Monday, May 31, 2010

Esquire №56 июнь 2010 Институциональная экономика для чайников

Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Начало

Заведующий кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ Александр Аузан объясняет, почему каждый человек обязан ходить на дуэли, давать взятки гаишникам и не торговаться в супермаркетах.

Существует мнение, что институты - это не про Россию. Ведь институты - это некие правила. Если речь идет о формальных правилах, о законах, то в России закон, что дышло, и жизнь тут идет не по законам. Может быть, она идет по каким-то неписаным правилам? Однако очевидное соблюдение таких правил характерно там, где есть сообщества людей со своими нормами или обычаями поведения, например в деревне. Но вряд ли кто-то всерьез полагает, что мы соблюдаем правила русской деревни: три раза что-то предлагаем, два раза отказываемся и тому подобное. Похоже, что и эти правила в России не работают.

Иногда говорят, что мы живем по понятиям (не случайно же еще с 1950-х вся страна слушает уголовную лирику). Конечно, «понятия» - тоже институт, неформальные правила, которые сформированы и поддерживаются преступным сообществом. Причем в России это сообщества, которые возникли и выживали в период тоталитаризма, в 1930-1940 годы - точно так же, как в Италии мафия необычайно укрепилась, кристаллизовалась и была доведена до алмазной твердости под давлением итальянского фашистского государства. Проблема в том, что и этот набор правил у нас не работает, потому что самое популярное слово в России - «беспредел». А беспредел как раз и означает, что не работают понятия. Некоторые государственные деятели, например Владислав Сурков, утверждают, что институтам в России не место: чему нас учили великие русские философы Иван Ильин, Николай Бердяев? Они говорили, что в России нет институтов, а есть персоны. С одной стороны, отрицание институтов связано с несомненным эгоизмом власти, которой, конечно, гораздо удобнее жить без правил, потому что для нее это достаточно «экономичная» позиция: как я решу, так и будет. С другой стороны, отрицание институтов во многом растет из нашего собственного сознания, из знаменитой русской смекалки. Креативность людей в России не миф, она подтверждается социометрическими замерами, например, среди детей, которые идут в школу. Но ведь институт - это алгоритм. А если вы каждый раз готовы найти оригинальное решение, то вам алгоритм не нужен. Почти полвека назад экономист и будущий нобелевский лауреат Дуглас Норт выдвинул лозунг «Институты имеют значение». Наверное, ни в одной стране мира он не звучит так спорно, как в России. Так имеют ли для нас значение институты, или мы живем в каком-то внеинституциональном пространстве?

ИНСТИТУТЫ КАК УДОБСТВО

Мы, конечно, используем институты, причем очень активно. В первую очередь, потому что это удобно. Возьмем для примера сферу принятия потребительских решений в условиях ограниченной рациональности (см. прошлый номер. - Esquire): нам нужно сделать выбор, притом у нас совершенно точно нет возможности проанализировать всё множество вариантов. Тут нам на помощь приходят некоторые простые правила, которые облегчают нашу задачу. Сто лет назад основоположник институционализма Торстейн Бунде Веблен открыл три таких правила, которые впоследствии были подтверждены статистически и эконометрически и получили название «эффекты Веблена». Первый эффект называется «демонстративным потреблением»: вы покупаете то, что дороже, потому что считаете, что оно по определению лучшее. В русском сознании этот принцип сформулирован в поговорке: «Дорого, да мило - дешево, да гнило» (кстати, абсолютно неверной с экономической точки зрения, потому что цена и качество не имеют однозначной связи). Второй вариант - «присоединение к большинству»: все так делают, и я так делаю. В советское время вы просто становились в самую длинную очередь, а уже потом спрашивали: «А чего дают?» Таким образом, вы перекладывали на других издержки поиска и принятия решения о том, что для вас является самым необходимым. Эта очередь длиннее - значит, там дают то, что нужнее всего или реже всего встречается. Третий вариант - «феномен сноба»: вы покупаете то, чего не покупает никто. И здесь вы опять резко снижаете для себя издержки, потому что вам не надо преодолевать очереди, тратить свое время и прочие ресурсы. Но «феномен сноба» - это еще и способ выделения, как желтая кофта Маяковского или шарфик Пиотровского. Таким образом, если вы не намерены становиться товароведом и заниматься длительным анализом рынка, ваша свобода воли при принятии потребительского решения состоит в том, что вы выбираете между этими тремя правилами. Для вас это инструмент, который помогает перешагнуть через ступеньку, или шест, который позволяет взять высоту. И воля ваша - хотите ли вы демонстрировать свой достаток или снобизм, либо просто сделать так, как делают ваши коллеги, друзья и соседи. В любом случае, вы поступаете рационально - вы решаете задачку.

ИНСТИТУТЫ КАК ПРИНУЖДЕНИЕ

Однако институты не сводятся к удобству. Ведь то же самое демонстративное потребление, потрясшее Россию 1990-х - вспомните анекдоты про новых русских, которые расстраиваются из-за того, что продешевили с галстуком, который за углом стоит вдвое дороже, - это не просто выбор одной из трех возможных моделей поведения. Веблен говорил, что демонстративное поведение - это способ статусного утверждения, включенный в кредитные отношения, в денежную культуру в целом. Это выгодное поведение. При этом оно может быть не только добровольным, но и принудительным. Например, если вы идете работать в банк, вам говорят: «Извините, но вы будете ходить в костюме, рубашке и галстуке. Да и машину, по вашим доходам, надо купить другую - это же вывеска банка! Ну и, во всяком случае, никогда не приносите на работу покупки в пакетах такого-то магазина - это непрестижно. Ладно уж, покупайте, где хотите, но хотя бы пакетик поменяйте». Все дело в том, что феномен демонстративного потребления относится не только к отдельным людям, но и к группам, к организациям - а значит, вам начинают его навязывать, оно перестает быть вашим личным выбором. То же самое может происходить с феноменом сноба: импресарио будет навязывать вам желтую кофту, потому что вы уже выбрали этот путь и должны соблюдать свою торговую марку, хотя вам, может быть, эта желтая кофта надоела до смерти. Недаром же Маяковский говорил: «Это вам была нужна моя желтая кофта, а не мне». Если бы у него был импресарио, он бы говорил: «Нет-нет-нет, только желтая кофта, и ничего больше». И Жванецкий всегда будет ходить со своим потертым портфелем, а если с портфелем что-нибудь случится, то купят новый и состарят. Однако принуждение такого рода создает еще один уровень удобства в обществе: возникает то, что в экономике называется координационным эффектом, или предсказуемостью поведения. В ситуации демонстративного потребления клиент может легко опознать вас как сотрудника банка по тому, как вы одеты. Деловой партнер тоже считывает определенные сигналы благодаря вашему внешнему виду. Для торговца демонстративное потребление и вовсе большая удача, потому что оно формирует устойчивый спрос на какие-то вещи. Причем этот спрос, разумеется, зависит от того сообщества, в котором вы живете. Я, например, за 20 лет преподавания в МГУ ни разу не видел человека во фраке, а если бы я преподавал в консерватории, я бы таких людей встречал каждый день. Зато людей в малиновых пиджаках в 1990-е годы я видел более чем достаточно - потом, впрочем, их сменили
люди в сюртуках, этой праздничной униформе бизнеса. Каждое сообщество навязывает свой набор правил и знаков, и когда эта система начинает работать, возникает соответствующий спрос и предсказуемость экономики. Возникает координационный эффект. Но если вы считаете некие правила плохими, отказываетесь по ним существовать и предлагаете взамен собственные, предсказуемость исчезает. Даже лучшее ваше правило - индивидуально, лучшим считаете его именно вы, и предсказать его, равно как и ваше поведение, невозможно. Даже самое плохое общее правило хоть как-то работает, и с его помощью вы можете сказать: вот этот человек, наверное, сотрудник банка, а вон тот, скорее всего, играет на рояле.

ИНСТИТУТЫ КАК НАКАЗАНИЕ

Любой институт являет собой не только набор правил, но и механизм, с помощью которого обеспечивается их исполнение. При этом существуют два совершенно разных вида институтов - формальные и неформальные, и делятся они не по тому, какое правило они приписывают, а по тому, какой механизм принуждения к исполнению этих правил они используют. У формальных институтов этот механизм сводится к тому, что есть некие специально обученные люди - налоговые инспекторы, тюремщики, полицейские, военные, - которые занимаются принуждением. Кстати, это могут быть «быки» в мафии, принципиального отличия организованной преступности от государства в этом смысле нет. А вот в рамках институтов неформальных принуждение обеспечивается за счет всего сообщества в целом - если вы нарушаете правило, к вам не приходят специально обученные люди, просто вам не подадут руки или перестанут выдавать кредиты. С точки зрения этого сообщества, вы ведете себя неподобающим образом. Казалось бы, мелочь и ерунда, но на самом деле - нет. Знаменитый американский политик Александр Гамильтон дрался на дуэли с вице-президентом Аароном Берром. Накануне он всю ночь писал - русский человек, наверное, писал бы стихи, а Гамильтон написал целую «Апологию» о том, почему не надо ходить на дуэль. Он рассматривал самые разные основания - правовые, религиозные, нравственные, исторические, и все его приводило к тому, что на дуэль идти не надо. Он написал эссе, поставил точку и пошел на дуэль. И был убит. Этот случай очень часто обсуждается в литературе, и все приходят к выводу, что Гамильтон все сделал правильно - и написал правильно, и поступил правильно. Потому что, если бы он не пошел на дуэль, ему грозили бы санкции, предусмотренные неформальными институтами, которые действовали тогда в американском обществе. И эти «мягкие», на первый взгляд, санкции на самом деле могут быть гораздо более страшными, чем те санкции, которые применяют мафиозные «быки» или государственные тюремщики. Почему? Во-первых, потому что в случае действия формальных институтов нарушение правила далеко не всегда будет замечено, каким бы эффективным ни был мониторинг. А в случае действия неформальных институтов нарушение будет замечено почти наверняка, ведь на соблюдении этих правил настаивают люди, которые постоянно вас окружают, с которыми вы дышите одним воздухом. Во-вторых, остракизм - высшая мера наказания, предусмотренная в рамках неформальных институтов, - может оказаться более страшным наказанием, чем смертная казнь - высшая мера, предусмотренная институтами формальными. Спорят же Европа и Америка между собой, какое наказание является более тяжким - смертная казнь или пожизненное заключение, то есть пожизненная изоляция от тех людей, к которым вы привязаны. Конечно, наказание в рамках неформальных институтов крайне редко приобретает столь радикальные формы. Как-то раз я был в американской организации Better Business Bureau, которая обеспечивает саморегулирование бизнес-среды. Там рассказывали, чем они занимаются: «Мы объясняем компаниям, почему они ведут себя неправильно и как им нужно изменить свое поведение». На мой вопрос, а что будет, если бизнесмен не прислушается к вашим рекомендациям, последовал очень длинный ответ, который на русский я бы перевел так: «Кислород перекроем». Речь шла об осложнении всего делового - и не только делового - климата, в котором живет бизнесмен и его компания. Так что там, где неформальные институты живы, это огромная сила.

