-то припадке. Даже странно было смотреть на этот смех после такого мрачного недавнего настроения.
— Вот это я люблю! Нет, вот это лучше всего! — выкрикивал он конвульсивно, чуть не задыхаясь. — Один совсем в Бога не верует, а другой уж до того верует, что и людей режет по молитве... Нет, этого, брат князь, не выдумаешь! Ха-ха-ха! Нет, это лучше всего!..
— Наутро я вышел по городу побродить, — продолжал князь, лишь только приостановился Рогожин, хотя смех всё еще судорожно и припадочно вздрагивал на его губах, — вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный солдат**, в совершенно растерзанном виде. Подходит ко мне: «Купи, барин, крест серебряный, всего за двугривенный отдаю; серебряный!». Вижу в руке у него крест, и, должно быть, только что снял с себя, на голубой, крепко заношенной ленточке, но только настоящий оловянный, с первого взгляда видно, большого размера, осьмиконечный, полного византийского рисунка. Я вынул двугривенный и отдал ему, а крест тут же на себя надел, — и по лицу его видно было, как он доволен, что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой крест пропивать, уж это без сомнения. Я, брат, тогда под самым сильным впечатлением был всего того, что так и хлынуло на меня на Руси; ничего-то я в ней прежде не понимал, точно бессловесный рос, и как-то фантастически вспоминал о ней в эти пять лет за границей.
Вот иду я да и думаю: нет, этого христопродавца подожду еще осуждать. Бог ведь знает, что в этих пьяных и слабых сердцах заключается. Чрез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я ведь тогда всё расспрашивал). «А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится». Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о Боге как о нашем родном Отце и о радости Бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать... и, кто знает, может, эта баба женой тому же солдату была. Слушай, Парфен, ты давеча спросил меня, вот мой ответ: сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить.
[сравнить: «Знающий не говорит, говорящие не знают». Лао-цзы; “Знающие не говорят, говорящие сеют неведение”.]
Но главное то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь, и вот мое заключение! Это одно из самых первых моих убеждений, которые я из нашей России выношу. Есть что делать, Парфен! Есть что делать на нашем русском свете, верь мне! Припомни, как мы в Москве сходились и говорили с тобой одно время... И совсем не хотел я сюда возвращаться теперь! И совсем, совсем не так думал с тобой встретиться!.. Ну, да что!.. Прощай, до свиданья! Не оставь тебя Бог!
Он повернулся и пошел вниз по лестнице.
— Лев Николаевич! — крикнул сверху Парфен, когда князь дошел до первой забежной площадки, — крест тот, что у солдата купил, при тебе?
— Да, на мне.
И князь опять остановился.
— Покажь-ка сюда.
Опять новая странность! Он подумал, поднялся наверх и выставил ему напоказ свой крест, не снимая его с шеи.
— Отдай мне, — сказал Рогожин.
— Зачем? Разве ты...
Князю бы не хотелось расставаться с этим крестом.
— Носить буду, а свой тебе сниму, ты носи.
— Поменяться крестами хочешь? Изволь, Парфен, коли так, я рад; побратаемся!
А какая, однако же, странная эта картина Гольбейна...

Примечания
*...одно убийство случилось... <...> Нет, этого, брат князь, не выдумаешь! — Случай, о котором рассказывает Мышкин, описывался в газете «Голос» (1867. 30 сентября. № 300), где сообщалось об убийстве приехавшим в Петербург на заработки крестьянином Ярославской губернии Балабановым мещанина Суслова за серебряные часы, которыми Балабанов вдруг соблазнился, думая на вырученные после их продажи деньги вернуться в деревню к оставшейся в нищете семье. Обратив внимание, главным образом, на поразившую его подробность, воспроизведенную в газете (произнесение убийцей перед внезапным нападением на товарища с кухонным ножом слов: «Благослови, Господи, прости Христа ради»), Достоевский устами Мышкина говорит о возможности существования механической, духовно не просветленной веры.

