Thursday, September 23, 2010

Камю, "Посторонний" (перевод Норы Галь): навстречу тихому равнодушию мира/Camus The Stranger

Да, правда. Выхода не было. В памяти уцелели еще какие-то обрывки этого дня — например, лицо Переза, когда у самой деревни он нас перехватил в последний раз. От усталости и горя по щекам его текли крупные слезы. Но морщины не давали им скатиться. Слезы расплывались и опять стекались и затягивали иссохшее лицо влажной пленкой. Была еще церковь, и деревенские жители на тротуарах, и кладбище, на могилах краснела герань, и Перез упал в обморок (точь-в-точь марионетка, которую уже не дергают за нитки), и красная как кровь земля сыпалась на мамин гроб, мешаясь с белым мясом перерезанных корней, и еще люди, голоса, деревня, ожидание на остановке перед кафе, потом непрестанное урчанье мотора, и как я обрадовался, когда автобус покатил среди огней по улицам Алжира, и я подумал: вот лягу в постель и просплю двенадцать часов кряду.

...кинотеатры всего квартала выплеснули на улицу волну зрителей. Молодые люди шагали решительней обычного и энергичней размахивали руками – наверно, фильм был приключенческий.

И подумал – вот и прошло воскресенье, маму похоронили, завтра я пойду на работу, и, в сущности, ничего не изменилось.

Два раза я ходил с Эмманюэлем в кино, он часто не понимает, что делается на экране. Надо ему объяснять.

Немного погодя она спросила:
- Ты меня любишь?
Я ответил, что это пустые слова, они ничего не значат, но, пожалуй, не люблю.

Немного погодя меня позвали к патрону […]
— Вы молоды, и, мне кажется, такая работа должна прийтись вам по вкусу.
Я сказал — пожалуй, хотя, в сущности, мне все равно. Тогда он спросил, неужели мне не интересно переменить образ жизни. Я сказал, в жизни ничего не переменишь, все одно и то же, а мне и так хорошо. У него стало недовольное лицо, и он сказал, вечно я отвечаю не по существу, нет у меня никакого честолюбия, а это очень плохо для дела. Тогда я опять пошел работать. Неприятно, что он недоволен, но с какой стати я буду менять свою жизнь? Если вдуматься, разве я несчастен? В студенческие годы были у меня всякие честолюбивые мечты. Но когда пришлось бросить учение, я очень быстро понял, что все это, в сущности, неважно.
Вечером пришла Мари и спросила, хочу ли я, чтобы мы поженились. Я сказал, мне все равно, можно и пожениться, если ей хочется. Тогда она захотела знать, люблю ли я ее. Я ответил, как и в прошлый раз, что это не имеет значения, но, конечно, я ее не люблю.
— Зачем же тогда на мне жениться? — спросила она.
Я объяснил, что это совершенно неважно,— отчего бы и не пожениться, раз ей хочется. Ведь она сама об этом просит, а я только соглашаюсь. Тогда она сказала, что брак — дело серьезное. Я сказал:
— Нет.

Потом рассказал ей о предложении патрона, и Мари сказала, что была бы очень рада повидать Париж. Я сказал, что когда-то жил там, и она спросила, какой он, Париж. Я сказал:
— Там грязно. Всюду голуби и закопченные дворы. А кожа у людей белая.
[…]
Она посмотрела на меня:
— Тебе не любопытно, чем я занята?
Да, было любопытно, но я не догадался сразу спросить, и она, видно, ставила мне это в укор.

От соленой воды она была вся точно лакированная...

Он хотел, чтобы я ему помог. Он спросил, горевал ли я в тот день. Я очень удивился, мне кажется, сам я постеснялся бы задать кому-нибудь такой вопрос. Все же я ответил, что несколько отвык разбираться в своих чувствах и затрудняюсь ему что-либо объяснить. Конечно, я любил маму, но какое это имеет значение. Всякий разумный человек так или иначе когда-нибудь желал смерти тем, кого любит. Тут адвокат меня перебил и, кажется, очень разволновался. Он взял с меня слово не говорить так ни на суде, ни у следователя. Все же я ему объяснил, что такой уж я от природы — когда мне физически не по себе, все мои чувства и мысли путаются. В тот день, когда хоронили маму, я очень устал и не выспался. И поэтому плохо соображал, что происходит. Одно могу сказать наверняка: я бы предпочел, чтобы мама была жива. Но защитник, видно, остался недоволен. Он сказал:
— Этого недостаточно.
[…] Главное, я видел: из-за меня ему неспокойно. Он меня не понимал и поэтому немного злился. Мне хотелось растолковать ему, что я такой же, как все люди, в точности такой же. Но все это, в сущности, бесполезно, мне стало лень, и я махнул рукой.

Сперва он сказал, что, по общему мнению, я человек молчаливый и замкнутый – а самя как полагаю? Я ответил:
- Просто мне нечего сказать. Вот я и молчу.

На улице яркий свет словно набухал и давил на окна. Он стекал по лицам, точно сок из лопнувшего плода.