ИНСТИТУТЫ КАК БОРЬБА

Есть ли неформальные институты в России? Конечно, есть. При этом они вполне очевидным образом заточены на противостояние институтам формальным. Возьмем два примера: беглые заключенные и налоги. Когда в США говорили, что бежал каторжник, то еще до приезда шерифа или появления полиции люди сами брали в руки винчестеры и шли его ловить, а при случае и сами с ним разбирались. В России картина полностью противоположная: в Сибири долгое время выкладывали хлеб, воду и молоко для беглых. Ведь он же несчастный человек, он попал под гнет государственной машины, он, может, вообще не виноват, не душегуб никакой. А как обстоит дело с налогами? Если у американца отказываются брать кредитную карту на бензоколонке, он может заподозрить, что ее хозяева уходят от налогов, то есть не вносят свой пай в общий котел. И тогда он просто обязан позвонить куда следует и сказать: «Там-то не принимают кредитные карты, вы уж их проверьте». В России донос неприемлем. Глава «Мемориала» Арсений Рогинский объяснял мне, что Сталин был очень недоволен низким уровнем сотрудничества населения при арестах: количество доносов по отношению к общему количеству арестов составляло 3-4%. И только огромными усилиями НКВД этот показатель был поднят до 5%. Потому что в России донос запрещен неформальными институтами, так же, как он приветствуется неформальными институтами в Америке и в Европе. Все дело в том, что формальные и неформальные институты вообще-то могут жить в симбиозе, поддерживая друг друга, а могут находиться в состоянии войны. Несколько неожиданный пример: когда вы приходите на рынок покупать зелень, вы торгуетесь; когда приходите в супермаркет - не торгуетесь. А почему, собственно? По закону в магазине действует свобода договора, вы можете торговаться сколько угодно. Так почему же вы не торгуетесь в супермаркете? Как ни странно, здесь действует не формальный, а неформальный институт, причем мы довольно точно знаем, когда и где он появился: в 1854 году в городе Париже. До середины XIX века покупками в Европе занимались исключительно женщины, мужчин и детей от этого старались уберечь, потому что они не владели специальным навыком - как торговаться. Когда же люди приняли на себя дополнительный запрет - не торговаться в универсальных магазинах, оказалось, что этот запрет открывает очень большие возможности. Во-первых, появились условия для крупной, массовой, дешевой и разнообразной торговли, когда продает товар не тот, кто им владеет. Во-вторых, любой мужчина и ребенок получили возможность пойти и чего-нибудь прикупить. Фактически это стало началом потребительской революции. Теперь такой симбиоз встречается и в России. Но при этом в России бывают случаи, когда неформальный институт вытесняет соответствующий институт формальный. Самый очевидный пример: инспектор ГАИ берет деньги с нарушителя, и мы не убеждены, что они пойдут в государственный бюджет. Мы согласились с тем, что эти деньги будут непосредственно образовывать зарплату гаишника, вместо того чтобы проходить через Минфин, казначейство и прочие бюджетные инстанции. Но ведь санкция за нарушение правил дорожного движения произошла. То есть сработал неформальный и при этом нелегальный институт, который вытеснил институт формальный и легальный. Это далеко не всегда плохо для экономики: например, в Индии и в Китае есть огромное количество неформальных и нелегальных институтов, которые обеспечивают более дешевые схемы, чем институты легальные, и это из факторов экономической эффективности. Проблема России в том, что очень многие неформальные институты не приводят к снижению издержек, а напротив, создают возможности для появления дополнительных издержек.
Ведь тот же самый инспектор ГАИ может сам сформировать ситуацию выдавливания из вас денег, то есть вы не экономите, а получаете дополнительную опасность. Именно инспектор ГАИ лучше других понимает, что любое правило имеет как координационное, так и распределительное значение. Мой тесть всегда в одном и том же месте поворачивал на Ленинский проспект, а однажды обнаружил, что там стоит знак, запрещающий поворот. Он все-таки повернул, и его, разумеется, тут же остановил инспектор. Тесть ему говорит: «Как же, здесь же всегда был поворот!» Тот отвечает: «Он и сейчас есть - только платный». Это совершенно правильная мысль, потому что абсолютно все правила - не только правила дорожного движения или уплаты налогов - имеют распределительные последствия. В результате действия любого правила издержки одних людей становятся доходами других - просто потому, что правило так устроено. И потому ни в одной стране мира не бывает оптимальной системы правил. Применительно к войне формальных и неформальных институтов институциональные экономисты говорят о так называемых ошибках первого и второго рода при проектировании законов. Первые - это ошибки, которые есть следствие ограниченной рациональности, а вторые - ошибки, которые есть следствие оппортунистического поведения, когда уже при проектировании закона закладывается коррупционная ловушка. И в России, надо сказать, в течение многих веков законодательство строилось с огромным количеством ошибок не только первого, но и второго рода. Это одновременно отвечало коррупционным интересам бюрократии и политическим интересам высших эшелонов власти. Знаете, как врачи говорят, что нет людей здоровых, есть люди недоисследованные? А в России нет людей невиновных, есть люди недорасследованные. Когда корпус законов составлен так, что исполнить их все принципиально невозможно, каждый человек потенциально является преступником, и населением в целом гораздо проще управлять. В результате образуется социальный контракт, при котором чиновникам действующая система выгодна, потому что они могут извлекать из нее доходы, а власти она выгодна, потому что она может легко контролировать и население, и чиновников - все они находятся в сфере вне законности. Именно поэтому в России неформальные институты заточены не на кооперацию с формальными, а на войну, ведь людям нужно выживать в условиях враждебного законодательства.

И именно поэтому мы докатились до «понятий» - ведь правила криминального мира отрицают закон, они заведомо исходят из того, что нельзя соблюдать чужие правила, нужно соблюдать свои. «Понятия» оказались привлекательны для общества, потому что, если вообще без правил жить нельзя и приходится использовать плохие правила, то, может быть, придется начинать с понятий - судить по «понятиям», решать по «понятиям».

ИНСТИТУТЫ КАК ОБРАЗ ЖИЗНИ

Какие выводы применительно к нашей повседневной жизни можно сделать из всех этих рассуждений об устройстве различных институтов? Прежде всего, я буду настаивать на том, что по правилам - даже по плохим правилам - жить лучше, чем без правил. Потому что если мы считаем, что мы не будем соблюдать правила до тех пор, пока они не будут хороши с нашей точки зрения, то не будет никаких координационных эффектов, и поведение людей будет принципиально непредсказуемо. В таких условиях жить можно только короткими горизонтами, планируя на несколько месяцев вперед - про 10 лет можно даже не задумываться. А это имеет последствия для каждой семьи и для страны в целом, это означает, что в стране не может быть какой-либо долгосрочной стратегии. По социологическим опросам, только 3-5% людей в России думают в десятилетнем горизонте, у подавляющего большинства горизонт ограничивается годом. При этом качественная социология показывает, что, когда в семье рождается мальчик, думать о том, как отмазать его от армии, начинают еще до его рождения, сразу после результатов УЗИ. В этом случае вы понимаете, что правило существует, и оно обладает такой зловредной устойчивостью, что даже через 20 лет, скорее всего, будет призыв, причем в такую армию, где человек не является ценностью. Таким образом, там, где вы понимаете, что устойчивое правило существует - пусть даже это плохое правило, - вы начинаете планировать и пробуете избежать определенных рисков для вашего ребенка.

Второй вывод, который я хотел бы предложить, касается того, откуда берутся институты. Это вещь довольно забавная: на первый взгляд, институты создает правительство, законодатели, но на самом деле их создает каждый из нас, причем каждый день. Мы все время выбираем между несколькими вариантами. Квартиру можно снять или сдать по договору, а можно - без договора; в договоре можно указать всю сумму, а можно - меньшую, чтобы уйти от дополнительного налогообложения. Товар через таможню можно завести и растаможить по-белому, по-серому или по-черному, и каждый раз мы делаем выбор, будем завозить компьютеры, как зеленый горошек, или нет. При этом понятно, что каждый вариант имеет свои плюсы и минусы. Скажем, когда товар идет через таможню по-черному, вы практически ничего не платите государству, зато имеете огромные риски, если нужно будет защищать контракт или начнется уголовное преследование. Завозя товар по-белому, вы имеете меньшие риски, но, например, в России они вовсе не нулевые - вас все равно могут ждать проблемы на таможне. Именно поэтому выбор белых схем у нас в стране - далеко не очевидное решение. В начале 2000-х я помогал наладить диалог владельцев торговых сетей с администрацией президента и правительством по поводу экспортно-импортного законодательства. Выяснилось, что небольшую часть товара - на тот момент примерно 5% - торговые сети завозили по-белому. Я спросил предпринимателей: «Почему вы это делаете? Вас же все равно можно прижать по остальному завозу». Ответ был очень интересный: «А это мы демонстрируем, что дверь для диалога открыта, что мы в принципе хотим работать по белой схеме. Это сигнал: давайте обсудим, как надо снизить издержки и налоги, для того, чтобы мы легализовались».

В институциональной теории есть такое понятие, названное по имени нобелевского лауреата Джеймса Бьюкенена, - «бьюкененовский товар», который определяется как пара, состоящая из «обычного» товара и определенной контрактной упаковки, правил и институтов, вместе с которыми вы этот товар покупаете. Вы выбираете не просто между разными товарами, но и между разными институтами. Это своеобразное голосование, и вы голосуете за определенные институты не на парламентских выборах, а в ежедневной практике. Всем нам очень важно понимать, что хотя бы раз в день каждый из нас ходит на выборы.

Продолжение в следующем номере.

Wednesday, May 26, 2010

Юджин O'Нил "Долгий день уходит в ночь" / Eugene O'Neill. Long Day’s Journey into Night

ЭДМУНД (декламирует стихи Доусона):
«Не долго длятся счастье и несчастье,
Вражда, любовь, мечта;
Они вовек не примут в нас участья,
Когда пройдем врата.
Пора вина и роз к нам не вернется:
Из сумрачного сна
Наш путь покажется и вновь замкнется
В пределы сна».
(Устремив перед собой невидящий взгляд.) Меня тянуло бродить в тумане. Доходишь до середины дорожки в саду — и дома нет, словно его здесь и не было. И других домов тоже. В двух-трех шагах уже ничего не видно. Нигде ни единой души. Мир, звуки, — все крутом нереально. Все вещи изменили свой обычный вид. Этого я и хотел: очутиться наедине с самим собой в ином мире, где правда оборачивается неправдой, а действительность может спрятаться от самой себя. Дальше за гаванью, на берегу, мне даже почудилось, что я вовсе не на суше. Казалось, туман и море слились в одно. А я словно шел по дну морскому. Как будто я давным-давно утонул. Как будто я призрак, явившийся из тумана, а сам туман — призрак, вышедший из моря. И мне стало как-то покойно на душе от сознания, что я только призрак внутри призрака.