**...вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный солдат... «Купи, барин, крест серебряный... Вижу... настоящий оловянный... Я вынул двугривенный и отдал ему, а крест тут же на себя надел... — По свидетельству А. Г. Достоевской, воспроизведен «случай, происшедший с Ф<едором> М<ихайловичем> в 1865 г... около Сенной», когда он «часто ходил» там, обдумывая «Преступление и наказание». Крест, проданный пьяным солдатом, долго хранился у писателя, но потом затерялся при отъезде за границу в 1867 г. в числе прочих оставленных вещей (Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. С. 59—60).

Достоевский - Идиот

Sunday, March 21, 2010

Да от этой картины у иного еще вера может пропасть / The Idiot, Dostoevsky

...во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то главного из вашей идеи.

Дело в жизни, в одной жизни, — в открывании ее, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии!

Мне показалось с первого взгляда, что оба они — и господин, и дама — люди порядочные, но доведенные бедностью до того унизительного состояния, в котором беспорядок одолевает наконец всякую попытку бороться с ним и даже доводит людей до горькой потребности находить в самом беспорядке этом, каждый день увеличивающемся, какое-то горькое и как будто мстительное ощущение удовольствия.

Дом его поразил меня; похож на кладбище, а ему, кажется, нравится, что, впрочем, понятно: такая полная непосредственная жизнь, которою он живет, слишком полна сама по себе, чтобы нуждаться в обстановке.

Пошли чрез те же комнаты, по которым уже князь проходил; Рогожин шел немного впереди, князь за ним. Вошли в большую залу. Здесь, по стенам, было несколько картин, всё портреты архиереев и пейзажи, на которых ничего нельзя было различить. Над дверью в следующую комнату висела одна картина, довольно странная по своей форме, около двух с половиной аршин в длину и никак не более шести вершков в высоту. Она изображала Спасителя, только что снятого со креста. Князь мельком взглянул на нее, как бы что-то припоминая, впрочем не останавливаясь, хотел пройти в дверь. Ему было очень тяжело и хотелось поскорее из этого дома. Но Рогожин вдруг остановился пред картиной.
— Вот эти все здесь картины, — сказал он, — всё за рубль да за два на аукционах куплены батюшкой покойным, он любил. Их один знающий человек все здесь пересмотрел: дрянь, говорит, а вот эта — вот картина, над дверью, тоже за два целковых купленная, — говорит, не дрянь. Еще родителю за нее один выискался, что триста пятьдесят рублей давал, а Савельев, Иван Дмитрич, из купцов, охотник большой, так тот до четырехсот доходил, а на прошлой неделе брату Семену Семенычу уж и пятьсот предложил. Я за собой оставил.
— Да это... это копия с Ганса Гольбейна, — сказал князь, успев разглядеть картину, — и хоть я знаток небольшой, но, кажется, отличная копия. Я эту картину за границей видел и забыть не могу. Но... что же ты...
Рогожин вдруг бросил картину и пошел прежнею дорогой вперед. Конечно, рассеянность и особое, странно-раздражительное настроение, так внезапно обнаружившееся в Рогожине, могло бы, пожалуй, объяснить эту порывчатость; но все-таки как-то чудно стало князю, что так вдруг прервался разговор, который не им же и начат, и что Рогожин даже и не ответил ему.
— А что, Лев Николаич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ты в Бога или нет? — вдруг заговорил опять Рогожин, пройдя несколько шагов.
— Как ты странно спрашиваешь и... глядишь! — заметил князь невольно.
— А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.
— На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!

