Saturday, July 31, 2010

Кортасар "Милонга" / Cortazar, poetry

Когда жажда меня заставляет поднять голову
чтобы испить темно-ночного вина
я с тоской вспоминаю о Южном Кресте.
Я с тоской вспоминаю сонные магазины
улицы запах травы дрожащий на кожице
                                            воздуха.

Я понимаю все это похоже
на карман в котором рука
то и дело нащупывает монетку расческу
                                           перочинный нож
не устающая никогда рука воспоминаний
пересчитывает мертвецов

Южный Крест горький мате.
И голоса друзей
соединенные с другими.

Когда я писал это стихотворение, у меня на родине
еще оставались друзья; позже их или убили, или они
затерялись в бюрократическом и пенсионном безмол-
вии, или, безмолвные сами, уехали в Канаду и Шве-
цию либо пропали неизвестно где, и их имена едва ли
отыщутся в бесконечном списке. В две последние стро-
ки моего стихотворения время внесло свою правку: я
уже не могу даже и вспомнить голоса своих аргентин-
ских друзей, возможно, о чем-либо разговаривающих
в данную минуту. Дай-то Бог, чтобы они были живы.
И если сейчас они ведут какой-либо разговор — о чем
они говорят?

Из сборника "Только сумерки"
Перевод с испанского В. Андреева

Friday, July 30, 2010

Кортасар "Я не терплю бабочек, приколотых к картону..."/Cortazar, poem

Один из друзей сказал мне: «Любая попытка соче-
тать стихи с прозой — самоубийство, потому что стихи
требуют определенного взгляда, сосредоточенного вни-
мания, даже полного — после прозы — переключения в
мозгу, поэтому твой читатель вынужден будет на каж-
дой странице "менять напряжение" и могут перегореть
пробки».
Возможно, что это и так, но я все равно убежден:
поэзия и проза обладают свойством взаимодействия, и
попеременное чтение разножанровых текстов не пода-
вит и не уничтожит ни стихи, ни прозу. В высказыва-
нии своего друга я лишний раз вижу ту важность, с
которой пытаются поставить поэзию в привилегирован-

ное положение и по вине которой большинство нынеш-
них читателей все реже и реже обращается к поэзии в
ее чистом виде, предпочитая ей ту, что имеется в рома-
нах, рассказах, песнях, фильмах и пьесах; но это по-
зволяет все же надеяться: а) поэзия не утратила своей
глубинной внутренней силы и б) хотя внешняя непри-
вычность поэзии в ее чистом виде (и в особенности
манера, с которой поэты и издатели предлагают и рек-
ламируют поэзию) сейчас встречает со стороны боль-
шинства читателей сопротивление ей и даже отказ от
нее, — все-таки любой человек способен воспринимать
стихи.

В любом случае, единственное, что в Латинской
Америке сейчас принимается во внимание, — это го-
товность плыть против течения: против конформизма,
общепризнанных идей и многоуважаемых кумиров, ко-
торые и доныне руководят игрой в Великой Системе.
Когда я собирал книгу «Только сумерки» — так же, как
и другие, — мою руку направлял азарт, словно орехо-
вый прут руку рабдоманта; руку, точнее сказать — руки,
потому что я печатаю на машинке двумя руками — по-
чти так, как он держит прут; и сейчас мне захотелось
подойти к пачкам со старыми бумагами и, не читая их,
отыскать книжицу в зеленой обложке, куда я в каком-
то из шестидесятых годов записывал стихи — в Амстер-
даме, в ожидании самолета. Из полнейшего хаоса рож-
дается порядок; рожденные в иное время и в ином
месте, забытые, разделенные годами и листами бумаги,
отыскивают себе подобных памеос, а меопас отходят в
сторонку, а просемас признают только общество про-
семас. Игра продолжается — приходило и отчаянье, и
желание выбросить все в корзину, где скопилось уже
великое множество невоплощенных замыслов, но иног-
да вдруг врывалась и радость — когда, перечитав сти-
хотворение, я хотел погладить его, словно кошку, чья
шерсть — наэлектризована.

И пусть Калак и Поланко всякий раз, когда предо-
ставляется им такая возможность, вступают в спор со
мной — ничто из их советов не заслуживало бы внима-
ния серьезных библиографов, — в книге «Только су-
мерки» собрана и поэзия, и проза. Жаль, правда, что
несмотря на всю свободу, которую я только и прием-
лю в творчестве, эта книга принимает вид антологии.
Я не терплю бабочек, приколотых к картону; мне нуж-
на поэтическая экология, нужно наблюдать за собой, а
подчас, вернувшись из мира прозы, признаваться себе,
что только стихи не предаются забвению, что они хра-
нят меня и верны мне, словно старые фотографии. Не
приемлю иного расположения книги, кроме подсказан-
ного внутренним единством, иной хронологии, кроме
подсказанной сердцем, так же, как иных встреч, кро-
ме случайных, — только они истинные.

Из сборника "Только сумерки"
Перевод с испанского В. Андреева

Wednesday, July 28, 2010

Хулио Кортасар, летопись жизни и творчества / Julio Cortázar, life & works cronicle

1914
26 августа в Брюсселе (шла Первая мировая война), родился Хулио Флоренсио Кортасар. Его родителями были Хулио Хосе Кортасар (Julio José Cortázar, сотрудник аргентинского торгового представительства) и Мария Герминия Скотт (María Herminia Descotte). Родители — аргентинцы, среди его предков — баски, французы, немцы. Кортасар: «Моё рождение (в Брюсселе) было результатом туризма и дипломатии».

1916
Брюссель оккупируют немецкие войска. Родители Кортасара решают перебраться в Швейцарию, где семья дожидается окончания войны.

1918
Возвращение в Аргентину. Семья поселяется в Банфилде, пригороде Буэнос-Айреса.
Отец бросает семью (Кортасар: «Он никогда для нас ничего не сделал»). Маленького Хулио воспитывают мать, тетка, бабушка и сестра Офелия, которая была на год его младше. Мальчик часто болеет, ломает руку, у него развивается астма.

Детство Хулио проходит в Банфилде (не раз впоследствии упоминаемом в его прозе, начиная с романа “Выигрыши”).
В письме, датированном 1963 годом, Кортасар описывает этот период жизни как "полный рабской зависимости, чрезмерной обидчивости, повышенной чувствительности, частых приступов ужасной тоски".
Книги для сына подбирала мать. Среди прочих, она познакомила его с работами Жюля Верна, которым Кортасар восхищался до конца жизни. В одной из журнальных статей 1975 года он писал: "Детство я провел в дымке, полной эльфов и домовых, с уникальным, отличным от всех чувством времени и пространства".

1923
Первые литературные опыты. "Я закончил мой первый роман, когда мне было девять", - скажет Кортасар. Он также пробует писать стихи. В его семье подозревают, что это плагиат, и это, конечно же, очень расстраивало Кортасара.
[И легкость (пугавшая не меня, а маму —
она думала, что я ловко плагиатничаю), с какой я пи-
сал стихи...]

1928
Кортасар поступает в Педагогическое училище имени Мариано Акосты, атмосферу в котором он позднее воссоздаст в знаменитом рассказе "Ночная школа".

1932
Получает в Педагогическом училище диплом преподавателя средней школы.
В том же году Кортасар с группой друзей предпринимает неудачную попытку отправиться в Европу на грузовом судне. Упоминание об этой истории можно встретить в рассказе "Киндберг": "… и все же могло выйти в тот раз, вспомни, когда ребята всей компашкой задумали плыть на паруснике - три месяца до Роттердама, заходы в порт, погрузки, и всего шестьсот песо, не больше, ну помочь команде, то-се, зато встряхнемся, проветримся, какой разговор - плывем, да-да, кафе "Руби" на площади Онсе, какой разговор, Монито, шесть сотен, легко сказать, когда деньги так и летят - сигареты, девочки, встречи в "Руби" кончились сами собой, отпали разговоры о паруснике, думай о завтрашнем дне, сынок…" (пер. Э. Брагинской).
"Буэнос-Айрес был своего рода наказанием. Жить здесь было все равно, что находиться в тюрьме," - скажет Кортасар позже в интервью.

В одном из книжных магазинов Буэнос-Айреса Кортасар приобретает "Опий" Жана Кокто. Эта книга полностью изменяет его взгляды на литературу и обращает к французскому сюрреализму.

1935
Кортасар поступаетна на факультет философии и филологии Буэнос-Айресского университета. Ему удалось хорошо проявить себя в первый же год учебы, но финансовые трудности заставили его отказаться от занятий ("Денег было мало; я хотел помочь матери"). Несколько лет Кортасар проработал школьным учителем.

1937
Работает учителем в Боливаре, городке в провинции Буэнос-Айрес. Увлекается джазовой музыкой, много читает, пишет рассказы, которые не публикует.

1938
Под псевдонимом Хулио Денис выходит в свет его первый сборник сонетов "Присутствие" [в других источниках - “Явь”] ("Presencia"). Об этих сонетах Кортасар потом скажет, что они были написаны "в духе Малларме" и что "к счастью, книга вскоре была забыта…" (позднее не переиздавалась).

1939
Учительствует в городке Чивилькой.

1941
Публикация эссе об Артюре Рембо в журнале “Уэлья”.

1943
Военный переворот в Аргентине (один из его руководителей — полковник Х. Д. Перон, будущий президент-диктатор).

1944
Работает преподавателем французской литературы в университете города Куйо (National University of Cuyo).
Журнал “Коррео литерарио” ("Correo Literario") впервые печатает прозу Кортасара - рассказ "Ведьма".
Кортасар принимает активное участие в антиперонистском движении.

1945
В феврале Хуан Доминго Перон побеждает на президентских выборах, результаты которых Кортасар не признает: "Я не хочу изменять самому себе, признав результаты этих выборов, как сделали многие мои коллеги в надежде удержаться на своих рабочих местах".
Он возвращается в Буэнос-Айрес и становится служащим в аргентинской Книжной палате.

В это же время он готовит сборник рассказов "Другой берег". Большую часть своих ранних произведений Кортасар уничтожил, а те, что оставил в своем архиве, никогда не публиковал. Поэтому книга "Другой берег", включающая в себя рассказы, созданные в 30-40-е годы, пришла к читателю только в 1987 году - три года спустя после смерти автора.

1946
Хорхе Луис Борхес публикует рассказ Кортасара “Захваченный дом” в своем журнале “Летописи Буэнос-Айреса” ("Los anales Buenos Aires").
В Ученых записках университета Куйо ("Revista de Estudios Clasicos de la Universidad de Cuyo") выходит эссе Кортасара "Греческая ваза Джона Китса" об античных мотивах в поэзии английского поэта.

1947
Эссе о природе литературы “Теория туннеля”.
Рассказ “Зверинец” публикуется в борхесовских “Летописях” ("Los anales Buenos Aires") .