(Видя, что отец смотрит на него неодобрительно, со смешным чувством тревоги и раздражения, насмешливо ухмыляется.) Не смотри на меня так, будто я не в своем уме. Я здраво рассуждаю. Ну скажи, кому хочется видеть жизнь такой, какая она есть на самом деле? Это же все три Горгоны вместе. Взглянешь им в лицо и окаменеешь. А может, это Пан. Увидишь его и умрешь — в душе — и будешь обречен жить призраком.
ТАЙРОН (захвачен, в то же время с чувством протеста). В тебе безусловно сидит поэт, но какой-то очень уж мрачный. (С натянутой улыбкой.) Черт бы побрал твой пессимизм! Мне и без того невесело. (Вздыхает.) Чем всяких мелкотравчатых стихоплетов читать, вспомнил бы лучше Шекспира. Ведь у Шекспира ты найдешь все, что пытаешься сейчас выразить. Да и вообще буквально все, что заслуживает быть выраженным. (Произносит хорошо поставленным красивым голосом.)
«Мы созданы из вещества того же, что наши сны.
И сном окружена вся наша маленькая жизнь».
[У. Шекспир. Буря, акт IV, сцена I. (Перевод М. Донского)]
ЭДМУНД (иронически). Блеск! Красиво закручено. Но я совсем не то хотел сказать. Мы созданы из вещества того же, что и навоз, поэтому лучше выпить и забыться. Пожалуй, это ближе к тому, что я пытался выразить.
ТАЙРОН (с негодованием). Фу, лучше уж держи таие мысли при себе. Не надо мне было наливать тебе.
ЭДМУНД. Да, разобрало меня с этого стаканчика! Да и тебя тоже. (Улыбаясь, ласково подтрунивает.) Хоть ты и не пропустил в своей жизни ни одного спектакля! (Задиристо.) А что тут плохого — быть пьяным? Ведь согласись, мы же и хотим упиться. Не будем друг друга обманывать, отец. Во всяком случае, не сегодня. Мы оба знаем, что мы пытаемся забыть. (Поспешно.) Но не будем говорить об этом. Все равно теперь ничего не изменишь.
ТАЙРОН (уныло). Да, говорить бесполезно. Опять нам придется свыкаться с этим — ничего другого не остается.
ЭДМУНД. Или пить горькую, чтобы забыть. (Декламирует, причем декламирует хорошо, с чувством, с горечью и иронией стихотворение в прозе Бодлера.) «Вечно опьяняйся. В этом — вся суть; ничто другое не важно. Если ты не хочешь ощутить, как время страшным, сокрушительным бременем наваливается тебе на плечи и придавливает к земле, постоянно опьяняй себя.
Чем опьяняться? Вином, поэзией или добродетелью - чем хочешь. Но только будь опьяненным.
И если иной раз на ступеньках дворца, или на зеленой траве у канавы, или в тоскливом одиночестве своей собственной комнаты ты пробудишься и почувствуешь, что опьянение наполовину или полностью прошло, спроси у ветра, или у волны, или у звезды, или у птицы, или у часов — у всего, что летает, или дышит, или ходит, или поет, или говорит; спроси у них: «Какая сейчас пора суток?» И ветер, волна, звезда, птица, часы — все они ответят: «Пора опьянения! Опьяняй себя, если не хочешь быть рабом Времени; постоянно опьяняй себя! Вином, поэзией или добродетелью — чем хочешь».

**
ЭДМУНД Но все же он лжет самому себе: тешит себя мыслью, что он выше других, и испытывает сейчас «Тот чувственный восторг, что чужд непосвященным». (Смеется.) Нет, каково, а? По-настоящему здорово!
ТАЙРОН (несколько отрешенно, запинаясь). Бред какой-то, и только. Если бы ты преклонил колени и помолился богу! Кто отвергает бога, отвергает и здравый рассудок.
ЭДМУНД (не обращая внимания). Ну а я-то кто такой, чтобы считать себя выше всего этого? Как будто я того же не делал! А сам Доусон чем не сумасшедший? Он написал это, вдохновляясь абсентом и страдая от похмелья, в честь глупенькой буфетчицы, которая считала его свихнувшимся нищим пьянчужкой и, отказав ему, выскочила за официанта! (Смеется; вполне трезво, с искренним сочувствием.) Бедняга Доусон. Вино и чахотка доконали его. (Вздрагивает, на какой-то миг его лицо принимает несчастное, испуганное выражение; тут же прячет свои чувства за напускной иронией) Пожалуй, мне следует быть тактичным и переменить разговор.
ТАЙРОН (хриплым голосом). Кого ты только читаешь? Нечего сказать, подобрал библиотечку на свой вкус! (Показывает на маленький книжный шкаф в глубине комнаты.) Вольтер, Руссо, Шопенгауэр, Ницше, Ибсен! Безбожники, глупцы и сумасшедшие. А чего стоят твои любимые поэты?! Этот Доусон, этот Бодлер, Суинберн, Оскар Уайльд, Уитмен, По! Развратники и дегенераты! Тьфу! Вместо них ты мог бы читать Шекспира — вон у меня (кивает головой в сторону большого книжного шкафа) целых три собрания стоят!
ЭДМУНД (с издевкой). Говорят, он тоже хороший выпивоха был.
ТАЙРОН. Вранье! Что он выпить был не дурак, я не сомневаюсь: какой настоящий мужчина этим не грешит? Но он умел пить и не отравил свой мозг, не впал в ипохондрию, не ударился в проповедь всякой мерзости. Так что не равняй его с этой компанией. (Вновь указывает на маленький книжный шкаф.) Твой грязный Золя! Твой любимый Данте Габриэль Россетти, этот законченный наркоман! (Опомнившись, виновато смолкает.)

**
ЭДМУНД. Брось выкручиваться! (С нарастающим гневом.) Черт возьми, с тех пор как я пустился в плаванье, стал своим горбом добывать хлеб и на собственной шкуре узнал, что такое надрываться за гроши, сидеть без денег, голодать, ночевать на скамейках в парке, когда некуда больше податься, я, папа, все время пытался быть справедливым к тебе, всегда делал скидку на то, как солоно тебе пришлось в молодости. Господи, да если в нашей милой семейке никому не делать скидок, в два счета с ума сойдешь! Я оправдывал тебя тем, что и сам-то я вытворял такое, после чего не могу рассчитывать на твою доброту. Наконец, я, как мама, уверял себя, что ты просто не можешь быть другим, когда дело касается денег. Hо ей-богу, сегодня ты выкинул такое, чему нет оправдания! Меня прямо тошнит, до чего это гадко! И не в том тут дело, что ты со мной по-свински поступаешь. Это-то еще ладно: я ведь, бывало, тоже поступал с тобой по-свински. Вот что уму непостижимо: случилась беда, у твоего сына чахотка, а ты и тут способен выставлять себя в глазах всего города гнусным старым скрягой!

**
ТАЙРОН. ... ты бедствовал на чужбине без крова над головой и без гроша в кармане. За это я тебя уважаю. Но ведь для тебя это было романтикой, игрой, приключением. В общем, забавой.
ЭДМУНД (с мрачным сарказмом). О, да, особенно когда я пытался покончить с собой, - не знаю уж, как жив остался.
ТАЙРОН. Это на тебя затмение нашло. Чтобы мой сын когда-нибудь... Ты пьян был.
ЭДМУНД. Я был как стеклышко. Это как раз испортило дело. Я слишком долго раздумывал, вместо того, чтобы кончить сразу.
ТАЙРОН (с пьяной ворчливостью). Черт бы побрал этот твой мрачный атеизм! Слушать — сил нет! Я хотел объяснить тебе... (Презрительно.) Ну разве ты знаешь настоящую цену долларам? Мне всего десять было, когда отец бросил мать и вернулся в Ирландию — умирать. Там он вскоре и впрямь убрался на тот свет. Надеюсь, черти жарят его в аду. Он по ошибке съел вместо не то муки, не то сахара, не то еще чего-то крысиный яд. Поговаривали, будто вовсе не по ошибке, но это вранье. Никто в моем роду никогда...
ЭДМУНД. А я так уверен, что не по ошибке!
ТАЙРОН. Всё-то ты в мрачном свете видишь. Это братец тебе голову задурил. Ведь для него самое худшее, что он только может заподозрить, и есть непреложная истина.

**
ТАЙРОН (прерывает игру, прислушиваясь к доносящимся сверху звукам). Все никак не угомонится! Одному богу известно, когда она теперь ляжет.
ЭДМУНД (напряженным, умоляющим голосом.) Ради всего святого, не напоминай ты об этом, папа! (Берет бутылку и наливает себе.)
Тайрон порывается было остановить его, но потом безнадежно машет рукой.
(Осушает стакан и ставит его на стол. Выражение его лица меняется. Похоже, он нарочно хочет захмелеть и заглушить боль; расчувствовавшись.) Да, она, как призрак, живущий в прошлом, бродит там над нами и где-то далеко-далеко от нас. А мы сидим здесь и делаем вид, будто забыли о ней, но на самом деле чутко ловим каждый долетающий сюда звук, слышим, как падают с крыши капельки осевшего тумана: кап-кап-кап, словно это тикают какие-то сумасшедшие часы, у которых вот-вот кончится завод. Или как будто это тоскливые слезы проститутки капают в лужицу пива на столике в ночном притоне! (Пьяно смеется, довольный этим сравнением.) Правда, неплохо сказано? Особенно конец. Это не из Бодлера. Ей-богу, сам сочинил! (Продолжает с хмельной болтливостью.) Вот ты только что рассказал мне о лучших моментах твоей жизни. Хочешь, я расскажу о моих? Все мои лучшие воспоминания связаны с морем. Вот одно из них. Я на борту скандинавской шхуны, которая под всеми парусами идет в Буэнос-Айрес. Луна, дует пассат. Старая калоша делает четырнадцать узлов. Я лежу на бушприте лицом к корме. Подо мной, разбиваясь в брызги, кипит и пенится вода. Прямо перед глазами вздымаются к небу мачты. Туго натянутые паруса залиты белым лунным светом. Красота и поющий ритм опьянили меня, и на какой-то миг я почувствовал, что меня нет, что бренная жизнь покинула меня. Наступило состояние полной свободы! Я растворился в море, стал белыми парусами и летящими брызгами, красотой и ритмом, лунным светом, кораблем и высоким звездным небом! Не было ни прошлого, ни будущего — лишь ощущение покоя, гармонии и неистовой радости бытия. Я слился воедино с чем-то неизмеримо большим, чем моя собственная жизнь или даже жизнь человечества — с самой Жизнью! Или с самим богом — если хочешь, можно и так сказать. В другой раз я испытал такое же чувство на американском пассажирском пароходе. Светало. Я нес вахту в «вороньем гнезде» на мачте. Море спокойное — лишь набегают ленивые волны и мерно покачивают корабль. Пассажиры спят; из экипажа никого не видно. Тихо — все словно вымерло. Из труб чуть сзади внизу подо мной валит черный дым. Вместо того чтобы обозревать горизонт, я мечтаю, смотрю, как многоцветным видением занимается заря, раскрашивая задремавшие небо и море. Здесь, в вышине, вдали от людей, я чувствую себя так, будто я один во всем мире. И вот наступает упоительный момент полнейшей свободы. Меня охватывает ощущение блаженного покоя, точно кончились все скитания и достигнута последняя гавань; душу переполняет радостное чувство причастности к чему-то высшему, обычно недоступному людям с их низкими, жалкими, алчными надеждами, мечтами и страхами! И еще было в моей жизни несколько случаев, когда, купаясь в море далеко от берега или лежа в полном одиночестве на отмели, я испытывал такое же чувство. Я вдруг становился солнцем, раскаленным песком, прикрепившимися к скале зелеными водорослями, которые тихонько колеблет прибой. Это все равно что видение святого, который сподобился познать неземное блаженство. Как будто какая-то незримая рука снимает с твоих глаз пелену и ты видишь самую сущность вещей, а не их привычную внешнюю оболочку! На какой-то миг постигаешь сокровенные тайны бытия и сам приобщаешься к ним. На какой-то миг тебе открывается смысл жизни! А затем та же рука опять опускает тебе на глаза пелену, и вновь ты чувствуешь себя одиноким скитальцем, который на ощупь бредет в тумане, сам не зная, куда и зачем! (Криво усмехается.) Огромной ошибкой было для меня родиться человеком.
Мне бы быть чайкой или рыбой. Теперь же я обречен всегда жить чужаком среди людей, никогда и нигде не чувствовать себя своим среди своих; ни в ком по-настоящему не нуждаться и никому не быть по-настоящему нужным. В общем, оставаться изгоем, отщепенцем, вечно немного влюбленным в смерть!