<…> На картине этой изображен Христос, только что снятый со креста. Мне кажется, живописцы обыкновенно повадились изображать Христа, и на кресте, и снятого со креста, всё еще с оттенком необыкновенной красоты в лице; эту красоту они ищут сохранить ему даже при самых страшных муках. В картине же Рогожина о красоте и слова нет; это в полном виде труп человека, вынесшего бесконечные муки еще до креста, раны, истязания, битье от стражи, битье от народа, когда он нес на себе крест и упал под крестом, и, наконец, крестную муку в продолжение шести часов (так, по крайней мере, по моему расчету). Правда, это лицо человека, только что снятого со креста, то есть сохранившее в себе очень много живого, теплого; ничего еще не успело закостенеть, так что на лице умершего даже проглядывает страдание, как будто бы еще и теперь им ощущаемое (это очень хорошо схвачено артистом); но зато лицо не пощажено нисколько; тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека, кто бы он ни был, после таких мук.
Я знаю, что христианская церковь установила еще в первые века, что Христос страдал не образно, а действительно и что и тело его, стало быть, было подчинено на кресте закону природы вполне и совершенно. На картине это лицо страшно разбито ударами, вспухшее, со страшными, вспухшими и окровавленными синяками, глаза открыты, зрачки скосились; большие, открытые белки глаз блещут каким-то мертвенным, стеклянным отблеском. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики Его, Его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за Ним и стоявшие у креста, все веровавшие в Него и обожавшие Его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот, который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась, которой воскликнул: «Талифа куми», — и девица встала, «Лазарь, гряди вон», — и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, — в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо — такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой всё подчинено, и передается вам невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль, которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый Учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест и так ли бы умер, как теперь?
Этот вопрос тоже невольно мерещится, когда смотришь на картину.
[см. о картине и её влиянии на Достоевского подробнее]

Знайте, что есть такой предел позора в сознании собственного ничтожества и слабосилия, дальше которого человек уже не может идти и с которого начинает ощущать в самом позоре своем громадное наслаждение...

Достоевский - Идиот

Saturday, March 20, 2010

времени больше не будет: за секунду перед припадком падучей / on epilepsy (Dostoevsky - The Idiot)

Он задумался, между прочим, о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень почти пред самым припадком (если только припадок приходил наяву), когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима. Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе: что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и «высшего бытия», не что иное, как болезнь, как нарушение нормального состояния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а, напротив, должно быть причислено к самому низшему. И, однако же, он все-таки дошел наконец до чрезвычайно парадоксального вывода: «Что же в том, что это болезнь? — решил он наконец. — Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?». Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно «красота и молитва», что это действительно «высший синтез жизни», в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить. Ведь не видения же какие-нибудь снились ему в этот момент, как от хашиша, опиума или вина, унижающие рассудок и искажающие душу, ненормальные и несуществующие? Об этом он здраво мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилением самосознания, — если бы надо было выразить это состояние одним словом, — самосознания и в то же время самоощущения в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!», — то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем, за диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак, идиотизм стояли пред ним ярким последствием этих «высочайших минут». Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то есть в его оценке этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения все-таки несколько смущала его. Что же в самом деле делать с действительностью? Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать себе в ту самую секунду, что эта секунда, по беспредельному счастию, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни. «В этот момент, — как говорил он однажды Рогожину, в Москве, во время их тамошних сходок, — в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет. Вероятно, — прибавил он, улыбаясь, — это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета*, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы».

Примечания:
*Магомет (Мухаммед, ок. 570—632) — основатель ислама. Магомет страдал эпилепсией, причем припадки болезни сопровождались у него видениями. По легенде, однажды ночью ему представилось, что он, разбуженный архангелом Гавриилом, совершил чудесное «путешествие» из Мекки в Иерусалим, а затем побывал на небесах, где беседовал с Богом и пророками, видел рай и геенну, и всё это будто исполнилось таким необыкновенным образом и «в такое короткое время, что, возвратясь, Магомет еще мог остановить совершённое падение сосуда, который архангел Гавриил, улетая, задел крылом» (Ирвинг В. Жизнь Магомета. В переводе П. В. Киреевского). По воспоминаниям С. В. Ковалевской, Достоевский подтверждал реальную возможность этого мгновенного видения Магометом «рая» ощущением «счастья», испытываемым им и другими эпилептиками «за секунду перед припадком падучей» (Ковалевская С. В. Воспоминания и письма. М., 1961. С. 106).
(Достоевский, «Идиот», комментарии)

Friday, March 19, 2010

зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается.../ The Idiot, Dostoevsky

Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!

— Мы приехали в Люцерн, и меня повезли по озеру. Я чувствовал, как оно хорошо, но мне ужасно было тяжело при этом, — сказал князь.
— Почему? — спросила Александра.
— Не понимаю. Мне всегда тяжело и беспокойно смотреть на такую природу в первый раз; и хорошо, и беспокойно; впрочем, все это еще в болезни было.