1948
Экстерном, за девять месяцев, Кортасар заканчивает трехгодичные курсы устного перевода с английского и французского. Результатом такой напряженной работы стало тяжелое нервное расстройство, некоторые симптомы которого пропали только после того, как Кортасар написал рассказ "Цирцея", включенный позже вместе с "Заброшенным домом" и "Зверинцем" в сборник "Бестиарий" ("Зверинец").
Публикует некролог Антонена Арто.

1949
Писатель издает драматическую поэму "Короли", это первая публикация под собственной фамилией. Поэма была встречена критиками равнодушно. Кортасар, поясняя свою интерпретацию мифа о Минотавре, говорил: "Минотавр берется мною под защиту. Тесей становится стандартным персонажем, личностью без воображения, почитающей все условности. Он поднимает меч, чтобы убить чудовище, которое есть не что иное, как исключение из ряда условностей. Минотавр - поэт, он не похож на других, он совершенно свободен. Его изолировали от всех потому, что он угрожает установленному порядку".

Летом Кортасар пишет свой первый роман "Дивертисмент", который послужил прообразом для "Игры в классики". "Дивертисмент" будет издан только в 1986 году (посмертно).

1950
Пишет новый роман - "Экзамен", публикация которого была отклонена крупным аргентинским издательством “Лосада” (Losada). Кортасар представляет "Экзамен" на конкурс, организованный этим же издательством, и снова терпит неудачу. Этот роман, также как и "Дивертисмент", будет издан только после смерти автора в 1986 году.

1951
Издательством "Sudamericana" публикуется первый сборник рассказов Хулио Кортасара "Бестиарий" ("Зверинец"). Книга не произвела никакого эффекта, заинтересовав только небольшую группу читателей.
Получив литературную стипендию французского правительства, писатель уезжает в Париж с твердым намерением остаться в Европе. В Париже он проживет до конца своих дней. Там он начинает работать переводчиком при ЮНЕСКО.

1952
В "Buenos Aires Literaria" печатается рассказ "Аксолотль".

1953
Кортасар женится на Ауроре Бернардес (Aurora Bernárdez), на фото слева. Она аргентинская переводчица (переводит на испанский прозу Л. Даррелла — мотив, вошедший в роман “Игра в классики”).
Брак продлится с 1953 по 1967 год.
Аурора переводила также работы Камю, Сартра, Пола Боулза, Симону де Бовуар.

1954
Поездка в Монтевидео на конференцию ЮНЕСКО в качестве переводчика. (впечатления войдут потом в один из эпизодов романа “Игра в классики”).
Кортасар селится в гостинице "Сервантес" (в которой останавливался Борхес), вдохновившей его написать рассказ "Заколоченная дверь" [об этом в интервью].

Во время служебной командировки в Италию Кортасар начинает переводить рассказы Эдгара Аллана По.
Начало работы над циклом гротескных историй о хронопах и фамах в духе “патафизики” Альфреда Жарри. Кортасар: «Однажды вечером на концерте в Les Champs Elysées я вдруг словно почувствовал этих персонажей, которых назову «хронопами».

1956
Сборник рассказов “Конец игры”, в который включен рассказ "Отрава".
Том прозы Эдгара По в переводах Кортасара выходит в Пуэрто-Рико.

1959
Издается сборник "Секретное оружие", в который включена повесть "Преследователь". Эта повесть обозначила изменение в прозе Кортасара: "Это было как озарение. Я дочитывал статью, в который объявлялось о смерти Чарли Паркера, и затем на следующий день, или возможно, что в тот же самый день, я точно не помню, я начал рассказ, потому что сразу понял, что это был тот самый персонаж, который был мне нужен".

1960
Кортасар посещает США (Вашингтон и Нью-Йорк) и затем в Буэнос-Айресе публикует роман "Выигрыши", который написал "только, чтобы немного развлечься" во время длительного путешествия на корабле.

1961
Писатель впервые посещает Кубу. Этот визит откроет Кортасару, как он сам выразился, всю его "политическую несостоятельность, бесполезность. С тех пор я стремился получить информацию, понять, читать об этом". Кортасар начинает активно поддерживать установившийся режим на острове Свободы.
“Выигрыши” выходят в переводе на французский язык.

1962
Издаются "Истории хронопов и фамов".

1963
Выходит в свет "Игра в классики" - самый знаменитый роман Кортасара; ему сопутствует шумный успех. "Я писал длинные пассажи "Игры…" без какой-либо идеи относительно того, где они могли быть расположенными или какова была их причина. Я создавал это в процессе письма, никогда не забегая дальше того, что видел в этот самый момент".

1965
Роман “Выигрыши” переведен в США, “Истории хронопов и фамов” — в ФРГ.
Фильм аргентинского кинорежиссера Мануэля Антина “Непрерывность парков” (по одноименному рассказу).

1966
"Sudamericana" печатает "Конец игры". Вышла книга рассказов “Все огни — огонь”. Роман “Игра в классики” переведен в США и во Франции.
Микеланджело Антониони снимает в Великобритании по мотивам рассказа Кортасара “Слюни дьявола” (1959) фильм “Blow up”.
Кортасар начинает принимать активное участие в борьбе за свободу Латинской Америки.

1967
Публикуется "Вокруг дня на восьмидесяти мирах" (или “Путешествие вокруг дня за восемьдесят миров”) - книга-коллаж, сборник рассказов, эссе и стихотворений. Оригинальная композиция этой книги была главным образом задумана Хулио Сильвой.
По словам Кортасара, это “косвенная дань признательности Жюлю Верну, но принесенная довольно оригинальным способом".

1968
Кортасар выпускает роман "62. Модель для сборки".

Издает еще одну книгу-коллаж - "Последний раунд", в котором он собрал эссе, рассказы, стихи, хроники и юмористические заметки. В книгу включено открытое письмо, написанное в Сайгоне 10 мая 1967 года и адресованное Роберто Фернандесу Ретамару (кубинскому поэту и журналисту). Письмо было опубликовано в журнале "Casa las Americas": "Это письмо опубликовано здесь вследствие того, что диктатуры, царящие в странах Латинской Америки, не позволили бы ему достичь своего адресата - латиноамериканской публики".

Выходит английский перевод “Историй хронопов и фамов” (США), итальянский — “Игры в классики”. Во Франции “Истории хронопов и фамов” выходят с рисунками друга писателя, художника Пьера Алешинского.

1970
Хулио Кортасар со своей второй [гражданской] женой - Угне Карвелис (Ugnė Karvelis, 1935-2002, писательница, переводчица, член исполнительного комитета ЮНЕСКО; на фото; официально расписаны они никогда не были, об этом здесь) - по приглашению правительства приезжает в Чили на инаугурацию президента Сальвадора Альенде.
"Sudamericana" выпускает "Relatos" - избранное из книг "Бестиарий", "Конец игры", "Секретное оружие" и "Все огни - огонь".

1971
Кортасар издает книгу "Эпомы и мэопы", в которую включены стихи, написанные за период с 1944 по 1958 год.
Роман “62. Модель для сборки” выходит во французском переводе.
Фильм Рено Вальтера (Франция) “Конец игры” по одноименному рассказу.

1973
Издательство "Sudamericana" выпускает новый роман писателя - "Книгу Мануэля", за который он получает "Премию Медичи" в Париже.
Кортасар отправляется в Буэнос-Айрес для презентации книги. По пути он посещает Перу, Эквадор и Чили.

Роман произвел сильный эффект; во вступлении к нему Кортасар написал: "… если многие годы я писал произведения, связанные с латиноамериканскими проблемами, а также романы и рассказы, в которых эти проблемы отсутствуют или затронуты лишь косвенно, то "здесь и теперь" эти два потока соединились, хотя их слияние оказалось отнюдь не легким делом, что порой заметно по путаному и мучительному пути кое-каких персонажей".

1974
Выходит очередной сборник рассказов "Восьмигранник".
Французское издание романа “Книга Мануэля”.
Кортасар участвует в работе Трибунала Рассела (заседание в Риме посвящено нарушению прав человека в странах Латинской Америки).

1975
Посещает Соединенные Штаты по приглашению Оклахомского университета, а затем едет в Мехико, чтобы принять участие на третьей сессии Международной Комиссии по преступлениям военной хунты в Чили. Там он читает цикл лекций по латиноамериканской литературе и по собственным произведениям. Эти лекции вместе с двумя другими текстами, были собраны в книге "Последний остров: проза Хулио Кортасара" (1978).

1976
Писатель тайно посещает остров Солентинаме в Никарагуа, где президентом Сомосой отменено действие конституции, объявлено чрезвычайное положение и разворачиваются массовые репрессии (впечатления вошли в новеллу-эссе “Апокалипсис в Солентинаме”).
Французское издание книги рассказов “Восьмигранник”.

1977
Книга рассказов “Тот, кто бродит вокруг”.

1978
Роман “Книга Мануэля” выходит в США. Том эссе о современных художниках “Территории”. В США публикуется коллективный сборник литературно-критических исследований “Последний остров. Проза Хулио Кортасара”.
Книга бесед Э. Гонсалеса Бермехо с Кортасаром.

1979
Выходит книга миниатюр в прозе "Некто Лукас".

В октябре Кортасар посещает Никарагуа, и с тех пор он часто обращается к теме Сандинистской революции. Некоторые из его работ используются в кампании по ликвидации безграмотности в Никарагуа.

Писатель расстаётся с Угне Карвелис, с которой, тем не менее, он сохранит крепкие дружеские отношения (статья описывает их отношения иначе).

С Кэрол Данлоп (Carol Dunlop, журналистка, писательница, переводчица, правозащитница, фотограф), третьей [официально - второй] женой, Кортасар посещает Панаму, где встречается с Омаром Торрихосом, в то время руководителем этой страны.

1980
Выходит книга "Мы так любим Гленду".
Кортасар читает цикл лекций в Университете Беркли, Калифорния (США).

1981
24 июня, в соответствии с одним из своих первых указов, правительство Франсуа Миттерана выдает Кортасару французское гражданство.

Из-за возникших проблем со здоровьем Кортасар ложится в больницу, врачи ставят диагноз – лейкемия [жена и врачи, щадя его, не сообщили писателю страшного диагноза]. От планов посетить Кубу, Никарагуа и Пуэрто-Рико, которые писатель хотел осуществить в декабре, пришлось временно отказаться.

1982
Кортасар выпускает новый сборник новелл "Вне времени".
В ноябре от лейкемии скончалась Кэрол Данлоп; ей было всего 35 лет.

1983
Кортасар публикует книгу «Автонавты на космошоссе» (Los autonautas de la cosmopista), которую писал вместе с Кэрол Данлоп – о 33-дневном путешествии из Парижа в Марсель, с двумя остановками в день.
Поездка на Кубу.
В конце ноября Кортасар приезжает в Буэнос-Айрес, чтобы повидаться с матерью. Власти присутствие Кортасара игнорируют, но его тепло встречают люди, которые узнают писателя на улице.
Книга очерков “Никарагуа, беспощадно нежный край”.
Борхес пишет предисловие к отдельной публикации рассказов Кортасара “Мамины письма” (напечатано в 1992 г.).