Однако первое время в тюрьме хуже всего было то, что у меня еще появлялись мысли свободного человека. Например, вдруг захочется полежать на песке, спуститься к морю. Ясно представлялось — всплескивают под ногами первые волны, погружаешься в воду, становится так легко, вольно —и тут вокруг разом смыкаются стены тюрьмы. Но через несколько месяцев это прошло. И уже все мысли были арестантские. Я ждал, когда меня выведут во двор на ежедневную прогулку либо когда придет адвокат. И остальное время научился проводить неплохо. И часто думал: если бы меня заставили жить в стволе высохшего дерева и совсем ничего нельзя было бы делать, только смотреть, как цветет небо над головой, я бы понемногу и к этому привык. Ждал бы, чтоб пролетела птица или наползли облака, все равно как здесь жду, в каком еще диковинном галстуке явится мой адвокат, а в прежней жизни запасался терпеньем до субботы, когда можно будет обнять Мари. Так ведь, если вдуматься, я не сижу в стволе сухого дерева. Есть люди несчастнее меня. Хотя это не моя мысль, а мамина, мама часто повторяла, что в конце концов ко всему привыкаешь.
[…] Потом — сигареты. В тюрьме у меня сразу отобрали пояс, шнурки от ботинок, галстук и все, что было в карманах, главное — сигареты. Попав в камеру, я попросил, чтобы мне все это вернули. Но мне сказали — это запрещено. Первые дни было очень тяжко. Пожалуй, то, что нельзя курить, угнетало меня больше всего. Я отдирал от нар щепочки и сосал их. Весь день меня мутило. Я не понимал, почему у меня отнимают то, что никому не мешает и не вредит. Позже понял: это тоже часть наказания. Но к тому времени я уже отвык курить, и это больше не было для меня наказанием.
Если не считать этих неприятностей; я был не так уж несчастен.

Чем больше я вспоминал, тем больше всплывало в памяти разных неприметных мелочей. Вот тогда я понял: если человек жил хотя бы один только день, он потом спокойно может сто лет просидеть в тюрьме. У него будет вдоволь воспоминаний, чтоб не скучать. Если угодно, это тоже утешает.

Однажды я нашел на нарах под соломенным тюфяком прилипший к нему обрывок старой газеты — пожелтевший, почти прозрачный. Это был кусок уголовной хроники, начала не хватало, но, по-видимому, дело происходило в Чехословакии. Какой-то человек пустился из родной деревни в дальние края попытать счастья. Через двадцать пять лет, разбогатев, с женой и ребенком он возвратился на родину. Его мать и сестра содержали маленькую деревенскую гостиницу. Он решил их удивить, оставил жену и ребенка где-то в другом месте, пришел к матери — и та его не узнала. Шутки ради он притворился, будто ему нужна комната. Мать и сестра увидели, что у него много денег. Они молотком убили его, ограбили, а труп бросили в реку. Наутро явилась его жена и, ничего не подозревая, открыла, кто был приезжий. Мать повесилась. Сестра бросилась в колодец. Я перечитал эту историю, наверно, тысячу раз. С одной стороны, она была неправдоподобна. С другой — вполне естественна. По-моему, этот человек в какой-то мере заслужил свою участь. Никогда не надо притворяться.

Однажды надзиратель сказал, что я сижу в тюрьме уже пять месяцев,— и я поверил, но понять не понял. Для меня в камере нескончаемо тянулся все один и тот же день, и забота у меня была все одна и та же. Когда надзиратель ушел, я погляделся, как в зеркало, в жестяной котелок. Мне показалось, мое отражение остается хмурым, даже когда я стараюсь ему улыбаться. Я повертел котелок и так, и эдак. Опять улыбнулся, но отражение оставалось строгим и печальным. Смеркалось, и это был час, о котором мне не хочется говорить, безымянный час, когда со всех этажей тюрьмы безрадостным шествием поднимаются глухие вечерние шумы и медленно замирают. Я подошел к оконцу и в последних сумеречных отсветах еще раз всмотрелся в свое отражение. Оно по-прежнему было серьезное, и что в этом удивительного, раз я и сам теперь был серьезен? Но тут, впервые за столько месяцев, я отчетливо услышал свой голос. Так вот что за голос уже много дней отдавался у меня в ушах: только тут я понял, что все время, сидя в одиночке, разговаривал сам с собой. И вспомнил, что говорила сиделка на похоронах мамы. Да, никакого выхода нет, и никто не может себе представить, что такое вечера в тюрьме.

Два жандарма ввели меня в каморку, там пахло темнотой.