ТАЙРОН (ошеломленно глядя на него). Да, у тебя несомненно все задатки поэта. (Встревоженным, протестующим тоном.) Вот только насчет того, что ты, мол, никому не нужен и влюблен в смерть — это больной, упадочнический бред!

ЭДМУНД (сардонически). Какие уж там задатки! Нет! Боюсь, просто привычка, как у нищего попрошайничать закурить. Да разве я сумел хоть сколько-нибудь внятно выразить то, о чем пытался сейчас рассказать тебе? Я просто лепетал. А на большее я и не способен. Конечно, если вообще ноги не протяну. Ну что же, во всяком случае, это будет достоверный реализм. Что поделаешь — природа наделила нас, людей, блуждающих в тумане, косноязычным красноречием.

**
ДЖЕЙМИ. ...Черт меня за язык дернул. Я другое хочу тебе сказать: желаю тебе добиться самого большого успеха в жизни. Но держи со мной ухо востро. Потому что я из кожи вон буду лезть, чтобы помешать тебе. Ничего не могу с собой поделать. Сам себя ненавижу. Должен отыграться на других. Особенно на тебе. У Оскара Уайльда сказано об этом в «Балладе Редингской тюрьмы», да не так, как надо. Лучше бы по-другому сказать: потому что тот узник был мертв внутри, он и должен был убить любимую. Мертвец во мне надеется, что ты не выздоровеешь. Пожалуй, он даже рад, что маме так и не удалось выкарабкаться! Ему нужна компания, он не хочет быть единственным покойником в доме.

**
ДЖЕЙМИ (с сардоническим видом декламирует стихи Россетти.)
«Вглядись в моё лицо.
Меня зовут Стать мог бы;
А также называют Слишком поздно,
Прощай, Отныне-Никогда».

[...my name is Might-have-been;
I am also call'd No-more, Too-late, Farewell
Dante Gabriel Rossetti (1828 - 1882) "The House of Life"]

Юджин О'Нил. "Долгий день уходит в ночь" (1940).

Friday, May 21, 2010

Далай-лама: о насилии, войне, религиях и пользе для других

Председатель Мао сказал однажды, что политическая власть приходит из дула винтовки. Конечно, верно, что насилием можно достичь каких-то временных целей, но оно не поможет получить нечто непреходящее. Если мы оглянемся на историю, мы увидим, что любовь человечества к миру, справедливости и свободе всегда со временем побеждала жестокость и тиранию. Именно поэтому я так горячо верю в ненасилие. Насилие порождает насилие. Насилие означает только одно: страдание.

Печальная правда состоит в том, что мы живем в таких условиях, при которых война воспринимается как нечто волнующее и даже почетное: солдаты маршируют в нарядной форме (которая так привлекает детишек), с военными оркестрами. Мы воспринимаем убийство как нечто ужасное, но война в нашем уме не связывается с преступлением. Наоборот, в ней видят возможность продемонстрировать умение и храбрость. Мы рассуждаем о героях войны, и получается, что чем большее число людей убито, тем более героичен некий воин. Еще мы говорим о том или ином виде вооружения как о блестящем образце технологии, забывая, что, когда этот образец пустят в ход, он начнет калечить и убивать живых людей. Вашего друга, моего друга, наших матерей, наших отцов, наших сестер и братьев, вас и меня.
Но ещё хуже то, что в современной войне цели тех, кто ее развязывает, зачастую не имеют отношения к конкретному конфликту. В то же время воздействие войны на тех, кто в ней не участвует, сильно возросло. Больше всего в наши дни от войны страдают совершенно невинные, - и не только семьи тех, кто сражается, но в гораздо большей степени простые граждане, часто вообще не имеющие отношения к конфликту. Даже после того, как война заканчивается, продолжаются огромные страдания - из-за того, что в земле остались мины и отравляющие вещества после использования химического оружия, не говоря уж об экономических трудностях, рожденных военными действиями. А это значит, что все больше и больше женщин, детей и стариков становятся главными жертвами войны.
Реальность современных военных действий такова, что они становятся похожими почти на компьютерную игру. Постоянно растущая сложность и изощренность оружия превосходят воображение среднего человека.

Для нас могла бы быть почти простительной грусть по древним битвам. Ведь тогда, по крайней мере, враги встречались лицом к лицу. Страдания войны не отрицались. К тому же в те дни правители обычно сами вели в бой свои войска. Если правителя убивали, тем, как правило, заканчивалось и сражение. Но с усложнением технологий генералы стали предпочитать держаться глубоко в тылу. В наши дни они могут прятаться в тысячах миль от места военных действий, в подземных бункерах.
При мысли об этом я готов даже вообразить себе "умную" пулю, которая умеет отыскивать тех, кто решил начать войну. Пожалуй, это было бы более справедливо: и на основании этого я мог бы приветствовать такое оружие, которое избирательно устраняет виновников войн, не задевая ни в чем не повинных людей.

...я снова вспоминаю свою поездку в нацистский лагерь смерти в Аушвице. Когда я стоял там, глядя на печи, в которых сгорели тысячи человеческих существ, точно таких же, как я - причем зачастую это были живые люди, которые боятся жара даже одной-единственной спички, - меня сильнее всего потрясла та мысль, что все эти устройства были тщательно и со старанием созданы талантливыми людьми. Я почти увидел перед собой инженеров (всё интеллигентных людей), стоящих у кульманов и старательно проектирующих камеры сгорания, рассчитывающих высоту дымоходов, их вес и диаметр. Я думал о квалифицированных рабочих, осуществивших эти проекты. Без сомнения, они гордились своей работой, как гордятся ею все мастера. Потом мне пришло в голову, что точно так же возникает и оружие сегодняшнего дня. И оно тоже создается для уничтожения тысяч, если не миллионов, обычных человеческих существ.

Печально, но это факт человеческой истории - религия была главным источником конфликтов. Даже сегодня убивают людей, уничтожают общины, нарушают покой общества в результате религиозного фанатизма и ненависти. Неудивительно, что многие сомневаются относительно того, какое место занимает религия в человеческом обществе. Но, если вдуматься в это, мы увидим, что конфликты во имя религии возникают из двух основных источников. Часть споров происходит просто в результате религиозных отличий - догматического, культурного и практического несовпадения двух религий. Но есть и конфликты, причина которых лежит в политике, экономике и прочих факторах, в основном на институциональном уровне.

Я уже отмечал, что религиозная вера не является непременным условием ни для этичного поведения, ни для счастья самого по себе. Я предположил также, что независимо от того, верует человек или нет, ему всё равно нужны такие духовные качества, как любовь и сострадание, терпение, терпимость, способность прощать, скромность и так далее.

Я часто говорю тибетцам, что носить с собой мала (четки) не значит быть настоящим религиозным практиком. Действительно религиозным человеком нас делают искренние усилия изменить себя в духовном плане.

Я лично убежден, что буддизм дает мне наиболее эффективную структуру, внутри которой созданы все условия для поддержки моих усилий развивать духовность посредством взращивания любви и сострадания. В то же время я должен признать, что, хотя буддизм предоставляет наилучший путь для меня - то есть соответствует моему характеру, моему темпераменту, моим склонностям и культуре, к которой я принадлежу, - это может быть верным и для христианства в отношении христиан. Для них наилучший путь - христианский. И, следовательно, в соответствии с моими же собственными убеждениями, я не могу утверждать, что буддизм - наилучший путь для каждого.
Иногда я думаю о религии как о лекарстве для человеческого духа.

Да, конечно, некоторые считают, что буддийская концепция шуньяты, или пустоты, - это в определенном смысле то же самое, что и концепция Бога. Однако здесь остаются трудности. И прежде всего, если мы займемся подобного рода толкованиями, до какой степени мы останемся верными своему первоначальному учению? Да, есть заметное сходство между тем, что в буддийском учении Махаяны называется Дхармакая, Самбхогакая и Нирманакая, и христианской Троицей - Богом как Отцом, Сыном и Святым Духом. Но утверждать на этой основе, что буддизм и христианство в итоге являются одним и тем же, - это, я думаю, уже слишком!

Лучший способ избежать сожалений перед смертью - постараться в настоящий момент помнить об ответственности и взращивать в себе сострадание к другим.

Откажись от зависти, оставь желание торжествовать над другими. Вместо того постарайся принести им пользу. Если ты станешь поступать так, будучи добрым, храбрым и уверенным, приветствуя других улыбкой, ты наверняка быстро встретишься с удачей. Будь прям. И старайся хранить непредвзятость. Обращайся с каждым так, словно он твой близкий друг. Я говорю это не как Далай-лама и не как некто, обладающий особой силой или даром. У меня ничего этого нет. Я говорю как простой человек, такой же, как и ты сам, - который желает быть счастливым и не хочет страдать.
Представь себе, что ты турист. Представь себе мир таким, каким он виден из космоса, - совсем маленький и незначительный, но такой красивый! Так что же можно выиграть от краткой остановки в нем, если мы начнем причинять другим вред? Разве не предпочтительнее и не разумнее расслабиться и наслаждаться покоем, как при поездке на отдых? Но все же, если в момент наслаждения миром ты улучишь момент, постарайся помочь, пусть совсем немного, тому, кто унижен, и тому, кто беспомощен. Постарайся не отворачиваться от тех, чья внешность неприятна, от одетых в лохмотья и от больных. Постарайся не думать о них как о тех, кто хуже тебя. Если сможешь, постарайся и о себе не думать как о том, кто лучше самого робкого из нищих. В могиле вы будете выглядеть одинаково.
Заканчивая книгу, я хотел бы поделиться с читателем короткой молитвой, которая постоянно вдохновляет меня в моих стараниях приносить пользу другим.
Пусть стану я на все времена, нынешние и будущие,
Защитником для беззащитных,
Проводником для заблудившихся,
Кораблем для пересекающих океан,
Мостом для переходящих реку,
Убежищем для находящихся в опасности,
Светильником для тех, у кого нет света,
Прибежищем для тех, у кого нет крова,
И слугой для всех, кто в нужде.