1984
Кортасар путешествует по Никарагуа, где министр культуры, священник и поэт Эрнесто Карденаль награждает Кортасара орденом Рубена Дарио.

Хулио Кортасар скончался 12 февраля 1984 года от лейкемии.
Его похоронили на кладбище Монпарнас рядом с Кэрол Данлоп.

В Мексике посмертно выходит сборник стихов "Только сумерки".
Выходит книга очерков “Аргентина: культура за колючей проволокой”.
Французское издание книги рассказов “Вне времени”.

1985
Книга “Избранные рассказы” Кортасара выходит в Буэнос-Айресе с предисловием Х. Л. Борхеса.

1986
Издательство "Alfaguara" начинает выпуск полного собрания сочинений Кортасара, включающего работы, неопубликованные при жизни (в частности, романы “Дивертисмент” и “Экзамен”). С этой целью была создана коллекция "Библиотека Кортасара", оформление которой выполнил Хулио Сильва.

2000
Издательство "Alfaguara" опубликовало трехтомник писем аргентинского писателя за период 1937-1983 гг. Около 700 писем Кортасара, умершего в Париже в 1984 году, буквально по крупицам собрала первая жена писателя Аурора Бернардес, которой были переданы по завещанию все права на творческое наследие одной из немеркнущих "звезд" "латиноамериканского литературного бума". В этих письмах не только обсуждались издательские вопросы, но и эстетические проблемы, что и связывало в единый узел литературное творчество и эпистолярное наследие Кортасара.

источники: личный архив, 1, 2, 3 (перевод с английского - автор блога).

Tuesday, July 27, 2010

Хулио Кортасар: Когда подхожу к стереофонической установке... /Cortazar, poetry

Когда подхожу к стереофонической установке
и с осторожностью «обуваю» голову в наушники —
моя голова столь хрупка,
но и аппаратура — вещь не менее хрупкая,
что же нужно больше беречь? —
то это именно я — тот, кто подходит к стереоустановке,
                                                    тот, кто просовывает голову
в иную ночь, в иную тьму.
За пределами, кажется, все неизменным осталось:
                                                    освещенная комната,
Кэрол, читающая роман Вирджинии Вулф,
пачка сигарет, кошка по кличке Фланель — она играет
                                                    с бумажным комком —
все то же самое, как если бы и я был здесь, —

и все совершенно иное, ибо внешняя тишина,
                                                   наступившая
из-за резиновых кружков, зажимающих уши,
уступает место иной тишине,
внутренней — планетарный ток крови,
черепные каверны, слух открывается для иного
                                                    звучанья,
тишина — в ожидании,
бархат тишины, осязание тишины, нечто, похожее
на разбегание галактик, музыка сфер, задыхающаяся
тишина, безмолвное звучанье звездных сверчков,
сгусток ожидания (две, три секунды), и вот — он
                                                   проколот,
бывшая ранее тишина исчезает, сверкающее безмолвие
                                                   еще остается
в чертом (или красном, или зеленом) плюше наушников,
и вот взрывается первый аккорд,
тоже внутри меня, музыка — внутри моего хрупкого
                                                   черепа —
в Британском музее я видел хрустальный череп,
в прозрачной глуби которого вспыхивал космический
                                                    свет, —
так и музыка не приходит через наушники, она
                                               возникает внутри меня,
                                      я сам — свой собственный слушатель,
прозрачное пространство, в котором бьется ритм,
и наконец, в центре черепной пещеры музыка
начинает ткать желанную мной паутину.

                  Как же не поверить, что и поэзия, в некотором
роде, — слово, которое прислушивается к себе, надев
невидимые наушники, едва лишь стихи начинают свое
волхвование?! Мы можем абстрагироваться, читая рас-
сказ или роман, жить во времени, которое принадле-
жит прочитанному более, чем время нашего чтения, но
все равно мы связаны с окружающей жизнью, и узнан-
ное продолжает оставаться тем, что мы знали, только
с эстетическим, иносказательным, символическим плю-
сом. А стихи говорят только: они — стихи, и не бо-
лее. Оправданность их рождения и существования в
том, чтобы вернуть нас к истокам нашего внутреннего
«я», точно так же, как наушники разрушают мост меж-
ду внешним и внутренним мирами, чтобы создать осо-
бое душевное состояние — присутствие и существова-
ние музыки, которая приходит, поистине, из глубин
темной пещеры.
Никто не описал этого лучше, чем Райнер Мария
Рильке, — в первом из сонетов, посвященных Ор-
фею:

             О Orpheus singt! О Hoher Baum im Ohr!
             (Поет Орфей! Растущим древом — звук!)

Внутренним древом: лесом, мгновенно вырастаю-
щим, шелестящим всей своей листвой в квартете
Брамса или Лютославского. И Рильке завершает со-
нет — интуитивный образ, утверждающий свою под-
линность и все очищающий — изображением диких
зверей, усмиренных пением языческого бога, и обра-
щается к Орфею:

               da schufst du ihnen Tempel im Gehor.
               (ты их вводил в свой голос, словно в Храм).

Конечно, Орфей — музыка, а не поэзия, но, как
говорил Валери, они — «подруги, почти близняшки».
Если благодаря наушникам музыка приходит к нам из
самых своих глубин, то поэзия внутри себя вслушива-
ется в наушники глагола; напечатанное — пульсирую-
щее — слово, сначала прочитанное глазами, вырастает
затем высочайшим древом внутреннего слуха.

Из сборника "Только сумерки"
Перевод с испанского В. Андреева

Monday, July 26, 2010

Хулио Кортасар. Стихи из сборника "Эпомы и мэопы"/Julio Cortazar, poems (1944-1958)

Избранное из сборника "Эпомы и мэопы" (стихи, написанные за период с 1944 по 1958 год).
В переводах В.Андреева, К. Корконосенко и В.Петрова

***
Стихотворение

Я люблю твои брови, твои волосы, я сражаюсь за тебя
    в ослепительно белых коридорах, где плещут
    фонтаны света,
я оспариваю тебя у любого имени, осторожно счищаю его
    с тебя, как корку со шрама,
я осыпаю твои волосы пеплом от молний и лентами,
    спящими в дожде.
Я не хочу, чтобы ты имела какую-нибудь форму, была именно
    тем, что начинается после твоей руки,
подумай о воде, или о львах,
    что растворяются в сиропе басен,
или о жестах - этой архитектуре из ничего,
зажигающей свои огни в самой середине встречи.
Каждое утро - это школьная доска, на которой
    я выдумываю тебя,
    рисую тебя,
тут же готовый стереть: ты не такая, не с этими
    гладкими волосами, не с этой улыбкой.
Я ищу твою сумму, ищу край бокала,
в котором вино, и луна, и зерцало,
ищу ту линию, что заставляет мужчину
дрожать в галерее музея.

А еще я люблю тебя, а на улице идет дождь и время.

***
Открытка
Кажется, он перестал по субботам захаживать в лавчонку,
его не видят в магазинчике на углу Отаменди,
и в доме доступных девиц встречают его неприветливо.
Вчера во время завтрака он не насвистывал, как всегда,
и - необычайно - лапша вся слиплась, а он не сказал ни слова.
Теперь и мальчик, торговец газетами, заметил,
что сеньор в широком пальто не покупает больше "Кларин".
Съежился капитал: кто-то пишет слова на куске розового картона
(первое предупреждение); почтальон отдаст его мальчику,
тот - своей матери; а та посмотрит и ничего не скажет.

***
Japanese Toy
Уже ослабла веревка,
повисла вдоль тела,
голова с боку на бок дважды качнулась,
чуть слышно всхрапнула - ночь.

***
"Le Dome"
                                                                 Montparnasse

Подозрение, что мир несовершенен, крепнет благодаря
воспоминанию - его породило письмо, брошенное между
       зеркалом и грязной посудой.
Сознание того, что солнце пропитано отравой,
что внутри каждого пшеничного зерна - адская машина,
все сильнее из-за недосказанности наших последних часов:
ей следовало стать ясностью - стать молчанием,
и то, что осталось сказать, было бы сказано без обиняков.
Но вышло иначе; мы расстались -
да, именно так, как того заслужили: в убогом кафе,
полном тараканов и окурков,
и скудные поцелуи смешались с приливом ночи.

Sunday, July 25, 2010

Кортасар: Ощущение поэзии в детстве.../ Julio Cortazar, poem

Ощущение поэзии в детстве... я бы и рад порасска-
зать об этом побольше, но боюсь впасть в невольный
грех лжи, начну вспоминать из hic et nunc и почти
наверняка искажу прошлое (Пруст, как бы он ни ста-
рался, — не исключение).

Есть воспоминания, что налетают внезапно и требу-
ют немедленно их воспроизвести, воспроизвести ду-
шевное состояние ребенка: вот я на четвереньках под
стеблями помидоров или кукурузы в саду, в Банфил-
де, король в своем собственном королевстве, разгляды-
ваю насекомых без какого-либо энтомологического
пристрастия, вдыхаю — чего уже не могу сделать сего-
дня — запах влажной земли, листьев, цветов. Если пе-
рейти к кругу чтения — вижу себя над страницами «Со-
кровищницы юношества» (она издавалась сериями, и
«Книга поэзии» вбирала в себя все — от античности до
модернизма). Для меня нераздельно: Олегарио Андра-
де, Лонгфелло, Мильтон, Гаспар Нуньес де Арсе, Эд-
гар Аллан По, Сюлли-Прюдом, Виктор Гюго, Рубен
Дарио, Ламартин, Беккер, Жозе Мариа де Эредиа...
Одно помню точно: предпочтение — оно диктовалось
составителем книги — отдавал поэзии рифмованной и
ритмизованной, очень рано открыл для себя сонет, де-
симы, октавы. И легкость (пугавшая не меня, а маму —
она думала, что я ловко плагиатничаю), с какой я пи-
сал стихи — с безупречным ритмом, с классически точ-
ными рифмами; впрочем, все это signifying nothings,
романтически-претенциозные вирши ребенка с его вы-
думанными любовями и днями рождений тетушек или
учительниц.

Другое, тоже внезапное: вспоминаю свою влюблен-
ность, отозвавшуюся во мне элегией, которую я написал,
прочитав «Ворона», — я и не подозревал тогда, что это
зовется аллитерацией:

Бедный поэт, побродяга По!

Помню также последний терцет сонета — я его на-
писал, глядя с балкона десятого этажа на ночной Буэ-
нос-Айрес:

И спящий город кажется с балкона
полуночной поляной, освещенной
мильонным цветом белых маргариток.

Хорошо? плохо? Полуночной поляной... мальчиш-
ка уже не боялся слов, хотя еще и не знал, что с ними
делать.