Все они смотрели на меня, и я понял — это присяжные. Но я их не различал, они были какие-то одинаковые. Мне казалось, я вошел в трамвай, передо мною сидят в ряд пассажиры— безликие незнакомцы — и все уставились на меня и стараются подметить, над чем бы посмеяться. Я понимал, что это все глупости: во мне ищут не смешное, а преступное. Но разница не так уж велика — во всяком случае, такое у меня тогда было ощущение.
[…] ...знакомого репортера, тот как раз направлялся к нам. Это был человек уже немолодой, с приятным, хотя, пожалуй, чересчур подвижным лицом. Он сердечно пожал жандарму руку. Тут я заметил, что все эти люди раскланивались, перекликались, переговаривались, будто в клубе, где все свои и рады побыть в дружеском кругу. Так вот отчего у меня сперва было это странное ощущение, словно я тут лишний, непрошеный гость. Однако репортер с улыбкой обратился ко мне. Он надеется, сказал он, что для меня все кончится благополучно. Я сказал — спасибо, и он прибавил:
— Знаете, мы немножко раздули ваше дело. Для газет лето — мертвый сезон. Ничего не подвертывалось стоящего, только вот вы да отцеубийца.

Репортеры уже навострили перья. Лица у них были равнодушные и немного насмешливые. Впрочем, один, самый молодой, в сером фланелевом костюме с голубым галстуком, еще не брался за самопишущую ручку, которая лежала перед ним на столе, и только смотрел на меня. В лице его была какая-то неправильность, но я видел только глаза — очень светлые, они пристально изучали меня, однако их выражение я не мог уловить. Очень странно — мне показалось, будто это я сам себя разглядываю. [автопортрет К.?]

Итак, меня считали разумным. Но я не мог понять, почему же то, что в обыкновенном человеке считается достоинством, оборачивается сокрушительной уликой против обвиняемого.

... речь шла обо мне, а он всякий раз говорил «я».
- Адвокаты всегда так говорят.
Мне подумалось, что таким образом меня еще больше отстраняют от дела, сводят к нулю и некоторым образом подменяют.

При всем желании я не мог примириться с этой наглой очевидностью. Потому что был какой-то нелепый разрыв между приговором, который ее обусловил, и неотвратимым ее приближением с той минуты, когда приговор огласили. Его зачитали в восемь часов вечера, но могли зачитать и в пять, он мог быть другим, его вынесли люди, которые, как и все на свете, меняют белье, он провозглашен именем чего-то весьма расплывчатого — именем французского народа (а почему не китайского или немецкого?),— все это, казалось мне, делает подобное решение каким-то несерьезным. И, однако, я не мог не признать, что с той минуты, как оно было принято, его действие стало таким же ощутимым и несомненным, как стена, к которой я сейчас прижимался всем телом.

Впрочем, напрасно я об этом подумал. Потому что при одной мысли — вот я ранним утром окажусь за цепью охраны, вроде бы по другую сторону, буду просто зрителем, который придет, посмотрит, а потом его может выворачивать наизнанку,— при одной этой мысли к сердцу отравленной волной прилила радость.

Механизм на снимке поражал своей законченностью, словно блестящий, безукоризненно точный инструмент. Чего не знаешь, то всегда преувеличиваешь. А теперь, напротив, я убеждаюсь, что все очень просто: машина стоит на одной плоскости с идущим к ней человеком. К ней подходишь, как к знакомому на улице. В каком-то смысле это тоже досадно. Взойти на эшафот, подняться к небу — тут есть за что ухватиться воображению. А здесь все подавляет некая механика — убивают тихо и скромно, чуть пристыженно и очень аккуратно.

Так что же? Значит, я умру. Раньше, чем другие, разумеется. Но ведь всякий знает — жить не стоит труда. В сущности, я прекрасно понимал, что умереть в тридцать лет или в семьдесят — невелика разница, все равно другие мужчины и женщины останутся жить после тебя, и так будет еще тысячи лет. Ясно и понятно, чего проще. Теперь или через двадцать лет — все равно я умру. Сейчас при этом рассуждении меня смущало одно: как подумаю, что можно бы прожить еще двадцать лет, внутри все так и вскинется. Оставалось глушить это чувство, внушать себе, что те же мысли одолевали бы меня и через двадцать лет, когда я все равно очутился бы в таком же положении. Ведь ясно и понятно: смерти не миновать, а когда и как умрешь — что за важность. Значит (трудней всего было не упустить нить рассуждений, которая вела к этому «значит»),— значит, надо примириться с тем, что мою просьбу могут отвергнуть.

Впервые за много дней я подумал о Мари. Она уже давным-давно мне не писала. В тот вечер, поразмыслив, я сказал себе: может быть, ей надоело быть любовницей смертника. А могло случиться и другое — она заболела и умерла. Очень может быть. Откуда мне знать, что произошло,— ведь наши тела теперь врозь, а больше ничто нас не связывало и не напоминало друг о друге. Впрочем, если бы Мари умерла, я вспоминал бы о ней спокойно. Мертвая она бы меня ничуть не занимала. Это вполне естественно, и обо мне тоже, разумеется, забудут, как только я умру. Людям больше не будет до меня дела. Даже не могу сказать, чтобы это меня угнетало. В сущности, нет такой мысли, к которой человеку нельзя привыкнуть.

И голос тоже не дрогнул, когда он [священник] сказал:
— Неужели у вас нет никакой надежды? Неужели вы живете с мыслью, что умрете совершенно и ничего от вас не останется?
— Да,— ответил я.
Он опустил голову и опять сел. И сказал, что ему меня жаль. Ему кажется — такое невозможно вынести человеку. А я чувствовал одно: он начинает мне надоедать.