Далай-лама. Этика для нового тысячелетия

Tuesday, May 18, 2010

Далай-лама - об экологии и планировании семьи

...до сих пор наша Мать-Земля выдерживала нашу неаккуратность. Теперь же настал такой момент, когда она уже не может молча терпеть наше поведение. Проблемы, возникающие из загрязнения окружающей среды, можно рассматривать как ее отклик на нашу безответственность. Земля предостерегает, что и ее терпение может иметь пределы.

Нигде последствия нашей неспособности соблюдать дисциплину в отношениях с окружающей средой не видны так отчетливо, как в сегодняшнем Тибете. Не будет преувеличением сказать, что тот Тибет, в котором я вырос, был раем дикой природы. Любой путешественник, посещавший Тибет до середины двадцатого века, отмечал это. На диких животных почти не охотились, - разве что в самых отдаленных районах, где невозможно выращивать зерно. Более того, правительственные чиновники обычно ежегодно рассылали указы в защиту дикой природы: "Никто, - говорилось в них, - будь он беден или богат, не должен причинять вреда или обращаться жестоко с живыми существами в воде или в лесу".
Исключениями были только крысы и волки.
Я помню, в юности, во время поездок за пределы Лхасы я видел множество диких животных. Самые яркие мои воспоминания о трехмесячном путешествии через весь Тибет из моего родного Такцера на востоке к Лхасе, где меня в четырехлетнем возрасте официально провозгласили Далай-ламой, - это воспоминания о диких зверях, которые встречались нам по дороге. Огромные стада кьянгов (диких ослов) и дронгов (дикие яки) свободно бродили на необъятных просторах.
Время от времени мы замечали пронесшееся мимо стадо гова, пугливых тибетских газелей, или ва, белогубых оленей, или цо, наших величественных антилоп. Я помню также, как был очарован маленькими чиби, пищухами, собиравшимися на травянистых полянках. Они были такими дружелюбными! Мне нравилось смотреть на птиц - на благородных гхо (бородатых орлов), парящих над монастырями, расположенными высоко на горных склонах, на стаи гусей (нангбар) и время от времени, по ночам, слышать призыв вукпа (ушастых сов-полуночниц).
Даже в Лхасе никто не чувствовал себя оторванным от природы. В моей комнате на верхнем этаже Поталы, зимней резиденции далай-лам, я в детстве проводил долгие часы, наблюдая за красноклювыми кьюнгкар, гнездившимися в расщелинах стен. А возле Норбулинки, летней резиденции, я часто видел парочки трунг-трунг (японских черношеих журавлей), живших на болоте, - по-моему, эти птицы просто олицетворяют собой элегантность и грацию. А кроме них, вокруг жило множество других тибетских животных: медведи и горные лисы, чанку (волки), и сазык (прекрасные снежные барсы), и зык (рыси), нагонявшие страх на кочевников, и огромные панды с добродушными мордами, водившиеся на границе Тибета и Китая.
Как это ни печально, однако теперь уже в Тибете не найти этого изобилия дикой жизни. Отчасти из-за охоты, но прежде всего из-за разрушения их мест обитания, - ведь после полувека оккупации Тибета от них почти ничего не осталось. Все без исключения тибетцы, побывавшие в Тибете после тридцати-сорока лет оккупации, говорили мне о поразительном отсутствии диких зверей. Если прежде дикие звери часто подходили совсем близко к человеческому жилью, то нынче их вообще трудно найти хоть где-нибудь.
В равной мере тревожит и уничтожение тибетских лесов. В прошлом склоны гор были сплошь покрыты деревьями; сейчас те, кто побывал в Тибете, сообщают, что склоны гор чисто выбриты, как голова монаха. Правительство в Пекине признало, что трагические наводнения на западе Китая и дальше на равнинах отчасти вызваны именно этим. И, тем не менее, я постоянно слышу о круглосуточно идущих караванах грузовиков, вывозящих древесину из Тибета на восток. Это особенно трагично из-за того, что Тибет - страна горная, с суровым климатом. Ведь восстановление лесов потребует огромного труда и заботы. К несчастью, не слышно, чтобы этим кто-то занимался.
Все это совсем не значит, что мы, тибетцы, в течение нашей истории были сознательными "борцами за сохранение природы". Ничего подобного. Мысль о том, что теперь называют "загрязнением", просто никогда не приходила нам в голову. Нечего и отрицать, что в этом смысле мы были просто избалованы. Маленькие общины жили на огромных пространствах с чистым сухим воздухом и изобилием прозрачной горной воды. Наше полное неведение в отношении чистоты привело к тому, что, когда мы, тибетцы, были вынуждены эмигрировать, мы были поражены, обнаружив, например, что существуют реки, воду из которых нельзя пить. Мать-Земля терпела наше поведение, как терпят матери выходки единственного ребенка, что бы он ни делал. В результате мы не научились должным образом соблюдать чистоту и гигиену.

За те годы, что мы были беженцами, я очень заинтересовался вопросами окружающей среды. Тибетское правительство в эмиграции уделяет особое внимание тому, чтобы объяснить нашим детям их ответственность как жителей этой хрупкой планеты. И я никогда не упускал возможности поговорить на эту тему. В особенности я всегда подчеркиваю необходимость учитывать, как наши поступки влияют на окружающую среду или как они могут повлиять на нее. Признаю, зачастую об этом трудно судить. Мы не можем сказать наверняка, каковы будут конечные результаты, например, уничтожения лесов, как это повлияет на почву и на уровень осадков в данной местности, как это связано с климатом всей планеты. Ясно лишь то, что мы, люди, - единственный вид, обладающий возможностью уничтожать Землю, и сами это знаем. Ни у птиц, ни у насекомых нет такой власти, нет ее и у каких-либо млекопитающих. А если уж мы в состоянии разрушать Землю, то мы в состоянии и защищать ее. Чрезвычайно важно искать такие способы производства, которые не будут губить природу. Нам необходимо найти возможность сократить потребление древесины и других ограниченных природных ресурсов. Я не специалист в этой области, я не могу предложить, как именно это сделать. Я лишь знаю, что это возможно при наличии решимости. Например, я помню, что во время поездки в Стокгольм несколько лет назад я услышал, что впервые за много лет рыба вернулась в реку, протекающую через город. До недавних пор из-за промышленного загрязнения воды рыбы там не было. И улучшения добились отнюдь не за счет закрытия всех местных фабрик. Точно так же, когда я был в Германии, мне показали индустриальное предприятие, спроектированное так, что оно не загрязняло окружающую среду. Так что явно есть способ ограничить вред, наносимый природе, не останавливая промышленность. Это не значит, что я верю, будто мы можем положиться на одну только технологию, чтобы решить все наши проблемы. Не верю я и в то, что мы можем позволить себе продолжать разрушительную деятельность в ожидании тех времен, когда будут разработаны технологии для восстановления разрушенного. Кроме того, окружающая среда в исправлении не нуждается, - наше поведение по отношению к природе - вот что нуждается в изменении. Я не знаю, возможно ли вообще исправление того вреда, какой наносит природе, например, принявший угрожающие размеры парниковый эффект, - хотя бы теоретически. А если предположить, что возможно, то мы должны спросить, осуществимы ли перемены в необходимых масштабах. И во что обойдется весь этот процесс, если оценивать его с точки зрения расхода природных ресурсов?
Подозреваю, что цена может оказаться непомерно высокой. В то же время во многих областях - таких, например, как гуманитарная помощь голодающим - уже недостает средств, чтобы обеспечить необходимую работу. Поэтому, хотя кто-то и может возразить, что средства в конце концов отыщутся, в нравственном отношении, при наличии таких нехваток, оправдать все это почти невозможно. Не может быть правильной трата огромных средств лишь для того, чтобы индустриально развитые нации могли продолжать свою вредоносную деятельность, в то время как людям в других странах нечего есть.
Всё это указывает на необходимость осознать всеобщую значимость наших поступков и, основываясь на этом, стать воздержаннее. Необходимость этого видна в особенности ярко, когда мы обращаем внимание на рост народонаселения.
Хотя, с точки зрения всех основных религий, чем больше людей, тем лучше, и хотя последние научные изыскания позволяют сделать вывод, что через столетие количество людей на планете может резко уменьшиться, все же я уверен, что мы не можем игнорировать этот вопрос. Возможно, мне как монаху и не пристало рассуждать об этом. Но я уверен, что планирование семьи чрезвычайно важно.

Я думаю, что отказ от детей лишь для того, чтобы наслаждаться полнотой жизни, не неся при этом никакой ответственности, совершенно неверен. Но в то же самое время супруги должны подумать и о том, как увеличение человеческой популяции повлияет на естественную среду. В особенности это важно теперь, при современных технологиях.

Далай-лама. Этика для нового тысячелетия

Sunday, May 16, 2010

Далай-лама: СМИ, экология, богатые люди

В частности, недостаток удовлетворенности угрожает нашей естественной среде обитания и поэтому приносит вред многим. Кому именно? В первую очередь бедным и слабым. Внутри одного и того же общества, например, богатые могут переехать, чтобы избежать сильно загрязненной окружающей среды, а у бедных такой возможности нет. Точно так же народы наиболее бедных стран, не имеющих достаточных средств, страдают и от напора богатых стран, и от загрязнения среды своими собственными примитивными технологиями. Пострадают и будущие поколения.

...постепенно и всем нам придется страдать. Почему? Потому что нам придется жить в том самом мире, который мы сейчас помогаем строить. И если мы решим ни в чем не менять свой образ действий и не станем уважать равное право других на счастье и отсутствие страдания, то очень скоро ощутим негативные последствия этого. Представьте, например, выхлопные газы ещё двух миллиардов автомобилей. Это повлияет на всех нас. Поэтому удовлетворенность - вопрос не только этический. Если мы не хотим увеличивать уже имеющиеся у нас страдания, то удовлетворенность становится вопросом необходимости.