Из сборника "Только сумерки"
Перевод с испанского В. Андреева

Monday, July 19, 2010

Оливер Сакс про обостренное обоняние и эпилепсию / Oliver Sacks

Все наития, описанные в этом разделе, имеют более или менее четкие физиологические детерминанты, что ни в коей мере не должно умалять их психологического и духовного значения. Бог и вечная гармония открылись Достоевскому в серии эпилептических припадков - отчего же вратами в запредельное не могут послужить другие органические расстройства?

[Гиперосмия — болезненное обострение обоняния при некоторых заболеваниях центральной нервной системы].

...эпилепсии изучал Хьюлингс Джексон; он описывал характеризующие их «сновидные состояния», «реминисценции» и «психические судороги»
[...] Перед припадками у эпилептиков нередко возникают смутные, но исключительно сложные внутренние состояния... Перед каждым припадком эти усложненные состояния, получившие название ментальной «ауры», повторяются в одинаковой или существенно сходной форме.

[...] Через месяц после моего визита к миссис О'М. в газете «Нью-Йорк таймс» появилась статья под заголовком «Секрет Шостаковича», где китайский невролог Дейжу Ванг утверждал, что «секретом» композитора был подвижный осколок снаряда, оставшийся у него в мозгу, в височном роге левого бокового желудочка. Шостакович отвергал все предложения его удалить...
С того момента, как в его мозг попал осколок, Шостакович, по его собственным словам, наклоняя голову, каждый раз слышал музыку. Сознание его наполнялось мелодиями, все время разными, которые он использовал в своих сочинениях.
Рентгеновские снимки, согласно данным доктора Ванга, показали, что, когда Шостакович менял положение головы, осколок перемещался внутри черепа и надавливал на «музыкальную» височную долю, порождая бесконечный поток мелодий, служивших пищей музыкальному гению композитора. Р. А. Хенсон, издатель сборника «Музыка и мозг» (1977), хотя и выразил серьезные сомнения по поводу этой гипотезы, категорически отрицать ее не стал. «Не берусь утверждать, что это невозможно», — заметил он.

[...] Она пишет также о глубокой радости и чувстве реальности, которые охватывают вспоминающего детство человека, и приводит множество замечательных цитат из автобиографической литературы, в особенности из Достоевского и Пруста. Все мы, замечает она, «изгнанники из собственного прошлого», и отсюда наше стремление вернуться туда, вновь обрести утраченное время.

Эпилептическим припадкам Достоевского тоже предшествовали «психические судороги» и «усложненные внутренние состояния»; однажды он сказал об этом так:
"Вы все, здоровые люди, и не подозреваете, что такое счастье, то счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком.
...Не знаю, длится ли это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но, верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него!" [Это высказывание Достоевского приводит Софья Ковалевская в книге 'Воспоминания детства'].

[булимия — нарушение пищевого поведения, характеризующееся в основном повторяющимися приступами обжорства; полидипсия — аномально повышенная жажда и потребление жидкости; сатириаз — гиперсексуальность у мужчин.]

Непроизвольные реминисценции, обычно ассоциирующиеся с ощущением дежавю и джексоновским «удвоением сознания», характерны для припадков мигрени и эпилепсии, для гипнотических и психотических состояний, а также, в менее резкой форме, для реакций на мощное мнемоническое действие некоторых слов, звуков, эпизодов и особенно запахов.

[...] описываемая нами пациентка, как и любой человек, хранит в памяти практически бесконечное количество «дремлющих» отпечатков, которые в определенных условиях, особенно во время сильного возбуждения, могут «пробудиться». Такого рода следы навсегда впечатаны в мозг и скорее всего сохраняются на уровне подкорки, гораздо ниже уровня сознания. Там они могут существовать практически бессрочно в состоянии пассивного ожидания, вызванном либо отсутствием раздражителей, либо подсознательной блокировкой. Эффект снятия блокировки может быть точно таким же, как и эффект прямого возбуждения; эти два процесса способны вызывать и усиливать друг друга.

[Сходные состояния — странная сентиментальность, ностальгия, реминисценции и дежавю, связанные с обонятельными галлюцинациями, — характерны для так называемых судорог крючковидного отростка, формы эпилепсии височной доли, впервые описанной Хьюлингсом Джексоном около века назад. Состояния, возникающие при таких припадках, обычно ни на что не похожи, но иногда наблюдается общее усиление обоняния, гиперосмия. Крючковидный отросток, являющийся частью древнего «обонятельного мозга», функционально связан со всей лимбической системой — сегодня ученые все больше склоняются к мнению, что она играет ключевую роль в выработке и регулировке эмоционального «тона». Возбуждение лимбической системы приводит к повышению эмоциональности и обострению чувств. Эта тема исчерпывающе подробно исследована Дэвидом Бэром (1979). (Прим. автора)]

Он всегда ценил в себе интеллект и был склонен к умозрительным рассуждениям, — теперь же любая мысль и категория казались ему слишком вычурными и надуманными по сравнению с неотразимой непосредственностью ощущений.

— Обоняние? — говорил он. — Да я никогда и не думал о нем. Никто ведь не думает. Но стоит его потерять — и будто слепнешь. Вкус жизни уходит. Мы редко задумываемся, как много во «вкусе» запаха. Человек чует других людей, чует книги, город, весну... Этот фон большей частью не осознается, но он совершенно необходим. Весь мой мир внезапно оскудел...
[...]
Религиозная литература всех времен полна рассказов о «видениях», в которых возвышенные, невыразимые словами переживания сопровождаются сияющими зрительными образами. В подавляющем большинстве случаев нельзя точно сказать, чем вызвано видение — истерическим или психотическим экстазом, действием наркотика или алкоголя, последствиями эпилепсии или мигрени. Уникальное исключение представляет случай Хильдегарды Бингенской (1098—1180), мистического склада монахини, необычайно одаренной литературно и интеллектуально. С раннего детства и вплоть до самой смерти ей непрерывно являлись видения; она оставила выразительные описания своего мистического опыта, а также многочисленные рисунки. До нас дошли два ее рукописных сборника — «Scivias» («Познай пути Господни») и «Liber divinorum operum» («Книга Господних трудов»).

...Достоевский, который также приписывал глубочайшее значение своим эпилептическим аурам:
"Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. ...Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд — то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит". [Слова Кириллова из третьей части «Бесов».]

[Эйдетическая память — способность человека фиксировать наблюдаемые события в виде, напоминающем высококачественную видеозапись, хранить такие детальные воспоминания длительное время и воспроизводить по желанию. Обычно угасает в дошкольном возрасте, заменяясь словесно-логической памятью.]

Один человек в умственном отношении может быть гораздо «ниже» другого. Есть люди, которые не могут даже отпереть дверь ключом, не говоря уже о понимании законов Ньютона; есть и такие, кто вообще не в состоянии воспринимать мир концептуально. Но интеллектуальная неполноценность отнюдь не исключает наличия в человеке ярких способностей и даже талантов в отношении конкретного и символического. Именно в таких талантах — иная, высокая природа этих особых существ, блестяще одаренных простаков, к которым принадлежат Мартин, Хосе и близнецы.
[...]
Однажды я увидел, как с их стола упал коробок спичек, и его содержимое рассыпалось по полу. «Сто одиннадцать!» — одновременно закричали оба, и затем Джон вдруг прошептал: «Тридцать семь». Майкл повторил это число, Джон произнес его в третий раз и остановился. Мне потребовалось некоторое время, чтобы сосчитать спички, — их было 111.
— Как вы могли пересчитать их так быстро? — спросил я и услышал в ответ:
— Мы не считали. Мы просто увидели, что их сто одиннадцать.
Подобные истории рассказывают о Захарии Дэйзе, числовом вундеркинде, который, взглянув на просыпавшуюся кучку горошин, немедленно восклицал «сто восемьдесят три» или «семьдесят девять». Будучи, как и близнецы, недоразвит, он по мере сил объяснял, что не считает, а «видит» число горошин, сразу и мгновенно.
— А почему вы прошептали «тридцать семь» и повторили три раза? — спросил я близнецов.
— Тридцать семь, тридцать семь, тридцать семь, сто одиннадцать, — в один голос ответили они.
Это меня совсем уж озадачило. Их способность мгновенно видеть стоодиннадцатность была удивительна, но, пожалуй, не больше, чем «соль-диез» Окли — этакий «абсолютный слух» на числа. Но они вдобавок еще и разложили 111 на множители, причем сделали это без всякого метода, не зная даже, что такое «множитель». К тому моменту я уже убедился, что они неспособны выполнять простейшие вычисления и не понимают умножения и деления, — и вот теперь у меня на глазах они вдруг разложили составное число на три равные части.
— Как вы это посчитали? — спросил я с любопытством — и в ответ опять услышал путаные объяснения, сводящиеся к тому, что они не считали, а просто «увидели». Возможно, понятий для передачи этого действия вообще не существует.
[...]
Такое обращение с близнецами напоминает лечение, которому подвергли Надю, аутичную девочку с выдающимися способностями к рисованию (см. главу 24). Ей также прописали режим усиленной терапии, дабы «выяснить, как максимизировать ее возможности в других направлениях». В результате она стала говорить — и перестала рисовать. Найджел Деннис по этому поводу замечает: «У гения отняли гениальность, оставив только общую недоразвитость. Что нам думать о таком странном исцелении?»

[...] Клара Парк не только описывает жизнь с дочерью (ставшей к настоящему времени художницей), но и приводит удивительные и почти неизвестные результаты японских ученых Мориcимы и Моцуги, которые добились значительных успехов, помогая талантливым, но почти не поддающимся обучению детям-аутистам профессионально работать в области изобразительных искусств. Мориcима использует особые техники обучения («структурную тренировку навыков»), основанные на классической японской традиции отношений мастера и подмастерья; он также поощряет использование рисунка в качестве средства общения. Но такая формальная подготовка, несмотря на всю ее важность, недостаточна. Требуется более тесный, эмоциональный контакт. Последнюю часть своей книги я хотел бы закончить словами, завершающими обзор Клары Парк:
"Секрет успеха, скорее всего, не в этом. Он — в самоотверженности Моцуги, поселившего одаренного ребенка-аутиста у себя дома. Моцуги пишет: «Талант Янамуры удалось развить благодаря приобщению к его душе. Учитель должен любить бесхитростную красоту «простого» существа, уметь погружаться в чистый мир наивного сознания»".

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики
Oliver Sacks - The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales (1985)

Sunday, July 18, 2010

Оливер Сакс про синдром Туретта/ Oliver Sacks

В 1885 году Жиль де ля Туретт, ученик Шарко, описал поразительный синдром, впоследствии названный его именем. Синдром Туретта характерен избытком нервной энергии, а также изобилием и экстравагантностью судорожных выходок: тиков, подергиваний, жестов, гримас, выкриков, ругательств, непроизвольных передразниваний и самых разнообразных навязчивостей, со странным озорным чувством юмора и тенденцией к гротескным, эксцентричным проделкам. В своих «высших» формах синдром Туретта затрагивает все аспекты эмоциональной, интуитивной и творческой жизни; для его «низших» и, по-видимому, более распространенных форм характерны необычные движения и импульсивность, но и в этом случае не без элемента странности.