— Неужели вам так дорого все земное? — тихо спросил он. Я ничего не ответил.
Он довольно долго стоял отвернувшись. Меня это злило, он был мне в тягость. Я уже хотел сказать — пускай уйдет и оставит меня в покое, как вдруг он обернулся ко мне и закричал с жаром:
— Нет, я не могу вам поверить! Я убежден, вам тоже случалось желать иной жизни.
Я ответил, да, конечно, но это бессмысленно — все равно как если хочешь разбогатеть, или плавать быстрей всех, или чтобы у тебя рот стал красивый. Совершенно одно и то же — пустые мечты. Тут он меня перебил и спросил, а как я себе представляю ту, иную жизнь? И я закричал:
— Так, чтобы вспоминать вот эту жизнь, земную!

Ну и что? Как бы там ни было, а выходит — я всегда ждал вот этой минуты, этого рассвета, тут-то и подтвердится моя правота. Все — все равно, все не имеет значения, и я прекрасно знаю почему. И он тоже знает. На протяжении всей моей нелепой жизни, через еще не наступившие годы, из глубины будущего неслось мне навстречу сумрачное дуновение и равняло все на своем пути, и от этого все, что мне сулили и навязывали, становилось столь же призрачным, как те годы, что я прожил на самом деле. Что мне смерть других людей, любовь матери, что мне его бог, другие пути, которые можно бы предпочесть в жизни, другие судьбы, которые можно избрать,— ведь мне предназначена одна-единственная судьба, мне и еще миллиардам избранных, всем, кто, как и он, называют себя моими братьями. Понятно ли ему, понятно ли наконец? Все люди на свете — избранные. Других не существует. Рано или поздно всех осудят и приговорят. И его тоже. Не все ли равно, если обвиненного в убийстве казнят за то, что он не плакал на похоронах матери?

В первый раз за долгий-долгий срок я подумал о маме. Кажется, я понял, почему в конце жизни она нашла себе «жениха», почему затеяла эту игру, будто все начинается сначала. И там, вокруг дома призрения, где угасали человеческие жизни, там тоже вечер был как раздумчивое затишье. Перед самой смертью мама, должно быть, почувствовала себя освобожденной, готовой все пережить заново. Никто, никто не имел права ее оплакивать. Вот и я — я тоже готов все пережить заново. Как будто неистовый порыв гнева очистил меня от боли, избавил от надежды, и перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь навстречу тихому равнодушию мира. Он так на меня похож, он мне как брат, и от этого я чувствую — я был счастлив, я счастлив и сейчас. Чтобы все завершилось, чтобы не было мне так одиноко, остается только пожелать, чтобы в день моей казни собралось побольше зрителей — и пусть они встретят меня криками ненависти.

Monday, September 20, 2010

Кундера: музыка - насос для надувания души; homo sentimentalis & homo hystericus

Это была, впрочем, выдающаяся метода обольщения (жаль, что Мышкин так мало сумел извлечь из нее пользы!), ибо сказать какой-нибудь женщине: "Вы очень страдали" - это все равно что обратиться к ее душе, погладить ее, поднять ввысь. Любая женщина в такую минуту готова сказать нам: "Хотя телом моим ты еще не владеешь, но моя душа уже принадлежит тебе!"
Под взглядом Мышкина душа растет и растет, она похожа на огромный гриб высотой с пятиэтажный дом, она похожа на воздушный шар, который с экипажем воздухоплавателей вот-вот взмоет к небу. Это явление я называю гипертрофией души.

Лишь один музыкальный звук оказывает на нас приблизительно то же воздействие, что и взгляд Мышкина, обращенный к женщине. Музыка: насос для надувания души. Гипертрофированные души, превращенные в большие шары, возносятся под потолок концертного зала, натыкаясь друг на друга в невероятной давке.

*
Когда умер отец, Аньес пришлось составить программу похоронного обряда. Она хотела, чтобы похороны прошли без прощальных речей и сопровождались лишь звуками Адажио Десятой симфонии Малера, которую отец очень любил. Но это ужасно грустная музыка, и Аньес опасалась, что на похоронах не в силах будет удержаться от слез. Ей казалось невыносимым всхлипывать на глазах у всех, и потому она решила поставить пластинку с Адажио в проигрыватель и прослушать ее заранее. Один раз, второй, третий. Музыка напоминала ей отца, и она плакала. Но когда Адажио зазвучало в комнате в восьмой, в девятый раз, мощь музыки заметно ослабела: когда она поставила пластинку в тринадцатый раз, музыка тронула ее не больше, чем если бы она слушала парагвайский национальный гимн. Благодаря этому тренингу ей удалось на похоронах не плакать.
Чувство по сути своей рождается в нас вне нашей воли, часто вопреки нашей воле. Когда мы хотим чувствовать (решаем чувствовать, как решил Дон-Кихот любить Дульсинею), чувство уже не чувство, а имитация чувства, его демонстрация. То, что обычно называют истерией. Поэтому homo sentimentalis (то есть человек, который возвел чувство в достоинство) по существу то же самое, что и homo hystericus. Однако это вовсе не значит, что человек, имитирующий чувство, его не испытывает. Актер, исполняющий роль старого короля Лира, чувствует на сцене перед всеми зрителями истинную печаль покинутого, преданного человека, но эта грусть испаряется в ту секунду, когда спектакль кончается. И потому homo sentimentalis, восхищающий нас великими чувствами, тут же следом способен ошеломить нас непостижимым безразличием.