Совершенно очевидно также, что, так пылко посвящая себя материальному прогрессу, мы пренебрегаем тем сложным влиянием, которое этот прогресс оказывает на общество в широком смысле. Здесь дело даже не в разрыве между первым и третьим мирами, Севером и Югом, между развитостью и неразвитостью, богатством и бедностью, моральностью и отсутствием таковой. Все это есть, да. Но в определенном смысле куда больше значения имеет тот факт, что подобное неравенство само по себе - источник тревог для каждого.

Во время моей недавней поездки в Нью-Йорк один из моих друзей рассказал мне, что количество миллиардеров в Америке увеличилось за несколько последних лет с семнадцати человек до нескольких сот. В то же самое время бедные остались бедными, а кто-то стал и еще беднее. Мне это кажется совершенно безнравственным. Это также может стать источником ряда проблем. Когда у миллионов людей нет даже самого необходимого для жизни - нормальной пищи, крова, образования и медицинского обслуживания, - несправедливость подобного распределения богатства выглядит просто позорно.

Более того, меня поражает то, что жизнь богатых людей зачастую до нелепости усложнена. Один мой друг, близко знакомый с чрезвычайно богатой семьей, рассказывал мне, что, когда они купаются в бассейне, то им каждый раз при выходе из воды подают свежий халат. И сколько бы раз в день они ни купались, халат каждый раз меняется. Невероятно! И даже нелепо. Я не понимаю, что именно подобный образ жизни может добавить к личному благополучию. Мы, люди, имеем только один желудок. Мы можем съесть лишь ограниченное количество пищи. Точно так же у нас всего десять пальцев, так что мы не можем надеть сотню колец.

Как хорошо известно всем политикам, они уже не единственный авторитет в обществе. Вместе с газетами и книгами радио, кино и телевидение оказывают на людей такое влияние, какое и представить было невозможно сотню лет назад. Эта сила налагает огромную ответственность на всех, кто работает в сфере массовой информации. Но она также налагает огромную ответственность и на каждого из нас, — на всех, кто слушает, читает и смотрит. Мы тоже играем свою роль. Мы не бессильны перед средствами массовой информации. В конце концов, выключатель всегда у нас под рукой. Это не значит, что я выступаю в защиту лишь безликих новостей или исключительно развлекательных программ. Наоборот, в том, что касается, например, журналистских расследований, я уважаю и одобряю вмешательство средств массовой информации. Не все слуги народа честно выполняют доверенные им обязанности. Поэтому очень полезно иметь журналистов, носы у которых длинные, как хоботы слонов, — они шныряют вокруг и вытаскивают на свет все, что находят неправильного.
[…] В то же самое время чрезвычайно важно, чтобы расследователи не поддавались недобрым мотивам. Без справедливого и уважительного отношения к чужим правам само расследование может стать грязным.
То, что жестокость постоянно освещается в печати, предполагает прямо противоположное. Хорошие новости не подчеркиваются потому, что их слишком много.

Далай-лама. Этика для нового тысячелетия

Thursday, May 06, 2010

Лидия Гинзбург: Бездарный — равнодушен

Что могут противопоставить полуправедные неправедным? Этическую рутину, несколько более стойкую и столь же лишенную обоснований? Может быть, способности? Творческая способность (в самом широком смысле, отнюдь не только интеллектуальная или артистическая) стала этическим фактом. Бездарный — равнодушен. Поэтому корысть, страх, тщеславие владеют им невозбранно. Способность содержит в себе возможность. Возможность порождает потребность. Жгучую потребность реализации. Имманентный человек находит в себе то, что выше себя.
Лидия Гинзбург

каждый будет велик относительно своего ожидания

Все они останутся в памяти, но каждый будет велик относительно своего ожидания.
Один стал велик через ожидание возможного,
другой — через ожидание вечного,
но тот, кто ожидал невозможного, стал самым великим из всех.

Серен Кьеркегор

Wednesday, May 05, 2010

Институциональная экономика для чайников/Esquire, № 55, май 2010

Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Заведующий кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ Александр Аузан доказывает, что мир - это сборище иррациональных и аморальных оппортунистов, и объясняет, как выжить в таком мире.

ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ HOMO ECONOMICUS

На первый взгляд, начинать разговор об институциональной экономике с человека - странно. Потому что в экономике есть фирмы, есть правительства и иногда, где-то на горизонте, есть еще люди, да и те обычно скрытые под псевдонимом «домохозяйство». Но я сразу хочу высказать еретический взгляд: никаких фирм, государств и домохозяйств нет - есть разные комбинации людей. Когда мы слышим: «Этого требуют интересы фирмы», надо всего лишь немножко поскрести пальцем и понять, чьи интересы имеются в виду? Это могут быть интересы топ-менеджеров, интересы акционеров, интересы каких-то групп работников, интересы владельца контрольного пакета акций или, наоборот, миноритариев. Но в любом случае нет никаких абстрактных интересов фирмы - есть интересы конкретных людей. То же самое происходит, когда мы говорим: «Домохозяйство получило доход». Да ведь тут начинается самое интересное! Потому что в семье идет свой сложный распределительный процесс, решаются очень непростые задачи, в которых участвует множество различных переговорных сил - дети, внуки, старшее поколение. Поэтому в экономике мы никуда не уйдем от вопроса о человеке. Это обычно называется «положением о методологическом индивидуализме», но название это крайне неудачно, потому что речь идет совершенно не о том, индивидуалист человек или не индивидуалист. Речь идет о том, существует ли в общественном мире что-нибудь, что не складывалось бы из различных интересов людей? Нет, не существует. Тогда надо понимать: а какой он, этот человек?

Отец всей политической экономии Адам Смит считается автором модели человека, которая гуляет по всем учебникам и называется Homo economicus. Я хочу выступить в защиту великого прародителя. Надо помнить о том, что Адам Смит не мог преподавать на кафедре политической экономии, потому что в его время такой науки попросту не было. Он преподавал на кафедре философии. Если в курсе политической экономии он рассказывал про человека эгоистического, то в курсе нравственной философии у него были положения о человеке альтруистическом, и это не два разных человека, а один и тот же. Однако ученики и последователи Смита уже не преподавали на кафедре философии, и потому в науке образовалась весьма странная ущербная конструкция - Homo economicus, которая лежит в основе всех экономических расчетов поведения. В огромной степени на нее повлияла французская просветительская философия XVIII века, которая сказала, что сознание человеческое беспредельно, разум - всесилен, сам человек прекрасен, и если его освободить, то все кругом процветет. И вот в результате адюльтера великого философа и экономиста Смита получился Homo economicus - всеведущая эгоистичная сволочь, которая обладает сверхъестественными способностями по рационализации и максимизации своей полезности.

Эта конструкция живет в очень многих экономических работах XX и XXI веков. Однако человек, который преследует исключительно эгоистические цели и делает это без каких-либо ограничений, потому что он всеведущ, как боги, и всеблаг, как ангелы, - это нереальное существо. Новая институциональная экономическая теория корректирует эти представления, вводя два положения, которые важны для всех прочих построений и рассуждений: положение об ограниченной рациональности человека и положение о его склонности к оппортунистическому поведению.

ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ РАЦИОНАЛЬНОСТИ

На самом деле, представление о том, что человек обладает неограниченными рациональными способностями, опровергается жизненным опытом каждого из нас. Хотя мы явно недоучитываем свою и чужую ограниченную рациональность в собственной жизни. Экономист и психолог Герберт Саймон получил Нобелевскую премию за решение вопроса о том, а как именно проявляется ограниченная рациональность, как человек, не имея бесконечных способностей к добыванию информации и ее переработке, решает множество жизненных вопросов.

Давайте представим себе, как человек, согласно стандартному учебнику экономики, должен проводить утро. Он встает и, прежде чем позавтракать, должен решить такую минимальную оптимизационную задачку: заложить все возможные виды йогуртов, творогов, яиц, ветчины и всего прочего, что едят на завтрак, с учетом различия производства, географии, цен. После того как он все это обсчитает, он сможет принять оптимальное решение: купить в Москве - а не в Сингапуре, яйца - а не авокадо, в таком-то магазине и по такой-то цене. Есть подозрение, что, если человек не привлекает для подобных расчетов парочку институтов, он в этот день не позавтракает и даже не поужинает. Так каким же образом он решает эту задачку?

Герберт Саймон утверждал, что решение принимается следующим образом: когда человек выбирает себе супруга, он не закладывает в компьютер миллиарды особей противоположного пола. Он делает несколько случайных испытаний, устанавливает шаблон, уровень притязаний, и первая персона, которая соответствует этому уровню притязаний, становится его супругой или супругом (ну а дальше, конечно же, брак заключается на небесах). Ровно так же - методом случайных испытаний и установления уровня притязаний - решается задачка, чем позавтракать или, например, какой купить костюм. Поэтому из положения об ограниченной рациональности людей вовсе не следует, что они глуповатые. Это означает, что они не обладают способностями к обработке всей полноты информации, но при этом имеют простой алгоритм, чтобы решить множество самых разных вопросов.

ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ БЛАГИХ НАМЕРЕНИЙ

Но люди ведь еще и не ангелы. Они нередко пытаются обойти те условия и правила жизни, которые им предлагаются. Свежий нобелевский лауреат Оливер Уильямсон (получивший премию в 2009 году), автор идеи о склонности людей к оппортунистическому поведению, определил его как поведение с применением средств хитрости и коварства, или поведение, не обремененное нормами морали. Опять же, в специальных доказательствах это вряд ли нуждается. Но новизна идеи Уильямсона состоит в том, что, как и в случае с ограниченной рациональностью, мы можем сказать, а как люди обходят те или иные ограничения? Один из самых ярких примеров того, как работают эти механизмы, - модель рынка «лимонов», за которую экономист Джордж Акерлоф получил Нобелевскую премию еще в 2002 году.

Модель «лимонов» описывает так называемое предконтрактное оппортунистическое поведение и построена на вполне реальной, животрепещущей проблеме - торговле подержанными автомобилями в США. Вот приходит человек покупать подержанную машину. Все они приведены в надлежащий вид, все блестят, но вот насколько эти автомобили хорошо ездят, проедут ли они 500 метров и встанут или будут ездить еще сто тысяч километров, неизвестно - выглядят они все одинаково. Какой критерий выбора у покупателя? Есть внешний вид и есть цена. Кто может сильнее опустить цену? Тот, кто продает достаточно хороший автомобиль, или тот, кто продает не очень хороший автомобиль?
Получается, что, как только человек начинает принимать решение, основываясь на внешнем виде и цене товара, в конкуренции побеждает самый недобросовестный ее участник, продавец «лимона» - так на жаргоне американских автодилеров называется некачественная машина. А «сливы», то есть достаточно приличные автомобили, начинают вытесняться с рынка, они не продаются.

Казалось бы, в модели «лимонов» описывается вполне чистая ситуация - нормальная конкуренция, никакого вмешательства внешних сил, никаких монополий. Но из-за того, что покупатель ограниченно рационален и не может знать всего, а продавец скрывает часть информации - ведет себя оппортунистически, конкуренция не ведет к экономическому процветанию. Больше того, она может просто схлопнуть этот рынок, потому что качество продавцов будет постоянно падать. Кстати, решением этого вопроса являются довольно простые правила - например, если вы вводите гарантию продавца: он от себя дает гарантию, что любые поломки в течение года ремонтируются за его счет, - и цены немедленно выравниваются.