Тоже иногда в полдень, когда зайдешь куда-нибудь в горы, станешь один посредине горы, кругом сосны, старые, большие, смолистые; вверху на скале старый замок средневековый, развалины; наша деревенька далеко внизу, чуть видна; солнце яркое, небо голубое, тишина страшная. Вот тут-то, бывало, и зовет всё куда-то, и мне всё казалось, что если пойти всё прямо, идти долго-долго и зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас...

Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжеле, как беспрерывная мысль: «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!». Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили.

...чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные минуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет?

...одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и всё около нее, около этой точки, ходит и вертится.

Достоевский, Идиот

Thursday, March 18, 2010

Бродский. Кошачье "Мяу" (август 1995). Отрывки

Взгляд изнутри неизбежно искажен и имеет чисто местное значение вопреки его притязаниям на статус документа. Хорошим примером является безумие: мнение врача важнее мнения пациента.

У меня нет квалификации врача, в качестве пациента я почти утиль, так что нет оснований принимать меня всерьез. Кроме того, я не переношу сам термин "творческие способности", и часть этой неприязни распространяется на явление, которое этот термин, по-видимому, означает.

Жить - то же, что цитировать, и когда вы что-то выучили наизусть, это принадлежит вам не меньше, чем автору.

С Макнисом, Оденом и Спендером (называю имена в порядке моего знакомства с их стихами) я сразу почувствовал себя как дома. Не по причине их нравственных идеалов, поскольку мой противник был куда более внушительным и повсеместным, но в силу их поэтики. Она раскрепостила меня, помимо всего прочего, ритмически и строфически. После "Музыки для волынки" старый добрый трехсложник в четверостишиях казался, по крайней мере на первый взгляд, менее соблазнительным. Еще я находил безумно привлекательной их общую способность удивленно взглянуть на привычное.
Зовите это влиянием; я назвал бы это сходством. Примерно с двадцати восьми лет я рассматриваю их, скорее, как своих родственников, нежели учителей или воображаемых друзей. Они были моей духовной семьей в большей степени, чем кто-либо из моих современников в России или вне ее. Спишите это на мою незрелость или замаскированный стилистический консерватизм. Или на тщеславие: некое детское желание быть судимым по иноземному кодексу совести. С другой стороны, подумайте о возможности восхищаться издалека сделанным ими. Или о том, что чтение иноязычных поэтов выдает вашу потребность в поклонении. Бывают и более странные вещи: существуют же церкви.

Вы можете многое сказать о человеке по эпитету, который он выбирает.

Чтение, как любовь; это улица с односторонним движением, и они не подозревали о происходящем.

....И все же объяснение ваших достижений вашей половой ориентацией, возможно, глупее всего на свете. В целом, определение человека как существа сексуального - чудовищная редукция. Хотя бы потому, что соотношение ваших сексуальных утех и прочих занятий, скажем, на службе или за рулем автомобиля, несопоставимо даже в годы вашего расцвета.
Считается, что у поэта больше личного времени, но учитывая то, как стихи оплачиваются, следует признать, что его частная жизнь заслуживает меньше внимания, чем принято думать. Тем более, если он пишет на языке, так игнорирующем грамматический род, как английский. С чего бы тем, кто на нем говорит, так беспокоиться? Или их беспокойство как раз и вызвано безразличием языка к мужскому и женскому роду?

"Да, - сказал я, - мир тесен, и никто следующий ничего к нему не прибавляет".

Я сказал, что, по-моему, автобиографический роман - терминологическое противоречие, что он скрывает больше, чем обнаруживает, даже если читатель дотошен.

("Что хорошо здесь летом, - однажды сказал он, откупоривая бутылку в своем садике, - так это то, что не нужно охлаждать вино.")