Рисунки «пробуждаемых» L-дофой пациентов с болезнью Паркинсона столь же поучительны. Если попросить обычного больного Паркинсоном нарисовать дерево, он изобразит чахлое, низкорослое, убогое, зимнее деревце без единого листка. Но по мере того как его «разминает», «приводит в себя», оживляет L-дофа, оживает и рисунок. Появляется энергия, воображение — и листва. Если L-дофа перевозбуждает пациента, дерево может расцвести буйным цветом, обрасти извилистыми ветвями, покрыться пышной кроной со всевозможными завитками и лиственными арабесками, пока его первоначальная форма не растворится без остатка среди этих фантастических, барочных художеств. Такой стиль характерен для синдрома Туретта, а также для произведений, созданных под действием амфетамина, ускоряющего работу сознания, — изначальная форма, изначальная мысль теряется при этом в джунглях последующих украшений и дополнений. Сначала воображение пробуждается, а затем возбуждается и перевозбуждается, переходя все границы разумного.

Именно этот парадокс лежит в основе моей книги «Пробуждения»; он же отвечает и за искушения синдрома Туретта, а также, без сомнения, за особую двусмысленность, связанную с действием наркотиков типа кокаина (который подобно L-дофе и Туретту повышает уровень дофамина в мозгу). В связи с этим становится яснее поразительное замечание Фрейда о том, что вызываемое кокаином ощущение благополучия и радости «никоим образом не отличается от нормальной эйфории здорового человека... Чувствуешь себя нормально, и вскоре становится трудно поверить, что находишься под влиянием наркотика».

Подобной же парадоксальной привлекательностью может обладать электростимуляция определенных участков мозга: некоторые виды эпилепсии приводят к опьянению и порождают зависимость, так что больные сами начинают регулярно вызывать припадки (крысы с вживленными в мозг электродами не могут остановиться и непрерывно раздражают свои «центры удовольствия»). Правда, существуют и разновидности эпилепсии, которые приносят истинный покой и ощущение благополучия. Хорошее самочувствие может быть подлинным, даже если оно есть результат болезни.

[...] Любой из нас имеет свою историю, свое внутреннее повествование, непрерывность и смысл которого составляют основу нашей жизни. Можно утверждать, что мы постоянно выстраиваем и проживаем такой «нарратив», что личность есть не что иное как внутреннее повествование.
Желая узнать человека, мы интересуемся его жизнью вплоть до мельчайших подробностей, ибо любой индивидуум представляет собой биографию, своеобразный рассказ. Каждый из нас совпадает с единственным в своем роде сюжетом, непрерывно разворачивающимся в нас и посредством нас. Он состоит из наших впечатлений, чувств, мыслей, действий и (далеко не в последнюю очередь) наших собственных слов и рассказов. С точки зрения биологии и физиологии мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, но во времени — в непрерывном времени судьбы — каждый из нас уникален.
Чтобы оставаться собой, мы должны собой обладать, владеть историей своей жизни, помнить свою внутреннюю драму, свое повествование. Для сохранения личности человеку необходима непрерывность внутренней жизни.

[...] Присущее миссис Б. веселое «равнодушие» встречается довольно часто. Немецкие неврологи называют его Witzelsucht (шутливая болезнь), и еще сто лет назад Хьюлингс Джексон увидел в этом состоянии фундаментальную форму распада личности. Обычно по мере усиления такого распада утрачивается ясность сознания, в чем, мне кажется, заключается своеобразное милосердие болезни. Из года в год я сталкиваюсь с множеством случаев сходной феноменологии, но самой разнообразной этиологии. Иногда даже не сразу понятно, дурачится пациент, паясничает — или это симптомы шизофрении.

Психоз Туретта — своего рода перевозбуждение «Я» — отличается и от остальных психотических состояний особой симптоматикой и физиологией. Тем не менее в нем можно усмотреть сходство с двумя другими расстройствами: во-первых, он похож на сверхактивный моторный психоз, иногда вызываемый L-дофой, а во-вторых, на корсаковский психоз со свойственной ему неудержимой конфабуляцией. Как и они, психоз Туретта может почти целиком поглотить личность.

«Уличная неврология» имеет достойных предшественников. Джеймс Паркинсон, столь же неутомимый ходок по улицам Лондона, как и Чарльз Диккенс сорок лет спустя, исследовал получившую его имя болезнь не у себя в кабинете, а на запруженных лондонских улицах. Паркинсонизм просто невозможно полностью разглядеть в клинике — он обнаруживает свой особый характер лишь в условиях открытого, сложного пространства человеческих взаимодействий... [...]
В романе Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге» есть краткий эпизод, посвященный еще одному парижскому тикёру с характерными особенностями поведения. Авторы этих книг показывают, как важно наблюдать болезнь в естественных условиях. Я и сам понял это на личном опыте...

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики
Oliver Sacks - The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales (1985)

Friday, July 16, 2010

Оливер Сакс про афазию и агнозию/ Oliver Sacks

Что за шум? По телевизору выступает президент страны, а из отделения для больных афазией [афазия — полная или частичная утрата способности устного речевого общения вследствие поражения головного мозга] доносятся взрывы смеха... А ведь они, помнится, так хотели его послушать!
Да, на экране именно он, актер, любимец публики, со своей отточенной риторикой и знаменитым обаянием, — но, глядя на него, пациенты заходятся от хохота. Некоторые, впрочем, не смеются: одни растеряны, другие возмущены, третьи впали в задумчивость. Большинство же веселится вовсю. Как всегда, президент произносит зажигательную речь, но афатиков она почему-то очень смешит.
Что у них на уме? Может, они его просто не понимают? Или же, наоборот, понимают, но слишком хорошо?
О наших пациентах, страдающих тяжелыми глобальными и рецептивными афазиями, но сохранивших умственные способности, часто говорят, что, не понимая слов, они улавливают большую часть сказанного. Друзья, родственники и медсестры иногда даже сомневаются, что имеют дело с больными, так хорошо и полно эти пациенты ухватывают смысл нормальной естественной речи.

Речь наша, заметим, большей частью нормальна и естественна, и по этой причине выявление афазии у таких пациентов требует от неврологов чудес неестественности: из разговора и поведения изымаются невербальные индикаторы тембра, интонации и смыслового ударения, а также зрительные подсказки мимики, жестов и манеры держаться. Порой в ходе таких проверок специалист доходит до полного подавления всех внешних признаков своей личности и абсолютной деперсонализации голоса, для чего иногда используются компьютерные синтезаторы речи. Цель подобных усилий — свести речь до уровня чистых слов и грамматических структур, устранить из нее то, что Фреге [Готлоб Фреге (1848—1925) — немецкий логик, математик и философ, один из основоположников логической семантики] называл «тональной окраской» (Klangenfarben) и «экспрессивным смыслом». Только проверка на понимание искусственной, механической речи, сходной с речью компьютеров из научно-фантастических фильмов, позволяет подтвердить диагноз афазии у наиболее чутких к звуковым нюансам пациентов.

В чем смысл таких ухищрений? Дело в том, что наша естественная речь состоит не только из слов, или, пользуясь терминологией Хьюлингса Джексона, не только из «пропозиций». Речь складывается из высказываний — говорящий изъявляет смысл всей полнотой своего бытия. Отсюда следует, что понимание есть нечто большее, нежели простое распознавание лингвистических единиц. Не воспринимая слов как таковых, афатики тем не менее почти полностью извлекают смысл на основе остальных аспектов устной речи. Слова и языковые конструкции сами по себе ничего для них не значат, однако речь в нормальном случае полна интонаций и эмоциональной окраски, окружена экспрессивным контекстом, выходящим далеко за рамки простой вербальности. В результате даже в условиях полного непонимания прямого смысла слов у афатиков сохраняется поразительная восприимчивость к глубокой, сложной и разнообразной выразительности речи. Сохраняется и, более того, часто развивается до уровня почти сверхъестественного чутья...

Интересно, что в США «тональное чувство» — распространенное бытовое выражение, особенно среди чернокожего населения на юге страны. (Прим. автора)

[...] часто возникавшее у меня ощущение, что афатикам невозможно лгать (его подтверждают и все работавшие с ними). Слова легко встают на службу лжи, но не понимающего их афатика они обмануть не могут, поскольку он с абсолютной точностью улавливает сопровождающее речь выражение — целостное, спонтанное, непроизвольное выражение, которое выдает говорящего.

Мы знаем об этой способности у собак и часто используем их как своеобразные детекторы лжи, вскрывая обман, злой умысел и нечистые намерения. Запутавшись в словах и не доверяя инстинкту, мы полагаемся на четвероногих друзей, ожидая, что они учуют, кому можно верить, а кому — нет. Афатики обладают теми же способностями, но на бесконечно более высоком, человеческом уровне. «Язык может лгать, — пишет Ницше, — но гримаса лица выдаст правду». Афатики исключительно восприимчивы к «гримасам лица», а также к любого рода фальши и разладу в поведении и жестах. Но даже если они ничего не видят, — как это происходит в случае наших слепых пациентов, — у них развивается абсолютный слух на всевозможные звуковые нюансы: тон, ритм, каденции и музыку речи, ее тончайшие модуляции и интонации, по которым можно определить степень искренности говорящего.

Именно на этом основана способность афатиков внеязыковым образом чувствовать аутентичность.

Афатики особо чувствительны к мимике и тону, им не солжешь, — а как обстоят дела с теми, у кого все наоборот, кто потерял ощущение выразительности и интонации, полностью сохранив при этом способность понимать слова? У нас есть и такие пациенты — они содержатся в том же отделении, хотя, вообще говоря, страдают не от афазии, а от агнозии, или, еще точнее, от так называемой тональной агнозии.
Выразительных аспектов голоса для этих пациентов не существует. Они не улавливают ни тона, ни тембра, ни эмоциональной окраски — им вообще недоступны характер и индивидуальность голоса. Слова же и грамматические конструкции они понимают безупречно.
Такие тональные агнозии (их можно назвать «апросодиями») связаны с расстройствами правой височной доли мозга, тогда как афазии вызываются расстройствами левой.

[...] Ей становилось все труднее следить за болтовней и сленгом, за иносказательной и эмоциональной речью, и она постоянно просила собеседников говорить прозой — «правильными словами в правильном порядке». Она открыла для себя, что хорошо построенная проза может в какой-то мере возместить оскудение тона и чувства, и таким образом ей удалось сохранить и даже усилить выразительность речи в условиях прогрессирующей утраты ее экспрессивных аспектов; вся полнота смысла теперь передавалась при помощи точного выбора слов и значений.