Но это уже решение проблемы с помощью введения определенных правил - институтов. А не имея этих правил, мы получаем так называемый «ухудшающий отбор». Причем то, что Акерлоф доказал на примере рынка подержанных автомобилей, работает, к примеру, в российском государственном аппарате. Если вы не понимаете, какие общественные блага и для кого производит российское государство, то критерии отбора связаны с тем, как начальник оценивает деятельность того или иного сотрудника. В итоге карьеру будет делать не тот, кто лучше производит блага - ухудшающий отбор работает везде, где потребитель не в состоянии оценить качество продукта.

ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ КОНТРАКТА

Однако оппортунистическое поведение может быть не только пред-, но и постконтрактным, и ситуации, в которых оно проявляется, для нас тоже не очень новы.

Думаю, что многие из нас, если не каждый, имели несчастье сменить зубного врача. Почти всегда первой фразой нового стоматолога будет: «А кто это вам пломбы ставил?» У меня даже был случай, когда я годы спустя пришел к тому же зубному врачу, который уже ставил мне пломбы, но в другой клинике. И когда он произнес искомую фразу, я сказал: «Не поверите, Анатолий Константинович, но это были вы». Но так или иначе, вы всегда попадаете в зависимость от зубного врача. Он намекает на то, что все нужно переделывать, а когда переделка начинается и возникает необходимость дополнительных затрат, у вас нет ни критериев, ни возможности для того, чтобы сказать «нет». Ведь, придя к новому зубному врачу, вы получите ту же самую проблему.

Предприниматели эту ситуацию хорошо знают по строительной сфере. Когда в 1991 году я в первый раз приехал в США, я был поражен контрастом. В СССР строительство считалось очень почтенной деятельностью, а торговля - низменной. В Америке же я обнаружил, что торговля считается занятием очень уважаемым, а строительство - каким-то сомнительным. Отчасти такие представления обоснованы тем, что к строительству гораздо сильнее, чем к торговле, присасывается мафия. Потому что, если в торговле украсть треть из оборота, то бизнес рухнет, а если в строительстве украсть треть материалов, то здание все-таки будет стоять. Но главное другое: в строительстве есть возможности для шантажа. В теории управления даже сформулирован так называемый «принцип Хеопса»: «со времени пирамиды Хеопса ни одно здание не было построено с соблюдением сроков и сметы». Войдя в этот процесс, вы вынуждены его продолжать.

Другой вполне очевидный вид постконтрактного оппортунистического поведения называется shirking - «отлынивание». Он хорошо понятен и работнику, и работодателю: если работник четко соблюдает контракт, приходит в 9 утра, включает компьютер, сидит и смотрит в монитор, совершенно не очевидно, что он не находится, например, на сайте «Одноклассники» или же не смотрит порнуху. При этом все формальные требования контракта могут выполняться, а того результата, на который работодатель рассчитывал, нет. И ему приходится искать какие-то другие пути реализации контракта, идти на сделки с работником, говорить: «Я тебя отпущу в пятницу вечером, если вовремя сделаешь то, что должен». Почему возникает такая ломка и достройка контракта? Потому что есть такая форма оппортунистического поведения, как отлынивание.

ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ СВОИХ ИНТЕРЕСОВ

Для чего говорить о человеке такие не очень украшающие его вещи? Если мы хотим реалистической экономической теории, то в ней должен действовать человек, который хоть как-то похож на человека реального. Но ведь реальные люди - они очень разные, и эту разность тоже надо каким-то образом учитывать в теории. Нельзя сказать, что все люди вокруг - мошенники. Это довольно распространено, но люди могут себя вести эгоистично и при этом вполне в пределах правил, и даже правил морали. Наконец, они могут себя вести вообще не эгоистически - это называется «слабое поведение», когда человек идентифицирует себя с какой-то общностью - с деревней, с кланом.

Правда, обычно «слабое поведение» встречается в патриархальных обществах. И, кстати, именно поэтому античные греки не считали людьми рабов. В романе Стругацких «Понедельник начинается в субботу» есть образ воображаемого будущего: два человека стоят, играют на кифарах и гекзаметром излагают, что они живут в прекрасном обществе, где все свободны, все равны и у каждого по два раба. С нашей точки зрения, это колоссальное противоречие, а с их точки зрения - нет. Человек, вырванный из общины, - это все равно что оторванная рука, палец или ухо. Он живет только тогда, когда включен в некое сообщество, и если он оказывается вырван из своего сообщества и переведен в чужое, он уже инструмент, «говорящее орудие», как говорили римляне. Именно поэтому, например, Сократ отказался покинуть свое сообщество и предпочел принять смерть.

При этом иногда связки, которые дает традиционное общество, очень эффективно используются и сегодня, в международной конкуренции. Например, Южная Корея построила на основе кровнородственной лояльности чеболи - огромные бизнес-конгломераты, состоящие из отдельных, формально самостоятельных фирм. В результате корейцы получили крайне низкие издержки управления концерном, потому что использовали «слабое поведение», признание того, что ты есть часть чего-то большего.

В России же подобное невозможно, потому что у нас уже давно нет традиционных сообществ и, соответственно, людям не с чем себя идентифицировать. Взять хотя бы крестьянство, которое начали теснить со времен Петра I и добили во время большевистской модернизации. Потеряв привычные сообщества идентификации, люди, с одной стороны, практически без сопротивления отдавали террору ближних, а с другой - начинали себя идентифицировать с несуществующими сообществами: с европейским пролетариатом, с голодающими неграми Африки. Крестьянский стереотип идентификации сработал, но не в масштабе деревни или землячества, которых больше не существует, а в масштабе «народа» или даже «всего мира». Именно ради этого «народа» или этой «новой всемирности» надо жертвовать собой или кем-то еще.

ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ СИСТЕМЫ

Необходимо помнить, что представления об ограниченной рациональности и оппортунизме распространяются не только на взаимоотношения людей друг с другом, но и, например, на их взаимоотношения с государством. Сама эта сущность достаточно иллюзорна - как и сущность «народ», она является объектом манипулирования человеческой особи или по крайней мере группы человеческих особей. И потому институциональные экономисты не говорят о государстве - они говорят о правителях и их агентах. Здесь было бы уместно вспомнить знаменитую и происходящую из неволи формулу «не бойся, не надейся, не проси», которая впитала в себя довольно трагически полученное понимание ограниченной рациональности и оппортунистического поведения.

Почему - не бойся? Потому что людям очень свойственно преувеличивать некоторые опасности. Например, мы можем считать, что нас непрерывно записывают специальные службы, которые контролируют нашу жизнь. А вы никогда не пробовали посчитать, сколько средств будет стоить такого рода отслеживание? Лет десять назад я был в немецком ведомстве, где содержится архив «Штази», восточно-германской политической полиции. Там был полный зал, усыпанный нерасшифрованными магнитными лентами - прослушкой 1970-х годов. За 40 лет существования «Штази» провела около миллиона дел-наблюдений, которые при этом далеко не всегда заканчивались арестом или, тем более, осуждением. Их ведением занимались семь миллионов человек, то есть на одно только дело-наблюдение приходилось семь человек. Так что не будьте слишком высокого мнения о стоимости собственной особы. Если вам кажется, что специальные службы вами настоятельно интересуются, поймите, что им приходится тратить очень немаленькие ресурсы на эту операцию. То же самое, кстати, касается организованной преступности: представление о том, что мафия поджидает вас за каждым углом, вызвано вашей ограниченной рациональностью. Любой потенциал насилия ограничен, это ресурс, который приходится считать и экономить. Поэтому - не бойся. Посчитай, сколько стоит борьба лично с тобой, и ты убедишься, что очень многие страхи преувеличены.

Но и не надейся. Поразительная вещь: в 1970-е годы замечательные советские экономисты, основываясь на работах одного из двух наших нобелевских лауреатов по экономике, академика Канторовича, сделали систему оптимального функционирования экономики. Но кому они адресовались? Ведь они, в общем, понимали, что страной управляет политбюро, со всеми его внутренними интересами, с внутренней конкуренцией, с не всегда полным средним образованием... Но у людей, которые создавали систему оптимального функционирования советской экономики, было представление, что есть некий субъект, разумный и всеблагой, - государство, которое возьмет их предложения и реализует. И эти представления живы до сих пор. Проблема в том, что власть не является безгранично рациональной. Ее рациональность, то есть рациональность людей ее составляющих, довольно сильно ограничена. Расчет на то, что власть может сделать все, основан на нереалистичном представлении о том, что у власти находятся боги, а это не так.

Но власть не является и всеблагой, и потому известный тезис «не проси» тоже по-своему обоснован. Понятно, что оппортунистическое поведение возможно вне власти, но и внутри власти. А если она к тому же формируется с учетом эффекта ухудшающего отбора, то как раз очень вероятно, что во власти вы столкнетесь с людьми, которые не ограничены соображениями морали.

Можно ли при такой мрачной картине жить в этом мире? Можно. Просто надо понимать одну вещь: наши надежды на нечто могучее и всеблагое вряд ли могут служить нормальной точкой опоры. Опираться надо скорее на правила, которые мы можем использовать в общении между собой. Опираться надо на институты.

О том, кок институты помогают людям с ограниченной рациональностью и оппортунистическим поведением, Александр Аузон расскажет в следующем номере.

Monday, May 03, 2010

«Комитет против пыток» / Esquire, № 55, май 2010

Сканирование и spellcheck - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Глава «Комитета против пыток», который за 10 лет существования установил 103 факта пыток в правоохранительных органах, инициировал 54 обращения в Европейский суд по правам человека и выбил 18 млн руб. компенсаций из государства. Каляпин рассказал Esquire, как его организация борется против милиционеров и следователей.

Глава нижегородской общественной организации «Комитет против пыток» Игорь Каляпин рассказывает, как бороться с повсеместным произволом милиционеров.

Наша организация возникла вокруг дела Михеева. В далеком 1998 году двадцатилетнего Алексея Михеева из Нижнего Новгорода обвинили в изнасиловании и убийстве некой девушки, которую он подвез с работы, - обвинили только на том основании, что в этот день девушка домой не вернулась, а он был последним, кто ее видел. Алексея, сотрудника милиции, 10 суток подряд пытали электротоком его собственные коллеги. На десятый день, не выдержав очередного подключения, Михеев сознался в изнасиловании и убийстве, но во время написания явки с повинной выбросился из окна. Врачи с трудом спасли ему жизнь, и в результате полученной травмы он стал инвалидом-колясочником. А на следующий день девушка вернулась домой. Живая, здоровая и не имеющая к Алексею ровно никаких претензий.