Человек - это то, что мы о нем помним. Его жизнь в конечном счете сводится к пестрому узору чьих-то воспоминаний. С его смертью узор выцветает, и остаются разрозненные фрагменты. Осколки или, если угодно, фотоснимки. И на них его невыносимый смех, его невыносимые улыбки. Невыносимые, потому что они одномерны. Мне ли этого не знать, - ведь я сын фотографа. И я могу зайти еще дальше, допустив связь между фотографированием и сочинением стихов, поскольку снимки и тексты видятся мне черно-белыми. И поскольку сочинение и есть фиксирование. И все же можно притвориться, что восприятие заходит дальше обратной, белой стороны снимка. А еще, когда понимаешь, до какой степени чужая жизнь - заложница твоей памяти, хочется отпрянуть от оскаленной пасти прошедшего времени. Кроме того, все это слишком смахивает на разговоры за спиной или на принадлежность к некоему торжествующему большинству. Сердцу следует постараться быть немного честней, если уж оно не может быть точнее, чем ваши глагольные окончания. Мог бы выручить дневник, записи в котором, уже по определению, держат прошедшее время на расстоянии.

август 1995

Иосиф Бродский. Проза и эссе

Wednesday, March 17, 2010

себе присвоить ум чужой/ Pushkin, Onegin - about books and reading

И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

...
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да с ним еще два-три романа,
В которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

XXIII
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.

Евгений Онегин

Friday, March 12, 2010

Достоевский, "Братья Карамазовы"

Алеше казалось даже странным и невозможным жить попрежнему. Сказано: "Раздай все и иди за мной, если хочешь быть совершен". Алеша и сказал себе: "Не могу я отдать вместо "всего" два рубля, а вместо "иди за мной" ходить лишь к обедне".

*
Брезгливости убегайте тоже и к другим и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается. Страха тоже убегайте, хотя страх есть лишь последствие всякой лжи.

*
Всяк ходи около сердца своего, всяк себе исповедайся неустанно. Греха своего не бойтесь, даже и сознав его, лишь бы покаяние было, но условий с богом не делайте. Паки говорю, - не гордитесь. Не гордитесь пред малыми, не гордитесь и пред великими. Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас, поносящих вас и на вас клевещущих. Не ненавидьте атеистов, злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время. Поминайте их на молитве тако: спаси всех, господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет тебе молиться. И прибавьте тут же: не по гордости моей молю о сем, господи, ибо и сам мерзок есмь паче всех и вся...

*
(Иван): Чтобы полюбить человека, надо чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое - пропала любовь.
- Об этом не раз говорил старец Зосима, - заметил Алеша, - он тоже говорил, что лицо человека часто многим еще неопытным в любви людям мешает любить.

(Иван): Если хочешь, так в этом и есть самая основная черта римского католичества, по моему мнению по крайней мере: "все дескать передано Тобою папе и все стало быть теперь у папы, а Ты хоть и не приходи теперь вовсе, не мешай до времени по крайней мере".

*
("Великий инквизитор"): Знаешь ли ты, что пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть нет и греха, а есть лишь только голодные. "Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!" вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против тебя и которым разрушится храм твой. [...] Поймут наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы […] Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним
преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе.
... Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца?
...ибо человек ищет не столько бога, сколько чудес.
... Ты не сошел со креста, когда кричали тебе, издеваясь и дразня тебя: "Сойди со креста и уверуем, что это ты". Ты не сошел потому, что, опять-таки, не захотел поработить человека чудом, и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут ты судил о людях слишком высоко, ибо конечно они невольники, хотя и созданы бунтовщиками.
... природа человеческая не выносит богохульства, и в конце концов сама же себе всегда и отмстит за него.
Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки.

*
(Старец Зосима): Понимая свободу, как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить ее. У тех, которые не богаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей, зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут.

Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным, если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее.

Не принимает род людской пророков своих и избивает их, но любят люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили.

*
Посмотри, говорю ему, на коня животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо всё совершенно, всё кроме человека безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего...
Книга шестая //Русский инок

*
Да ведь теперешняя земля может сама-то билион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля, - ведь это развитие может уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая... (чёрт) // вечное возвращение Ницше

*
Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. (Алеша-Зосима)

*
Церковь была древняя и довольно бедная, много икон стояло совсем без окладов, но в таких церквах как-то лучше молишься.

"Братья Карамазовы"

Wednesday, March 10, 2010

Замятин, из рассказов, разное

И стоит Анфим Барыба, потеет, нахлобучивает и без того низкий лоб на самые брови.