Если писатели девятнадцатого века охотно завершали романы свадьбой, то это не потому, что они хотели защитить историю любви от супружеской скуки. Нет, они хотели защитить ее от совокупления!
... Любовь Анны Карениной и Вронского кончилась с их первым сексуальным актом, а потом она уже стала не чем иным, как собственным распадом, и мы даже не знаем почему: то ли они так убого любили друг друга, то ли, напротив, любили друг друга так упоительно, что мощь наслаждения внушала им чувство вины. Но каким бы ни был наш ответ, мы всегда придем к одному и тому же заключению: другой великой любви, кроме докоитальной, не было и быть не могло.

"Бессмертие"

Sunday, September 19, 2010

Лидия Гинзбург: Тоска — неизлечимая душевная лихорадка...

1927

Я писала в одной из этих тетрадей о том, что для меня нравственное страдание необходимо определяется установкой на безнадежность, на непреходящесть переживания. Представить себе конец — значит покончить.
Но если твердо знать, что тоска пройдет, как твердо знаешь, что заживет порезанный палец... Раз это пройдет, то зачем ему быть? — не имеет смысла. Тогда появляется отношение к тоске такое же, как к зубной боли, к ревматизму. Неприятное ощущение... если не удается его уничтожить, надо его обойти, отвлечь внимание. Тогда человек, переживая тоску, в то же время ест, работает, переодевается, ходит за покупками, думает о посторонних предметах. Изредка, когда очень дергает, стискивает зубы.
Всё сводится к бессмысленной боли, типа нытья, которую нельзя считать физической потому только, что ее трудно локализовать. Даже и не очень трудно. В сущности, мы знаем, где живет тоска, — приблизительно под ложечкой.
Тоска — неизлечимая душевная лихорадка, ретроспективный взгляд на погибшее счастье, глухие поиски небывалых ценностей и целей... Или просто остановка. Прервалась жизненная инерция — непрерывное протекание вещей, скрывающее от человека ускользающую непостижимость существования. Он не тоскует больше ни над данным горем, ни над отнятой радостью. Тоскует от перемен: меняя квартиру, уезжая и возвращаясь, — в перерывах между двумя инерциями.

* * *
Всякие нравственные страдания, в отличие от физических, сопровождаются иллюзией бесконечности. Размеры несчастья не идут в счет: неудачный экзамен, задетое самолюбие, погибшая любовь — в тот момент, как человек их переживает, — в какой-то мере угрожают наложить отпечаток на всю его последующую жизнь. Отчетливо представить себе возможность прекращения нравственного страдания — это значит уничтожить его.
Люди выдерживают самые ужасные физические страдания — и кончают с собой из-за душевных происшествий, которые, в случае неудавшегося самоубийства, через год оказываются не заслуживающими внимания. Не фактическая нестерпимость, а безнадежность сокрушает человека.
Тысячелетнего опыта человечества и многолетнего опыта личности едва достает на то, чтобы еще и еще раз додумываться до вечных формул: всё проходит и время — лучший целитель. Утешать ими нельзя человека, потерявшего, скажем, ребенка или покинутого любимой женщиной: это даже рискованно, если этот человек вспыльчив. Формулы эти все еще плавают по поверхности человеческой практики: в момент страдания они кажутся человеку удивительно пошлыми, фальшивыми и применимыми к кому и к чему хотите, но не к нему. Тем же, кто утратил способность страдать или не нуждается в этой способности, они кажутся просто банальными.
Нравственное страдание, сопровождаемое сознанием его преходящести, — уже не страдание, а настроение. Напротив того, стоит нам ощутить физическую боль как не имеющую конца — и она перестает быть только физической болью. Мнительные люди привносят в физическое страдание элемент душевного переживания — они несчастны вдвойне.

Лидия Гинзбург,
Записи 1920—1930-х годов

Monday, September 13, 2010

Цвейг, «Врачевание и психика»

...мысли о том, что болезнь нападает на нас без всякого толку, что без всякой нашей вины, бесцельно и бессмысленно, тело охватывается жаром и раздирается, до последних своих глубин, раскаленными лезвиями боли, - этой чудовищной мысли о полной нелепости страданий, мысли, достаточной, чтобы ниспровергнуть всю этику мироздания, человечество еще никогда не решилось довести до конца. Болезнь всякий раз представляется ему кем-то ниспосланной, и тот непостижимый, кто ее посылает, должен, по мнению человечества, иметь все основания для того, чтобы вселить ее именно в это вот тленное тело. Кто-то должен иметь зло на человека, гневаться на него, его ненавидеть. Кто-то хочет его наказать за какую-то вину, за какой-то проступок, за нарушенную заповедь. И это может быть только тот, кто все может, тот самый, кто мечет молнии с неба, кто шлет на поля жар и стужу, кто возжигает звезды и туманит их, ОН, у кого вся власть, всемогущий: бог. От начала времен поэтому явление болезни связано с религиозным чувством.