Нужно сказать, что на день раньше в убийстве той же девушки сознался и товарищ Алексея; его тоже пытали в течение недели - так, на всякий случай. Под пытками от него требовали сознаться, где зарыт труп, он наугад тыкал пальцем в какие-то места на карте, просто для того, чтобы получить трех-четырехчасовую передышку, потому что, пока сотрудники милиции ехали в лес осматривать очередную площадку, его переставали пытать. Труп не находили, пытки продолжались, этот парень указывал очередную точку на карте, чтобы на какое-то время избавиться от кошмара, и все повторялось снова - весь Сретенский бор в Нижегородской области изрыли ямами.
Несмотря на чудовищность происшедшего, прокуратурой тогда было вынесено 26 постановлений о прекращении этого дела с формулировкой «виновных нет».

Все 26 раз мы ходили в суд и обжаловали очередное постановление. И каждый раз суд принимал решение о возобновлении разбирательства. Это, к сожалению, типичная картина: некоторыми делами мы занимаемся три года, некоторыми - пять лет. Но мы всегда доходим до конца и никогда не бросаем дела, за которые взялись: сотрудники милиции, которых обвиняют в применении пыток и жестоком обращении, рано или поздно садятся в тюрьму. А следователи прокуратуры по-прежнему саботируют расследования или занимаются ими из-под палки. Часто следствие из-за этого становится неперспективным: если осмотр места происшествия или медицинская экспертиза потерпевшего не сделаны вовремя, то проводить эти следственные действия через месяц-другой уже не имеет смысла.

Что касается дела Михеева, два милиционера получили сроки. Но в отношении Алексея было совершено два преступления: одно - милиционерами, которые пытали его и его товарища. А второе, не менее тяжкое, совершал в течение семи лет следователь прокуратуры, который пренебрегал своими должностными обязанностями. Мы много раз пытались поставить вопрос о дисциплинарной ответственности следователей - дело в том, что уголовная ответственность в этом случае законом не предусмотрена, - но нам объясняли, что следователи «просто ошибались». Все семь лет и все 26 раз.

Но все равно мы добились многого: на сегодняшний день при нашем содействии осужден 71 сотрудник милиции по пяти регионам. Согласно всероссийскому социологическому исследованию, каждый пятый житель страны сталкивался с насилием со стороны правоохранительных органов. Это происходит даже не часто, а повсеместно, буквально во всех регионах без исключения. Вообще, специально для таких ситуации и существуют органы прокуратуры, и в частности следственный комитет, который обязан разбираться с каждой жалобой на превышение должностных полномочий. Но практика показывает, что если гражданин России обращается в следственный комитет с жалобой на незаконные действия сотрудников милиции, то даже при наличии явных доказательств всё разбирательство заканчивается отказом в возбуждении уголовного дела. Прокуратура через неделю или две уведомляет потерпевшего, что факта не было, гражданин заблуждается, никто его не бил, а если и били - то правильно. Система не работает. Наш многолетний опыт показывает, что прокуратура осуществляет самый настоящий саботаж. Никакого расследования они чаще всего не проводят, а пытаются скрыть следы милицейских преступлений.

Выход, который в этой ситуации кажется мне единственно верным, - попытаться вместо прокуратуры сделать ее работу. Чем мы и занимаемся. Но вы понимаете, что каждое такое судебное решение в нашу пользу - всего лишь маленький шажок. Мы таким образом просто заставляем следователя взяться за расследование, от которого он всячески уклоняется. И это совсем не значит, что наше дело будет выиграно: прежде чем мы дойдем до финиша, мы по 10-15 раз меняем незаконные постановления о прекращении расследования. Это долгая и кропотливая работа.

К сожалению, наша организация работает в реактивном режиме - когда граждане жалуются на преступления со стороны правоохранительных органов, мы делаем ровно то, что обязана делать прокуратура, точнее, следственный комитет при прокуратуре. У нас нет задачи заменить собой прокуратуру. У нас задача совершенно другая - с процессуальными документами в руках показать руководству прокуратуры те системные сбои, которые существуют в ее работе. Я абсолютно убежден, что проблема произвола и пыток в милиции - прежде всего проблема крайне неудовлетворительной работы прокурорского следствия. Это они устанавливают планку насилия, которая существует в российской милиции. Потому что милиция работает так, как ей разрешают работать. И пока прокуратура говорит, что «у нас невиновных не бьют», все будет продолжаться.

А сам процесс выглядит так: к нам поступает заявление от гражданина о том, что он был избит или подвергался пыткам и просит оказать ему юридическую помощь. У нас работают профессиональные юристы, которые официально вступают в процесс на стороне заявителя, они и начинают вместо следователя прокуратуры собирать доказательства, приобщать их к официальному расследованию, которое ведет прокуратура, и следить за тем, чтобы следователь эти доказательства правильно оценивал и принимал процессуальные решения в соответствии с законом. То есть они проводят обычное, стандартное расследование, каким оно должно быть в идеале.

Все это происходит при вялом сопротивлении со стороны прокурорского следствия - мы вынуждены постоянно с ними судиться. Наш юрист заявляет следователю, что необходимо провести такие-то конкретные действия, и дальше идет перечень из двадцати пунктов: осмотреть место происшествия, направить заявителя на освидетельствование, допросить таких-то и таких-то очевидцев, которых мы установили, проведя вместо следователя прокуратуры поквартирный обход... Мы находим свидетелей, мы обнаруживаем источники доказательств, и мы потом должны заставить следователя, тыкая его носом в доказательства, с этим делом разобраться. А следователь, в свою очередь, пытается найти какие-нибудь отговорки для того, чтобы наше ходатайство не удовлетворять, или затягивает сроки исполнения следственных действий. Тогда мы идем в суд, обжалуем действия или бездействие следователя и, как правило, дело выигрываем - примерно в 75% случаев.

На постоянной основе наш комитет работает в пяти субъектах Федерации - Нижний Новгород, Оренбургская область. Республика Марий Эл, Республика Башкортостан и Чеченская Республика. Там есть наши филиалы и отделения, но время от времени, когда происходят особенно масштабные безобразия, мы выезжаем и в другие регионы. Последнее громкое дело было в Краснодарском крае, где 28 человек были избиты Сочинским ОМОНом, устроившим настоящую зачистку в поселке Нижнее Макопсе Лазаревского района. Жителей целого поселка избили, 23 человека были признаны потерпевшими. Формального повода для таких действий со стороны ОМОНа не было вообще: на протяжении некоторого времени ГУВД Краснодарского края пыталось уверять общественность в том, что это была проверка паспортного режима, а подвыпившие люди реагировали на нее неадекватно, и милиционеры просто несколько перестарались.

В Чечне у нас есть два дела, которые мы довели до суда. Это преступления, совершенные военнослужащими федеральных войск, - в первом случае трое военных попытались ограбить, а потом убили несколько мирных жителей, которые им подвернулись под руку. Все трое осуждены Ростовским окружным судом и приговорены к большим срокам заключения, а потерпевшие впоследствии получили компенсацию. Это, кстати, очень важный элемент нашей работы - мы обязательно добиваемся выплат компенсаций за счет казны Российской Федерации. На сегодняшний день наши потерпевшие получили около 18 млн рублей: часто эти средства необходимы им, чтобы поправить здоровье - из столкновений с милицией люди выходят с серьезными травмами. Вдобавок это официальное признание вины государства перед потерпевшими. Для них компенсации очень важны - это форма психологической реабилитации. Мы ведь имеем дело не просто с человеком, которого избили, а с гражданином, который получил травму от человека в погонах: сапогом по морде ему засветил представитель власти и государства, а не хулиган на улице.

Наш второй случай в Чечне незамысловат: некий контрактник, у которого от собственной безнаказанности расшаталась система координат, поймал такси, доехал, куда хотел, а вместо платы за проезд сунул водителю гранату, из которой выдернул кольцо. Контрактник выпрыгнул из машины и отбежал, а через секунду машина взорвалась. Кстати сказать, преступления, которые сейчас совершаются в Чечне, расследуются еще хуже, чем раньше - похищения, бессудные казни демонстративно не расследуются. Следователи свое бездействие совершенно открыто объясняют тем, что «жить хотят». То есть боятся чеченских силовых структур.

Если говорить о количестве посаженных милиционеров, то наибольшего успеха мы добились в Нижнем Новгороде. Но успех ли это? Десять лет назад, когда я только начинал заниматься этой деятельностью, я считал, что как только исчезнет эффект безнаказанности, как только мы отправим хотя бы пятерых милиционеров за решетку, ситуация радикально изменится. Мы отправляем за решетку пятерых милиционеров в год, но сказать, что ситуация стала лучше, я не могу.

Мы стараемся не брать в производство больше ста жалоб в год в одном регионе: мы вводим ограничения - например, в Нижегородской области и в Чеченской Республике у нас действует правило, что если с момента события прошло больше шести месяцев, то мы этим делом заниматься не будем. Эти ограничения - искусственные. Они связаны исключительно с тем, что мы обладаем ограниченными ресурсами. Расследовать более 20-30 дел одновременно в регионе мы не сможем. Если мы возьмем большее количество дел, мы ни одного не сделаем качественно, и ни одно не дойдет до суда. По пяти регионам, соответственно, мы берем 500 заявлений.

Сейчас у нас в Нижнем Новгороде идет процесс по делу Якимова: это молодой человек 30 лет, которого пытались убить сотрудники милиции. Дело в том, что они крышевали таксистов на городской площади, и двоюродного брата потерпевшего Якимова, таксовавшего на этой территории, пытались оттуда выгнать. Таксист обратился за помощью к Якимову, тот приехал разбираться с проблемами родственника, и выяснилось, что крышеванием занимались люди из местного уголовного розыска. Они, попивая пивко, притащили Якимова в РУВД. В течение ночи его методично избивали, надевали ему на голову полиэтиленовый пакет, а когда жертва начинала задыхаться, в пакет плескали пиво. Якимов вдыхал глоток воздуха, захлебывался пивом, и в тот же пакет его рвало. Потом его затащили на импровизированную дыбу, вывернули плечевые суставы, порвали связки на руке. В шесть утра милиционеры протрезвели и повезли его к Волге - топить в проруби на Гребном канале. Они столкнули его в эту прорубь в наручниках, но в последний момент сообразили, что наручники-то - казенные! Якимова вытащили обратно, сняли наручники, и вот тут парню каким-то чудом удалось бежать. Спасло его то, что брат-таксист знал, куда повезли Якимова, и всю ночь дежурил неподалеку от РУВД. Он видел, как Якимова выводили в наручниках, и поехал вслед за ним. В итоге братья заскочили в машину и уехали - стрелять в них не решились, чтоб не привлекать внимания. Парень спасся, но целый год ему отказывали в возбуждении уголовного дела. На него самого завели уголовное дело. Несколько раз сотрудники милиции пытались похитить его дочь. Следователь прокуратуры ему намекал, что дело до суда не дойдет.
Но дело в суде, сотрудникам милиции предъявлено обвинение по трем статьям УК. И я так думаю, что через месяцок они у нас сядут. Причем надолго.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...