Я уже писал о таких парадоксах, они меня всегда занимали. В книге «Мигрень» я упоминаю об экстатических переживаниях, иногда предшествующих приступам, и привожу замечание Джордж Элиот [Джордж Элиот — псевдоним английской писательницы Мэри Анн Эванс (1819—1880)] о том, что предвестником ее припадков обычно являлось «угрожающе хорошее самочувствие». Какое зловещее противоречие заключено в этом выражении, в точности передающем двусмысленность состояния, когда человек чувствует себя слишком здоровым!

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики
Oliver Sacks - The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales (1985)

Thursday, July 15, 2010

Оливер Сакс - ампутанты и фантомные конечности / Oliver Sacks

Недавно меня пригласили осмотреть необычного пациента в отделении кардиологии. Из-за мерцательной аритмии у него образовался большой эмбол, который привел к параличу левой половины тела. Меня просили взглянуть на него, поскольку он каждую ночь падал с кровати, и кардиологи никак не могли выяснить причину.
Когда я стал расспрашивать его, что происходит, он откровенно рассказал, что каждый раз, просыпаясь ночью, обнаруживает у себя в постели мертвую, холодную, волосатую ногу. Объяснить, откуда она берется, он не может, но и потерпеть ее рядом с собой тоже не может, и поэтому руками и здоровой ногой выталкивает ее наружу, сам тут же выпадая за ней.
[...] Это хороший пример того, как больной может полностью потерять ощущение парализованной конечности. Любопытно, что мне так и не удалось выяснить у него, куда делась его собственная нога, поскольку все его внимание и силы в тот момент были целиком поглощены схваткой с отвратительной чужой ногой.

[...] Мадлена стала лепить головы и человеческие фигуры и через год прославилась как слепая ваятельница из клиники Св. Бенедикта. Ее скульптурные портреты, в половину или три четверти натуральной величины, простые и узнаваемые, обладали редкостной выразительностью. Для всех нас, да и для нее самой это было потрясением, почти чудом. Кто мог вообразить, что базовые способности восприятия, приобретаемые обычно в первые месяцы жизни, можно разбудить на шестидесятом году?! Какие удивительные возможности для обучения инвалидов и престарелых открывало подобное чудо!
Позже я узнал, что случай Мадлены Д. не был ни в коей мере исключительным. Не прошло и года, как я столкнулся еще с одним пациентом, Саймоном К., у которого церебральный паралич сопровождался глубокими поражениями зрения. Его руки сохранили нормальную силу и чувствительность, но он почти никогда ими не пользовался и едва мог различать предметы на ощупь и производить с ними простейшие манипуляции. Наученные опытом работы с Мадленой, мы заподозрили у К. случай агнозии, вызванной задержанным развитием. Нельзя ли было и ему помочь подобным образом? Мы попробовали — и с первых же шагов достигли замечательных успехов. Всего за год Саймон стал мастером на все руки. Особенно ему нравилось плотницкое дело: он работал с фанерой и деревом, придавая им самые разнообразные формы и собирая простые деревянные игрушки. У него не было природного таланта Мадлены, ее склонности к скульптуре и воспроизведению реальности, но, прожив полвека практически без рук, он получал теперь огромное удовольствие, пуская их в дело.
Случай этот примечателен еще и тем, что, в отличие от увлекающейся и ярко одаренной Мадлены, у К. наблюдается легкая форма умственной отсталости. Мадлена — феномен, Элен Келлер, одна на миллион, тогда как Саймон — всего лишь добродушный «простак». Но, несмотря на такую разницу в умственном развитии, фундаментальный процесс развития функции рук оказался одинаково возможен для обоих. По всей видимости, интеллект в этом процессе не играет особой роли, и единственным решающим фактором является действие.

[...] Гораздо чаще встречается агнозия приобретенная, связанная все с тем же общим принципом действия. Мне, к примеру, часто приходится сталкиваться с диабетиками, страдающими так называемой «чулочно-перчаточной» невропатией. При определенной тяжести расстройства эти пациенты чувствуют уже не онемение конечностей (ощущение чулка или перчатки), а ирреальность, абсолютную пустоту на их месте. Один из больных как-то сказал мне, что иногда ощущает себя безруким и безногим пнем. Некоторым пациентам кажется, будто их руки и ноги оканчиваются обрубками, к которым прилеплены куски теста или пластилина. Обычно подобные ощущения возникают совершенно внезапно и столь же внезапно проходят: видимо, существует некий критический порог, от которого зависит работоспособность и субъективное присутствие конечностей.

...встречаются самые разнообразные фантомы. Некоторые из них призрачны и бесплотны (он называет их «сенсорными призраками»), другие — убедительно и порой опасно реальны и жизненны. Иногда фантомы сопровождаются острыми болями, но в большинстве случаев они совершенно безболезненны. Определенные типы фантомов представляют собой точную копию утраченного оригинала, тогда как другие — его гротескно искаженные формы, включая «негативы» и «фантомы отсутствия». Митчелл особо подчеркивает, что на подобные расстройства «образа тела» (термин, введенный всего за пятьдесят лет до этого Генри Хедом [Генри Хед (1861-1940) - английский невролог и нейропсихолог, известный работами по органическим основам высших психических функций и афазии.]) могут влиять факторы, связанные как с нервной системой (раздражение или повреждение сенсорных отделов коры головного мозга, и в особенности отделов, расположенных в зоне теменных долей), так и с периферией (наличие нервной культи — невриномы; повреждение, блокирование или стимуляция нервов; повреждение спинальных корешков или чувствительных проводящих путей спинного мозга). Меня всегда особенно интересовали именно эти периферические факторы.

Каждый, кто сам перенес ампутацию или работал с такими пациентами, знает, что при использовании протеза фантомная конечность играет центральную роль. Майкл Кремер пишет: «Ценность фантома для перенесшего ампутацию человека огромна. Я уверен, что потерявший ногу пациент не сможет научиться нормально ходить до тех пор, пока протез — точнее, фантом ноги — не будет интегрирован в образ тела».

Один из пациентов, наблюдательный человек, перенесший ампутацию ноги выше колена, рассказал мне вот что: Эта штука, эта призрачная нога время от времени жутко болит — так болит, что на ней сводит пальцы, да и всю ее может свести судорогой. Хуже всего ночью или когда снимаешь протез, и еще когда ничего не делаешь. А вот пристегнешь протез и пойдешь — и боль проходит. На ходу я фантомную ногу все равно чувствую, но это уже другой, хороший фантом — он оживляет протез и помогает мне двигаться...

Пять органов чувств составляют основу мира, данного нам в ощущениях, и мы знаем и ценим каждый из них. Существуют, однако, и другие сенсорные механизмы — если угодно, шестые, тайные чувства, не менее важные для нормальной жизнедеятельности, но действующие автоматически, в обход сознания, и потому непонятые и непризнанные. Мы узнали о них лишь благодаря сравнительно недавним научным открытиям. Еще в викторианскую эпоху ощущение относительного положения тела и конечностей, основанное на информации от рецепторов в суставах и сухожилиях, неточно определяли как «мускульное чувство»; современное понятие проприоцепции (суставно-мышечного чувства) сформировалось в самом конце XIX века. Что же касается сложных механизмов, посредством которых тело ориентирует себя в пространстве и поддерживает равновесие, то до них очередь дошла только в XX веке, и они до сих пор таят в себе множество загадок.

Правда, если эти системы организма вдруг перестают функционировать, этого трудно не заметить. В случае нарушения или искажения приходящей от них информации мы ощущаем нечто невообразимо странное, какой-то почти не поддающийся описанию телесный аналог слепоты или глухоты. При полном отказе проприоцептивной системы тело как бы перестает видеть и слышать себя и, в полном согласии со смыслом латинского корня proprio, перестает принадлежать себе, воспринимать свое существование.

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики
Oliver Sacks - The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales (1985)

Wednesday, July 14, 2010

из Оливера Сакса / Oliver Sacks

Нужно начать терять память, пусть частично и постепенно, чтобы осознать, что из нее состоит наше бытие. Жизнь вне памяти — вообще не жизнь.
Память — это осмысленность, разум, чувство, даже действие. Без нее мы ничто... (Мне остается лишь ждать приближения окончательной амнезии, которая сотрет всю мою жизнь — так же, как стерла она когда-то жизнь моей матери).
Луис Бунюэль

Занявшись непосредственно его памятью, я обнаружил поразительный и редкий случай систематической утраты воспоминаний о недавних событиях. В течение нескольких секунд он забывал все услышанное и увиденное.
[...] «Более, чем что-либо другое, — записывал я, — это убеждает, что где-то году в 1945-м у него действительно произошел обрыв... Все показанное и рассказанное привело его в точно такое же замешательство, какое почувствовал бы любой нормальный юноша в эпоху до запуска первых спутников».
[...] «Этот человек, — говорится в моих записях, — заключен внутри единственного момента бытия; со всех сторон его окружает, как ров, некая лакуна забвения... Он являет собой существо без прошлого (и без будущего), увязшее в бесконечно изменчивом, бессмысленном моменте».

Затем мы обнаружили краткий и безнадежный отчет из госпиталя Белвью, датированный 1971 годом. Там, среди прочего, отмечались «полная дезориентация... и органический синдром мозга в поздней стадии, вызванный употреблением алкоголя» (в это же время у него развился цирроз печени).

Именно в это время его и забрали в Белвью. Через месяц горячка и смятение прошли, но остались глубокие и странные провалы в памяти — на медицинском жаргоне «дефициты». Примерно в это время брат навестил его (они не виделись двадцать лет) и ужаснулся — Джимми не просто не узнал его, но еще и заявил: «Шутки в сторону! Вы мне по возрасту в отцы годитесь. А брат мой еще молодой человек, он сейчас на бухгалтера учится».

Все это меня уже совсем озадачило: отчего Джимми не помнил, что происходило с ним позже во флоте? Почему он не мог восстановить и упорядочить свои воспоминания вплоть до 1970 года? К тому моменту я еще не знал, что у таких пациентов возможна ретроградная амнезия. «Все сильнее подозреваю, — писал я тогда, — нет ли тут элемента истерической амнезии или фуги [Психогенная фуга характеризуется внезапным, неожиданным уходом человека из дому или с работы, утратой истинной идентичности и появлением новой самоидентификации. Возможны дезориентация и замешательство с последующей частичной или полной потерей памяти.] — не скрывается ли Джимми таким образом от чего-то слишком ужасного и невыносимого для памяти?»