...только глаза, как мыши, метались по всем углам.

А с севера, от монастыря, насела уж туча, разломила небо на две половинки: голубую, веселую, и синюю, страшную.
Уездное
*
По человеческой просеке, мимо солдат, шелковых зонтиков, мальчишек - мы идем в город.

Всегда страшные днем огоньки восковых свечей.
Три дня
*
Собаки зимою ведь особенно лают, вы помните? Да? Мягко и кругло. Кругло, да... А в сумерках - дым от старновки над белой крышей, такой уютный. Все синее, тихое, и навстречу идет баба с коромыслом и ведрами...

Залеченные сном мысли проснулись, заныли.
На куличках
*
Как известно, человек культурный должен, по возможности, не иметь лица. То есть не то чтобы совсем не иметь, а так: будто лицо, а будто и не лицо - чтобы не бросалось в глаза, как не бросается в глаза платье, сшитое у хорошего портного. Нечего и говорить, что лицо культурного человека должно быть совершенно такое же, как и у других (культурных), и уж, конечно, не должно меняться ни в каких случаях жизни.
Естественно, что тем же условиям должны удовлетворять и дома, и деревья, и улицы, и небо, и все прочее в мире, чтобы иметь честь называться культурными и порядочными. Поэтому, когда прохладные, серые дни прошли, и вдруг наступило лето, и солнце стало возмутительно ярким - леди Кембл почувствовала себя шокированной.

...высокий, с крошечной светловолосой головой: так, какое-то маленькое, ненужное украшение к огромным плечам...

...на старости лет поперхнулась умом...
Островитяне
*
Сумерки. Двадцать девятое октября состарилось.
Пещера
*
...мадемуазель Жорж улыбается все отчаянней и все отчаянней бьется глазами в клетке из лиц...
Детская
*
Но ведь говорят старые люди, будто раз в году, когда в мае новый месяц уродится и ночь темна, - раз в году даже всем деревьям, цветам и травам, всем зеленым душам - дозволено ходить, чтобы к утру опять вернуться на место.
Русь
*
Над Землею - мыслями - облака. Одни - в выси, радостные, легкие, сквозь розовеющие, как летнее девичье платье; другие - внизу, тяжелые, медленные, литые, синие. От них тень быстрым, темным крылом - по воде, по глиняным рубахам, по лицам, по листьям.
Рассказ о самом главном
*
"Зверята"

Sunday, March 07, 2010

Франц Кафка "Железнодорожные пассажиры" (притча)

Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудищ, да еще, в зависимости от настроения и от раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе. «Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» не спрашивают в этих местах.

Friday, March 05, 2010

"Бесы" - глава "У Тихона"/ Dostoyevsky - The Possessed - Devils

...заходящее зовущее солнце...

Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват. Греха единичного нет.

...и Христос простит, если только достигнете того, что простите сами себе... О нет, нет, не верьте, я хулу сказал: если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда Он простит за намерение и страдание ваше великое... ибо нет ни слов, ни мысли в языке человеческом для выражения всех путей и поводов Агнца, «дондеже пути его въявь не откроются нам». Кто обнимет его, необъятного, кто поймет всего, бесконечного!

Всё сочтется: ни одно слово, ни одно движение душевное, ни одна полумысль не пропадут даром.

(Достоевский, "Бесы",
глава Девятая "У Тихона")

Thursday, March 04, 2010

Бродский. Проза и эссе. Отрывки (1991-1995)

**
"С миром державным я был лишь ребячески связан..."


Бытие определяет сознание любого человека, поэта в том числе, только до того момента, когда сознание сформировывается. Впоследствии именно сформировавшееся сознание начинает определять бытие, поэта - в особенности.

<1991>

*
Примечание к комментарию
* Доклад на конференции, организованной к столетию Марины Цветаевой в г. Амхерст (США, Массачусетс).

...комментарий подготовлен сыном поэта Е. Б. Пастернаком и его женой Е. В. Пастернак. Иными словами, комментарий этот - дело семейное, домашнее, с присущей всякому подобному рукоделию тенденцией представить великого родственника в наиболее выгодном для него свете.