Полные самодовольства, - ибо они уже не сжигали ведьм, признали добрую старую Библию незамысловатой детской сказкой и вырвали у господа бога молнию при помощи Франклинова громоотвода, - эти просветители (и их убогие немецкие подражатели) объявили нелепыми бреднями все, чего нельзя ухватить пинцетом и вывести из тройного правила, выметая, таким образом, вместе с суеверием и малейшее зернышко мистики из прозрачной как стекло (и как стекло ломкой) вселенной своего dictionnaire philosophique. То, чего нельзя было математически проанализировать, они, в бойком своем высокомерии, признали призрачным, а то, чего нельзя постигнуть органами чувств, не только ничтожным, но просто несуществующим.

...если вера - отец, то отчаяние, несомненно, мать чуда...

А что же именуем мы истинным творчеством, как не способность взглянуть на издревле установившееся так, как будто никогда не озаряло его сияние земного ока, высказать наново и в девственной форме то, что высказывалось уже тысячекратно, и притом так, словно бы никогда уста человеческие этого не произносили.

«Врачевание и психика»

Sunday, September 12, 2010

из старых тетрадей - Ницше / Friedrich Wilhelm Nietzsche (1844 – 1900)

Я поймал эту внезапную мысль попутно и наспех воспользовался ближайшими случайными словами, чтобы связать ее и не дать ей снова улететь. А теперь она умерла в этих резких словах и висит и болтается в них, - я же, глядя на неё, едва уже припоминаю, отчего я мог так радоваться, поймав эту птицу.

Писать хорошие письма. Кто не пишет книг, много мыслит и живет среди неудовлетворительного общества, тот обыкновенно умеет писать хорошие письма.

Родственники самоубийцы. Родственники самоубийцы ставят ему в вину, что он не сохранил жизни из внимания к их репутации.

Секрет друга. Мало найдется людей, которые, затрудняясь в материале для беседы, не выдали бы секретных дел своих друзей.

Друг. Сорадость, а не сострадание создает друга.

Железная необходимость. Железная необходимость есть вещь, относительно которой ход истории убеждает, что она не железна и не необходима.

Из опыта. Неразумие какого-либо дела не есть аргумент против его существования, а есть, наоборот, условие последнего.

Ценность профессии. Профессия рассеивает мысли; в этом ее величайшее благословение. Ибо она есть прикрытие, за которое позволительно отступить всякий раз, когда на человека нападают сомнения и заботы общего характера.

Полузнание. Кто плохо говорит на чужом языке, получает от этого больше радости, чем тот, кто говорит хорошо. Удовольствие принадлежит полузнающим.

Отсутствие друзей. Отсутствие друзей заставляет предполагать зависть или самомнение. Иной обязан своими друзьями лишь тому счастливому обстоятельству, что он не имел повода к зависти.

Исповедь. Человек забывает свою вину, когда исповедался в ней другому, но этот последний обыкновенно не забывает ее.

Плохая память. Преимущество плохой памяти состоит в том, что одними и теми же хорошими вещами можно несколько раз наслаждаться впервые.

Причинять себе боль. Беспощадность мысли есть часто признак беспокойного внутреннего настроения, которое жаждет оглушения.

Одинокий
Мне чужды и ведомый, и водитель.
Послушник? Нет! Но нет и – повелитель!
Не страшен тот, кто сам себе не страшен:
А страх и есть над судьбами властитель.
Я и себе не склонен быть – водитель!
Люблю я, словно зверь, искать укрытий,
Найти себе пустынную обитель,
Блуждать в себе мечтательно и сладко
И издали манить себя загадкой,
Чтоб был себе и сам я – соблазнитель.

Наставление
Ты ищешь славы? в добрый час!
Так знай же вместе,
Что предстоит тебе отказ
От чести!

Опасность в голосе. С чересчур громким голосом в глотке почти невозможно иметь тонкие мысли.

Критика животных. Боюсь, что животные рассматривают человека как равное им существо, которое опаснейшим для себя образом потеряло здравый животный ум, - как сумасбродное животное, как смеющееся животное, как плачущее животное, как злосчастнейшее животное.

Мысли и слова. Даже свои мысли нельзя вполне передать словами.

Больные лихорадкой видят лишь призраки вещей, а те, у кого нормальная температура, - лишь тени вещей; при этом те и другие нуждаются в одинаковых словах.

Домогание есть счастье; удовлетворение, переживаемое как счастье, есть лишь последний момент домогания. Счастье - быть сплошным желанием и вместо исполнения - все новым желанием.
[ср. Будда: «в основании всякого зла находится желание, а не вершине его – призрак. Желание овладевает человеком с его рождения, и гложет его сердце, как никогда не насыщающаяся гидра. И как в самом деле насытить это чудовище? ... Человек жаждет всего и достигает только пустых призраков.»]