[В своей замечательной летописи «Благая война» Стад Теркел приводит бесчисленные рассказы мужчин и женщин (прежде всего солдат), ощущавших вторую мировую войну как самое реальное и значительное время своей жизни, по сравнению с которым все позднейшие события казались им бледными и бессмысленными. Эти люди склонны постоянно возвращаться к войне и заново переживать ее сражения, фронтовое братство, интенсивность жизни и моральную ясность. Однако такой возврат к прошлому и относительное безразличие к настоящему — заторможенность чувств и памяти — совершенно не похожи на органическую амнезию Джимми. Недавно у меня была возможность обсудить это с Теркелом, и он сказал так: «Я встречал тысячи людей, говоривших, что с 45-го года они лишь «отсчитывали время», но не видел ни одного человека, у кого бы время остановилось, как это случилось у вашего амнезика Джимми». (Прим. автора)]

Существует, однако, еще один тип внезапной амнезии, отличие которого состоит в том, что забывание не глобально, а связано с определенным видом ощущений. Так, у одного из моих пациентов острый тромбоз нарушил кровоснабжение задней части мозга, что привело к мгновенному отмиранию тех его отделов, которые отвечают за обработку зрительной информации. В результате пациент ослеп, но не знал об этом. Он ничего не видел — и при этом ни на что не жаловался. Его центральная нервная система, точнее, кора его головного мозга ослепла, но, как показали расспросы и обследование, он одновременно утратил всякую способность к формированию зрительных образов и зрительную память. При этом у него не возникло никакого ощущения потери. Он лишился самой идеи зрения и не просто не мог описать никаких визуальных впечатлений, но совершенно не понимал меня, когда я употреблял слова «видеть» и «свет». По сути дела, он превратился в невизуальное существо. Инсульт мгновенно и необратимо ограбил его, уничтожив всю его зрительную, зрячую жизнь.

В случае профессора П. мы имеем дело с абсолютной прозопагнозией — агнозией на лица. П. не видел, не мог вообразить и не помнил лиц. Он утратил идею лица — в том же смысле, в каком вышеописанный пациент с тромбозом утратил идеи зрения и света.

[Конфабуляции (от лат. confabulo — болтать) — ложные воспоминания, наблюдающиеся при нарушениях памяти. Содержанием конфабуляций могут быть возможные или действительно имевшие место события, которые в виде образных воспоминаний переносятся в более близкое время или вплетаются в настоящее, как бы восполняя пробел в памяти больных].

Самые важные стороны вещей скрыты от нас в силу их простоты и обыденности. (Человек часто не замечает чего-нибудь только оттого, что оно находится прямо перед ним). Истинные основы познания никогда не бросаются нам в глаза. - Витгенштейн

Перестав получать внутренний отклик от тела, Кристина по-прежнему воспринимает его как омертвелый, нереальный, чужеродный придаток — она не может почувствовать его своим. Она даже не может найти слов, чтобы передать свое состояние, и его приходится описывать по аналогии с другими чувствами:
— Кажется, — говорит она, — что мое тело оглохло и ослепло... совершенно себя не ощущает...
...когда Кристина с мучительным трудом забирается в автобус, ее встречают равнодушие или агрессия. «Куда лезете, дама! — кричат ей. — Ослепли, что ли? Или спьяну?» Что она может сказать в ответ — что лишилась проприоцепции?..
Недостаток человеческой поддержки — это еще одно испытание. Кристина — инвалид, но в чем ее инвалидность, сразу не заметно. С виду она не слепая и не парализованная. На первый взгляд, с ней вообще все в порядке, и люди обычно считают, что она недоразвитая или притворяется. Так относятся ко всем, кто страдает расстройствами внутренних органов чувств, такими как нарушения вестибулярного аппарата или последствия лабиринтэктомии.
Сейчас 1985 год, и бедная Кристи чувствует себя все такой же «вылущенной», как и восемь лет назад. И по сей день я не встречался ни с чем подобным. Кристина остается первым и единственным среди человеческого рода представителем бестелесных существ.
Постскриптум
У моей пациентки все же появились друзья по несчастью. Из статьи X. Шомбурга, впервые описавшего этот синдром, я узнал, что по всему миру отмечается появление новых случаев сенсорных невропатий. У самых тяжелых пациентов, как у Кристины, наблюдаются нарушения образа тела. Большинство из них помешаны на здоровье и сидят на безумных витаминных диетах, принимая в огромных количествах витамин В6 (пиридоксин).
Итак, мы можем констатировать возникновение сотен новых «бестелесных» существ. В отличие от героини этой истории, у них есть надежда на улучшение — конечно, при условии, что они перестанут отравлять себя пиридоксином.

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики
Oliver Sacks - The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales (1985)

Tuesday, July 13, 2010

прояснить связь физиологии с биографией/ Oliver Sacks - The Man Who Mistook His Wife for a Hat

Из Предисловия:
Автор этой книги — врач-нейропсихолог и писатель — хорошо известен в США. «Человек, который принял жену за шляпу» сделался там бестселлером и выдержал пять изданий. Удивительные истории Оливера Сакса парадоксальным образом способствуют душевному здоровью.

Оливер Сакс — одно из самых известных имен в своей области на Западе. И его популярность выходит далеко за границы узкопрофессиональной среды. Он родился и получил образование в Лондоне и продолжил его в США. С 1970 года его книги — «Мигрень», «Пробуждения», «Нога, чтобы стоять» — завоевывают читателей. Книга, которую читатель берет в руки, — четвертая по счету и одна из самых значительных работ Сакса.

Похоже, что каждый читатель может найти в книге что-то свое. Кого-то заинтересует «кунсткамера» — удивительные нейропсихологические истории. Для другого читателя книга Оливера Сакса — это маленькие трагедии, где на первом плане не болезнь, уродство, а переживание, судьба, напряженность борьбы человека с болезнью. Трагично непонимание своего положения, еще более трагично осознание — на миг.

Конфабуляции (выдумки, фантазии), как правило, встречающиеся при потере памяти, — это симптом продуктивный. Но ведь конфабуляции лишь заполняют огромный недостаток — пустоту, образовавшуюся в психике человека, не способного сохранить истинные впечатления в своей памяти. Да, бредовые идеи являются продукцией. Но Фрейд в свое время показал, что бредовое мировоззрение параноика — лишь ущербная попытка воссоздать какое-то подобие гармонии на месте разрушенной болезнью психики. Любая болезнь включает в себя не только изменения, но и реакции на эти изменения: со стороны структур головного мозга — на физиологическом уровне, со стороны психики больного — на психологическом, а еще со стороны близких и общества...

Читая Оливера Сакса, специалист узнает признаки заболеваний, с которыми сталкивался в своей практике или о которых только читал. Память подсказывает мудреные, в большинстве своем греческие названия симптомов и синдромов. Профессор П. не узнает лица людей? Да это же прозопагнозия, невозможность распознавать лица, симптом поражения затылочных долей. Не ориентируется в пространстве по левую руку, игнорирует левую сторону? Оптико-пространственная агнозия. Опять-таки затылочные доли. Не может узнать перчатку? Предметная агнозия. Не осознает своего заболевания? Анозогнозия, чаще бывает при поражении правого, субдоминантного полушария...

Сакс тоже словно перебирает их — апраксия, агнозия, атаксия.. Но давайте переведем эти термины на русский язык. Человек не узнает лиц. Мы говорим: у него прозопагнозия. В переводе с греческого — невозможность распознавать лица. Человек говорит: я не могу находиться на открытых, людных пространствах, меня охватывает страх. Мы говорим — у него агорафобия. В переводе с греческого — боязнь открытых людных пространств. Иными словами, мы просто возвращаем то, что узнали о пациенте, но на непонятном для непосвященных языке...

Психиатрия предпочитает изучать патологию «у королей и поэтов». Чем сложнее и прекраснее здание, тем величественней и привлекательней руины. Самые известные пациенты психоанализа, к примеру, были личностями исключительными. Анна О. (псевдоним Берты Поппенхайм), первая пациентка Й. Брейера и 3. Фрейда, впоследствии прославилась как пионер социальной работы в Германии. Ее называли «целительницей человечества». Уникальными, исключительными были и симптомы болезни этой женщины.
Необычными были и пациенты А. Р. Лурии: у одного — небывалая воля к жизни и мужество, у другого — феноменальная память. То же касается и пациентов Оливера Сакса. На страницах его книги встречаются исключительность и повседневность. Профессор музыки П. и «тикозный остроумец» — замечательно одаренные личности. И проявления их болезней выглядят гораздо интереснее, сложнее.
(конец цитат из Предисловия)

Животные тоже страдают различными расстройствами, но только у человека болезнь может превратиться в способ бытия.

...исследования и сюжеты, посвященные одновременно и организму, и личности, способны сблизить эти области, подвести нас к точке пересечения механического процесса и жизни и таким образом прояснить связь физиологии с биографией. Этот подход особенно занимает меня, и в настоящей книге я в целом придерживаюсь именно его.

…болезнь никогда не сводится к простому недостатку или избытку — в ней неизбежно присутствуют физиологические и психические реакции пациента, направленные на восстановление и компенсацию и призванные сохранить личность, сколь бы странными ни казались формы подобной защиты. Изучение и закрепление этих реакций не менее важно для врача, чем исследование изначального расстройства. Подобную мысль убедительно высказывает Айви Маккензи:

Что составляет сущность болезни? Как можно определить новое расстройство? В отличие от натуралиста, работающего с целым спектром различных организмов, усредненным образом адаптированных к среднестатистической среде, врач имеет дело с отдельно взятым организмом, человеческим субъектом, борющимся за самосохранение в угрожающей ситуации.

[* Курт Голдштейн (1878—1965) — немецкий, а затем американский невролог и психиатр, сторонник холистического подхода в психиатрии и неврологии.

** Хьюлингс Джексон (1835—1911) — английский невролог, знаменитый своими трудами по эпилепсии, локализации неврологических функций и афазии. О. Сакс считает его основателем неврологии.]

...человек, который утратил визуальность, однако сохранил обостренную музыкальность. Похоже, музыка полностью заняла у него место образа. Лишенный «образа тела», П. умел слышать его музыку. Оттого-то он так легко и свободно двигался — и оторопело замирал, когда музыка прерывалась, и вместе с ней «прерывался» внешний мир...

В книге «Мир как воля и представление» Шопенгауэр говорит о музыке как о «чистой воле». Думаю, философа глубоко поразила бы история человека, который утратил мир как представление, но сохранил его как музыкальную волю, — сохранил, добавим, до конца жизни, ибо, несмотря на постепенно прогрессирующую болезнь (массивную опухоль или дегенеративный процесс в зрительных отделах головного мозга), П. жил этой волей, продолжал преподавать и служить музыке до самых последних дней.

...суждение является одной из самых важных наших способностей — как в философском (кантианском) смысле, так и в смысле эмпирическом и эволюционном. Животные и люди легко обходятся без «абстрактного режима восприятия», но, утратив способность распознавания, обязательно погибнут. Суждение, похоже, является первейшей из высших функций сознания, однако в классической неврологии оно игнорируется или неверно интерпретируется.