Осень 1992 г.

*
Письмо Агде Шор (1993)

...чрезвычайно тронут Вашим письмом, и простите, Бога ради, что отвечаю на скорую руку, но лучше поступить таким образом, чем откладывать в долгий ящик, ибо он полон.

*
Предисловие к "Избранному" Е. Рейна

Элегия - жанр ретроспективный и в поэзии пожалуй наиболее распространенный. Причиной тому отчасти свойственное любому человеческому существу ощущение, что бытие обретает статус реальности главным образом постфактум, отчасти - тот факт, что самое движение пера по бумаге есть, говоря хронологически, процесс ретроспективный.

Есть, к слову сказать, нечто труднопереносимое во всех этих нынешних запоздалых и посмертных публикациях: в жадности, с которой издатель - а зачастую и сам автор - кидается на внезапно предоставившиеся возможности. Что-то в этом есть от вдовы, у которой появились деньги, и она принялась наверстывать упущенное: набросилась на тряпки и появляется везде.
Достойней зачастую проходить всю жизнь в одном единственном, застиранном и перештопанном платье - или, если уж действительно восторжествовала справедливость, издать страниц на двести-триста "Избранное".

...с обязательным мостом, с мятой простыней свинцовой воды.

<1993>

*
Вступительное слово на вечере А. Кушнера в Нью-Йорке 10. 12. 1994

...сколько я себя помню, всегда сначала читал стихи и только потом, и то далеко не всегда, интересовался биографическими данными. Биография для понимания творчества дает чрезвычайно мало, и события в жизни поэта, как и в любой жизни, случайны и по существу однообразны: рождение, школа, вузы, служба, браки, разводы - это удел миллионов и поэта в том числе.

Люди с богатой биографией, как правило, стихов не пишут. Можно пережить бомбардировку Хиросимы или провести четверть века за колючей проволокой в лагере и не написать ни строчки. И можно провести только одну ночь с девицей и написать "Я помню чудное мгновенье...".

Подлинный поэт всегда выбирает между репутацией и правдой. Если его интересует больше репутация, он может стать "новатором" или, наоборот, "архаистом". Если его больше занимает правда - он стремится говорить своим собственным голосом. И собственный голос всегда скорей оказывается традиционен, ибо правда о человеческом существовании сама по себе архаична.

<1994>

**
Письмо Горацию

Мой дорогой Гораций,
Если рассказ Светония о том, что ты увешивал стены своей спальни зеркалами, чтобы любоваться соитием под разными углами, - правдив, ты можешь счесть это письмо несколько скучным.

Теперь мы можем читать тебя на нашем чрезвычайно флективном языке с его знаменитым гуттаперчевым синтаксисом, дивно подходящим для перевода тебе подобных.

Никаких зеркал. В определенном возрасте не питаешь интереса к собственному отражению, будь ты в обществе или без, особенно если без. Вот почему я сомневаюсь, что Светоний говорит правду. Хотя, я думаю, ты был вполне сангвиник во всех отношениях. Твоя знаменитая уравновешенность!

...на худой конец, я смирился бы и с мрамором, если бы не его крайняя обобщенность - в мраморе все белокуры - и крайняя сомнительность.

"Все литераторы имеют / Воображаемого друга", - говорит Оден.

1995

Иосиф Бродский. Проза и эссе

Wednesday, March 03, 2010

Слушай большую идею.../ Dostoyevsky - The Devils - The Possessed

— Я обязан неверие заявить, — шагал по комнате Кириллов. — Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда.
«Не застрелится», — тревожился Петр Степанович.
— Кому узнавать-то? — поджигал он. — Тут я да вы; Липутину, что ли?
— Всем узнавать; все узнают. Ничего нет тайного, что бы не сделалось явным. Вот Он сказал.
И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред которым горела лампада. Петр Степанович совсем озлился.
— В Него-то, стало быть, всё еще веруете и лампадку зажгли; уж не на «всякий ли случай»?
Тот промолчал.
— Знаете что, по-моему, вы веруете, пожалуй, еще больше попа.
— В кого? В Него? Слушай, — остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. — Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «Будешь сегодня со мною в раю». Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?