Давать каждому свое - это значило бы: желать справедливости и достигать хаоса.

Величайшая тяжесть.
Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: ”Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и все в том же порядке и в той же последовательности, - также и этот паук и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются все снова и снова – и ты вместе с ними, песчинка из песка!” – Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: ”Ты – бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!” Овладей тобою эта мысль, она бы преобразила тебя и, возможно, стерла бы в порошок; вопрос, сопровождающий все и вся: ”хочешь ли ты этого еще раз, и еще бесчисленное количество раз?” – величайшей тяжестью лег бы на твои поступки! Или насколько хорошо должен был бы ты относиться к самому себе и к жизни, чтобы не жаждать больше ничего, кроме этого последнего вечного удостоверения и скрепления печатью?
[возникновение концепции «вечного возвращения», намеченное в этом афоризме, Ницше относит к августу 1881 года]

У какого ребенка нет оснований плакать из-за своих родителей?

Мысль о самоубийстве – сильное утешительное средство: с ней благополучно переживаются иные мрачные ночи.

Христианство дало Эроту выпить яду: он, положим, не умер от этого, но выродился в порок.

«Это не нравится мне». – «Почему?» – «Я не дорос до этого».
Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек?

Фридрих Ницше

Sunday, September 05, 2010

про актуальные для современной криминалистики проблемы (Esquire № 58 сентябрь 2010)

Оцифровка текста - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Что надежнее - отпечатки пальцев или отпечатки ушей, зачем нужна ферма трупов, почему нельзя доверять свидетелям на опознании, можно ли судить преступников-психопатов, и другие актуальные для современной криминалистики проблемы.


Функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ)

Ученые утверждают, что психопаты составляют примерно 1% всего мужского населения и около 25% всех заключенных-мужчин. Их поведение характеризуется импульсивностью, а преступления - жестокостью, хладнокровностью и полным отсутствием раскаяния. Согласно Кенту Килу, нейробиологу из Университета Нью-Мексико, мозг психопата зачастую обнаруживает характерные повреждения паралимбической системы - области головного мозга, отвечающей за память и регулирующей эмоции. За 16 лет Кил сделал более тысячи фМРТ заключенных. Исследования Кила могут быть представлены как аргумент в пользу того, что психопат просто не может контролировать инстинкты убийцы. «Диагноз психиатра всё равно остается неубедительным аргументом - ведь речь идет о поведении, - говорит Рубен Гур, директор Центра исследования головного мозга Университета Пенсильвании. - Другое дело - томография мозга. Если в вашей голове отсутствует определенная ткань, невозможно представить, что вы ее удалили, чтобы сбить с толку присяжных».

В 2009 году Кил участвовал в защите Брайана Дугана, признанного виновным в двух убийствах и отбывавшего пожизненный срок в тюрьме ДюПаж, около Чикаго. В 2002 году Дуган был обвинен в третьем преступлении – изнасилование и убийство 10-летней девочки, в 1983 году. Ему грозила смертная казнь. Критики Кила утверждают, что, хотя другие формы исследования мозга широко используются в суде, фМРТ - особый случай. Она показывает изменение тока крови внутри мозга, что принято связывать с изменением мозговой активности. Но большинство исследований в этой области обрывочны, они сравнивают мозговую активность групп, а не отдельных индивидов. Более того, томография, сделанная через 20 лет после убийства, не обязательно свидетельствует о состоянии мозга в момент преступления.

11 ноября 2009 года Брайан Дуган был признан виновным в третьем убийстве и приговорен к смерти.

Пятна крови

Род Энглерт проработал детективом более 45 лет. Сегодня его частное детективное бюро специализируется на реконструкции обстоятельств преступлений, совершенных при помощи огнестрельного оружия. На службе у Энглерта находится мобильная лаборатория, с помощью которой он расследует случаи по всей Америке. Особенную известность его бюро получило за виртуозный анализ пятен крови, траектории пуль и других баллистических показателей. На основе этой информации Энглерт способен полностью восстановить преступление и даже построить его компьютерную симуляцию.

Бактерии

В феврале 2010 года Ноа Фирер из Университета Колорадо опубликовал исследование, согласно которому идентифицировать преступников в будущем станет возможно не по отпечаткам пальцев, а по микроорганизмам, живущим на этих отпечатках. Как оказалось, всякий обыватель является носителем своего собственного набора бактерий и лишь 13% из них совпадают от человека к человеку. Кроме того, бактерии легко переносятся от человека к объекту и способны выживать на протяжении целых суток или даже недель.

Фирер и его коллеги исследовали 9 компьютерных мышей и сравнили бактерии, их населявшие, с данными о микроорганизмах на руках 270 человек. Во всех девяти случаях ученым удалось точно установить соответствие мышей и их владельцев. По словам Фирера, в будущем это могло бы облегчить криминалистам идентификацию преступников.