Мозг, безусловно, является машиной и компьютером (все модели классической неврологии в той или иной мере обоснованны), однако составляющие нашу жизнь и бытие ментальные процессы обладают не только механической и абстрактной, но и личностной природой и, наряду с классификацией и категоризацией, включают в себя также суждения и чувства. И когда эти последние исчезают, мы становимся похожи на вычислительную машину, как это произошло с профессором П. Отказываясь исследовать чувства и суждения и вытравляя из наук о восприятии всякое личностное содержание, мы заражаем сами эти науки всеми расстройствами, от которых страдал П., и искажаем таким образом наше собственное понимание конкретного и реального.

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики
Oliver Sacks. The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales (1985)

Monday, July 12, 2010

"Симор: Введение" - о стихах, чтении, молитве и прочем

Стих льется негромогласно, спокойно, как, по его представлению, и подобает стиху, но в него внезапно врываются короткие звучные аккорды, и эта эвфония (не могу найти менее противное слово) действует на меня так, будто какой-то человек, скорее всего не вполне трезвый, распахнул мою дверь, блестяще сыграл три, четыре или пять неоспоримо прекрасных тактов на рожке и сразу исчез.

...я ни одной живой душе не стану безоговорочно советовать прочитать последние тридцать - тридцать пять стихотворений, если этому читателю когда-нибудь, хотя бы раза два в жизни, не грозила смерть, да еще смерть медленная.

...я читаю совсем мало - разве что сердитые открытки от своих родичей, каталоги цветочных семян, разные отчеты, любителей птиц и трогательные записочки с пожеланиями скорейшего выздоровления от моих старых читателей, которые где-то прочли дурацкую выдумку о том, будто я полгода провожу в буддистском монастыре, а другие полгода - в психбольнице. Во всяком случае, я понял, что высокомерие человека, ничего не читающего или читающего очень мало, куда противнее, чем высокомерие некоторых заядлых читателей, - поэтому я и пытаюсь (и вполне серьезно) по-прежнему упорно настаивать на своем прежнем литературном всезнайстве. Возможно, что самое смешное - моя глубокая уверенность в том, что я обычно могу сразу сказать: пишет ли поэт или прозаик о том, что он узнал по опыту из первых, вторых или десятых рук, или он подсовывает нам то, что ему самому кажется чистейшей выдумкой.

...чем больше стихи Симора кажутся мне чисто личными, чем больше они звучат лично, тем меньше в них отражены известные мне подробности его реальной повседневной жизни в нашем западном мире.

Кроме того, как я уже категорически заявлял, что хотя я и счастлив, когда пишу, но могу поклясться, что я никогда не писал и не пишу весело; моя профессия милостиво разрешает мне иметь определенную норму невеселых мыслей.

Когда он, твой герой, или Лес, или еще кто, Богом клянется, поминает имя божье всуе, так ведь это тоже что-то вроде наивного общения с Творцом, молитва, только в очень примитивной форме. И я вообще не верю, что Создатель признает само понятие "богохульство". Нет, это слово ханжеское, его попы придумали.

Если ты сам себя начнешь уговаривать отказаться от своих домыслов, выйдет так же неестественно и глупо, как если бы ты стал выкидывать свои прилагательные и наречия, потому что так тебе велел некий профессор Б. А что он в этом понимает? И что ты сам понимаешь в работе собственного ума?

Ведь даже то, смешное, про женщину в грузовике, совершенно не похоже на то, что ты сам считаешь смешным. А тут ты просто написал то, что, по-твоему, все считают смешным. И я чувствую: меня надули.

А я сейчас убежден, что все "ценные" литературные советы похожи на то, как Максим Дюкамп и Луи Буйэ уговаривали Флобера написать "Мадам Бовари". Допустим, что они вдвоем, с их изысканнейшим литературным вкусом, заставили его написать этот шедевр. Но они убили в нем всякую возможность излить свою душу. Умер он знаменитым писателем, а ведь он никогда не был таким. Его письма читать невыносимо. Настолько они лучше, чем все, что он написал. В них звучит одно: "Зря, зря, зря". У меня сердце разрывается, когда я их перечитываю.

Ты написал, что твоя профессия - писатель. Мне показалось, что такого прелестного эвфемизма я еще никогда не видел. Когда это литературное творчество было твоей профессией? Оно всегда было твоей р_е_л_и_г_и_е_й. Всегда. Я сейчас даже взволновался. А раз творчество - твоя религия, знаешь, что тебя спросят на том свете? Впрочем, сначала скажу тебе, о чем тебя спрашивать не станут. Тебя не спросят, работал ли ты перед самой смертью над прекрасной задушевной вещью. Тебя не спросят, длинная ли была вещь или короткая, грустная или смешная, опубликована или нет. Тебя не спросят, был ли ты еще в полной форме, когда работал, или уже начал сдавать. Тебя даже не спросят, была ли эта вещь такой значительной для тебя, что ты продолжил бы работу над ней, даже зная, что умрешь, как только ее кончишь, - по-моему, так спросить могли бы только бедного Серена К. А тебе задали бы только два вопроса: _настал ли твой звездный час? Старался ли ты писать от всего сердца? Вложил ли ты всю душу в свою работу?_ Если бы ты знал, как легко тебе будет ответить на оба вопроса: да. Но, перед тем как сесть писать, надо, чтобы ты вспомнил, что ты был ч_и_т_а_т_е_л_е_м задолго до того, как стать писателем. Ты просто закрепи этот факт в своем сознании, сядь спокойно и спроси себя как читателя, какую вещь ты, Бадди Гласс, хотел бы прочитать больше всего на свете, если бы тебе предложили выбрать что-то по душе? И мне просто не верится, как жутко и вместе с тем как просто будет тогда сделать шаг, о котором я сейчас тебе напишу. Тебе надо будет сесть и без всякого стеснения самому написать такую вещь. Не буду подчеркивать эти слова. Слишком они значительны, чтобы их подчеркивать.

Да и вообще, всякая откровенная исповедь всегда попахивает гордостью: пишущий гордится тем, как он здорово преодолел свою гордость. Главное, надо уметь в такой публичной исповеди подслушать именно то, о чем исповедующийся умолчал.

А сейчас, может быть, чуть-чуть насмешливей, чем следует, я вспоминаю, как Софья Толстая во время супружеских, не сомневаюсь, вполне оправданных ссор, обвиняла отца своих тринадцати детей, пожилого человека, по-прежнему докучавшего ей каждую ночь их совместной жизни, что у него есть "гомосексуальные наклонности". Но я считаю Софью Толстую поразительно неинтересной женщиной, да и по своей конституции я так устроен, что каждый мой атом подсказывает мне, что чаще нет дыма без клубничного желе, а вовсе не "без огня". Но я твердо уверен, что в любом, хорошем, дурном или даже будущем прозаике, заложено - и безусловно - что-то "андрогинное". И мне думается, что если такой писатель похихикивает над собратьями по перу, на которых он мысленно видит женскую юбку, то ему самому грозит вечная погибель. Больше я на эту тему распространяться не стану. Именно такая доверительность легко может вызвать всякие Смачные Кривотолки. Удивительно, что мы в наших книгах иногда еще способны расхрабриться.

Ведь ты о_б_р_а_д_у_е_ш_ь_с_я, если попадешь в шарик Айры? Да? Обрадуешься, верно? А раз ты обрадуешься, когда попадешь в чей-то шарик, значит, ты в душе был не совсем уверен, что попадешь. Значит, тут должно быть какое-то везение, случайность, что ли.

Хорошо ли я знаю своего читателя? Что я могу рассказать ему, чтобы зря не смущать ни его, ни себя? Могу сказать одно: и в его, и в моем сознании уже уготовано место для каждого из нас. Я свое место в жизни, до последней минуты, осознавал всего раза четыре. Сейчас осознаю в пятый раз. Надо хоть на полчаса лечь на пол, отдохнуть. Извините меня, пожалуйста.

...указание, какое дает мастер-лучник в Японии, когда он запрещает начинающему, слишком ревностному, ученику нацеливать стрелу прямо в мишень, то есть когда мастер-лучник разрешает, так сказать, Целиться - н_е Ц_е_л_я_с_ь. Я бы предпочел, однако, совсем не упоминать в этой малоформатной диссертации ни стрелков, ни вообще ученье Дзен, отчасти несомненно из-за того, что для изысканного слуха само слово "Дзен" все больше становится каким-то пошлым, культовым присловьем, хотя это имеет свое, впрочем, в значительной степени поверхностное оправдание. (Говорю, поверхностное, потому что Дзен в чистом виде несомненно переживет своих европейских последователей, так как большинство из них подменяет учение об Отрешенности призывом к полному душевному безразличию, даже к бесчувственности, - и эти люди, очевидно, ничуть не постеснялись бы опрокинуть Будду, даже не отрастив себе сначала золотой кулак. Нужно ли добавить, - а добавить это мне, при моем темпе, необходимо, - что учение Дзен в чистом своем виде останется в целости и сохранности, когда снобы вроде меня уже уйдут со сцены.) Но главным образом я предпочел бы не сравнивать совет Симора насчет игры в "шарики" с дзеновской стрельбой из лука просто потому, что сам я отнюдь не дзеновский стрелок и, более того, не приверженец буддистского учения Дзен. (Кстати ли тут упомянуть, что корни нашей с Симором восточной философии, если их можно назвать "корнями", уходят в Ветхий и Новый завет, в Адвайта-Веданту и классический Даосизм? И если уж надо выбирать для себя сладкозвучное восточное имя, то я склоняюсь к тому, чтобы назвать себя третьесортным Карма-Йогом с небольшой примесью Джняна-Йоги, для пикантности. Меня глубоко привлекает классическая литература Дзен. Я даже имею смелость читать лекции о ней и о буддийской литературе "Махаяна" раз в неделю в нашем колледже, но вся моя жизнь не могла бы быть более антидзеновской, чем она есть, и все, что я познал - выбираю этот глагол с осторожностью - из учения Дзен, является результатом того, что я совершенно естественно иду своим путем, никак не соответствующим этой доктрине.

В сущности, я всегда мысленно сопротивлялся всяким финалам. Сколько рассказов, еще в юности, я разорвал просто потому, что в них было то, чего требовал этот старый трепач, Сомерсет Моэм, издевавшийся над Чеховым, то есть Начало, Середина и Конец. Тридцать пять? Пятьдесят?

...из всех моих дел нет ничего важнее моих занятий в этой ужасной триста седьмой аудитории. И нет там ни одной девицы, включая и Грозную Мисс Цабель, которая не была бы мне такой же сестрой, как Бу-Бу или Фрэнни. Быть может, в них светится бескультурье всех веков, но все же в них что-то с_в_е_т_и_т_с_я. Меня вдруг огорошила странная мысль: нет сейчас на свете ни одного места, куда бы мне больше хотелось пойти, чем в триста седьмую аудиторию. Симор как-то сказал, что всю жизнь мы только то и делаем, что переходим с одного маленького участка Святой Земли на другой. Неужели он н_и_к_о_г_д_а не ошибался?

Джером Д.Сэлинджер. Cимор: Введение

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...