Достоевский - Бесы

Tuesday, March 02, 2010

Эти бесы, выходящие из больного / Dostoevsky The Possessed (The Devils)

В смутное время колебания или перехода всегда и везде появляются разные людишки. Я не про тех так называемых «передовых» говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто с глупейшею, но всё же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю лишь про сволочь. Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки «передовых», которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно, если только сама не состоит из совершенных идиотов, что, впрочем, тоже случается. У нас вот говорят теперь, когда уже всё прошло, что Петром Степановичем управляла Интернационалка, а Петр Степанович Юлией Михайловной, а та уже регулировала по его команде всякую сволочь. Солиднейшие из наших умов дивятся теперь на себя: как это они тогда вдруг оплошали? В чем состояло наше смутное время и от чего к чему был у нас переход — я не знаю, да и никто, я думаю, не знает — разве вот некоторые посторонние гости. А между тем дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать.

Еще сегодня утром лежала предо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: «В чем ее тайна?».
Вся тайна их эффекта — в их глупости! (Глаза его засверкали). — Да, господа, будь это глупость умышленная, подделанная из расчета, — о, это было бы даже гениально! Но надо отдать им полную справедливость: они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая простодушная, самая коротенькая глупость, — c'est la bêtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme un simple chimique. [это глупость в ее самой чистейшей сущности, нечто вроде химического элемента (франц.)] Будь это хоть каплю умнее высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются в недоумении: никто не верит, чтоб это было так первоначально глупо. «Не может быть, чтоб тут ничего больше не было», — говорит себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками — эффект достигнут! О, никогда еще глупость не получала такой торжественной награды, несмотря на то что так часто ее заслуживала... Ибо, en parenthèse [между прочим (франц.)], глупость, как и высочайший гений, одинаково полезны в судьбах человечества...

Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. [Да, Россия, которую я любил всегда (франц.)] Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша... et les autres avec lui [и другие вместе с ним (франц.)], и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых»...

Если есть Бог, то и я бессмертен!

Достоевский - "Бесы"

Monday, March 01, 2010

Все рабы и в рабстве равны / Dostoevsky The Possessed (The Devils)

...взаимное уединение чрезвычайно иногда вредит истинной дружбе.

— Я... я еще мало знаю... два предрассудка удерживают [от самоубийства], две вещи; только две; одна очень маленькая, другая очень большая. Но и маленькая тоже очень большая.
— Какая же маленькая-то?
— Боль.
— Боль? Неужто это так важно... в этом случае?
— Самое первое. Есть два рода: те, которые убивают себя или с большой грусти, или со злости, или сумасшедшие, или там всё равно... те вдруг. Те мало о боли думают, а вдруг. А которые с рассудка — те много думают.
— Да разве есть такие, что с рассудка?
— Очень много. Если б предрассудка не было, было бы больше; очень много; все.
— Ну уж и все?
Он промолчал. [...]
— Ну, а вторая причина, большая-то?
— Тот свет.
— То есть наказание?
— Это всё равно. Тот свет; один тот свет.

Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма.

— Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.
— Кто учил, Того распяли.

...вся вторая половина человеческой жизни составляется обыкновенно из одних только накопленных в первую половину привычек.

Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного, и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру свою религию, то есть философию и искусство. Рим обоготворил народ в государстве и завещал народам государство. Франция в продолжение всей своей длинной истории была одним лишь воплощением и развитием идеи римского бога, и если сбросила наконец в бездну своего римского бога и ударилась в атеизм, который называется у них покамест социализмом, то единственно потому лишь, что атеизм все-таки здоровее римского католичества.

...знаете ли, почему вы [Ставрогин] тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмыслица доходили до гениальности! О, вы не бродите с краю, а смело летите вниз головой. Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям совести, по сладострастию нравственному.

Он [Шигалев] предлагает, в виде конечного разрешения вопроса, — разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать.
<…> У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук к талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина!
<…>
В мире одного только недостает: послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина.

— Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв к, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littré, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!». Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешовкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...
Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык.
<…>
Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх, кабы время! Мы провозгласим разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам...

Достоевский - "Бесы"

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...