Тем не менее Дэвид Форан, глава судебной лаборатории Мичиганского государственного университета, сомневается, что на данном этапе можно говорить о применении метода Фирера в криминалистике. «В своей статье Фирер использует слово «совпадение» совсем не так, как оно используется в криминалистике, - говорит он. - Совпадение в криминалистике означает, что между двумя образцами нет совершенно никаких несоответствий. Это сильно отличается от ситуации, когда биолог говорит, что заданная популяция бактерий больше похожа на популяцию человека В, чем человека А. Исследования Фирера представляют для нас определенный интерес, но судебная экспертиза требует крайне высокой степени достоверности, которой бактериологический метод, возможно, просто никогда не достигнет».

Отпечатки пальцев

Вскоре после мадридских терактов 11 марта 2004 года следователи, прочесывавшие территорию вокруг железнодорожных путей, натолкнулись на связку неиспользованных детонаторов в пластиковом пакете, на котором удалось найти отпечаток пальца. Уже 6 мая ФБР арестовало орегонского юриста Брэндона Мэйфилда на основании совпадения отпечатков. Но две недели спустя они были вынуждены его отпустить: испанская полиция арестовала алжирца, чьи отпечатки гораздо лучше соответствовали образцу.

За исключением ДНК-анализа, отпечатки пальцев, возможно, самый надежный способ идентификации (даже у близнецов они разные), однако система, позволяющая установить соответствие между двумя образцами, остается несовершенной. Проблема не столько в ошибках отдельных криминалистов, сколько в стандартной процедуре сличения - АСО-П. На первой ступени анализа криминалист смотрит на крупные узоры, которые разделяют на три типа: «петля», «дуга», «спираль». Затем наступает очередь второй ступени, на которой исследуются бифуркации и окончания гребешков, форма которых сильно отличается от одного человека к другому. Наконец, в случае необходимости, криминалист может исследовать форму бороздок и расположение пор. На стадии сравнения подходящих кандидатов выбирает компьютер. И уже после этого криминалист вручную сравнивает отпечатки и дает один из трех вариантов заключения: «идентификация», «исключение» или «без ответа».

«Система сделана так, чтобы давать ложно отрицательные заключения», - говорит Дженнифер Мнукин, исследователь права из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Процедура, исключающая кандидатуру при единственном несоответствии, но требующая большого числа совпадений для установления идентификации, скорее упустит преступника, чем осудит невиновного. Но на практике все происходит иначе.

Иногда отпечаток на месте преступления настолько нечеток, что может подойти многим людям. В исследовании, опубликованном Итэлем Дрором в 2006 году, 4 из 5 экспертов изменили изначальное заключение, когда отпечатки, ранее определенные ими как идентичные, были поданы им в новом контексте. Криминалисты редко узнают, правильно ли они определили совпадение, так что многолетний опыт не обязательно влечет повышение квалификации. Но свидетельства, основанные на отпечатках пальцев, до сих пор представляют в суде как неопровержимые доказательства.

Отпечатки ушей

Одним из прорывов западной криминалистики в последнее десятилетие стало использование отпечатков ушей для идентификации преступников. Чаще всего речь идет о так называемых домушниках, прослушивающих окна и двери дома, который они собираются ограбить. Так, в 1998 году англичанин Марк Даллахер был обвинен в убийстве девяносточетырехлетней Дороти Вуд на основании отпечатка уха, оставленного грабителем на окне ее дома.

В начале 2000-х английские ученые из Центра научной поддержки расследования преступлений в графстве Дарем собрали более 1200 отпечатков ушей для проведения углубленного расследования. В 2002 году Евросоюз начал финансирование проекта FearlD (Forensic Ear Identification), проработавшего до мая 2005 года. Целью проекта была разработка программного обеспечения, способного высчитывать математическую вероятность того, что конкретный отпечаток был оставлен конкретным ухом.

В 2002 году дело Даллахера было послано на доследование, и в 2004 году он был освобожден после того, как ученые проанализировали образцы ДНК, оставленные его ухом. В этот момент стало ясно, что, хотя FearlD достиг определенных результатов, работа по улучшению программного обеспечения должна быть продолжена. Сегодня эксперты отмечают перспективность этого метода, но полагают, что вероятность совпадения может приблизиться к 100% только в случае, если ухо имеет ярко выраженные особенности.
В остальных случаях отпечатки ушей могут служить лишь вспомогательными уликами.

Опознание

В 1981 году 22-летний Джерри Миллер был осужден на 45 лет тюремного заключения по обвинению в изнасиловании, когда жертва и два свидетеля указали на него при опознании. В 2007 году ДНК-анализ показал, что Миллер не мог быть преступником, и он стал двухсотым заключенным, освобожденным в США благодаря генетической экспертизе. В более чем 150 из этих случаев приговор был основан на стандартной процедуре опознания, когда подозреваемого ставят в один ряд со случайными людьми и просят свидетеля или жертву указать на преступника. В середине 1990-х, когда вера в эту процедуру была подорвана, американский министр юстиции Джанет Рино пригласила группу экспертов для участия в ее усовершенствовании. Первое, что бросилось им в глаза: следователь, ведущий дело, одновременно является человеком, организующим процедуру опознания. С научной точки зрения это серьезная ошибка. Даже клинические испытания могут быть сорваны, если медсестра, вводящая инъекцию, знает, находится ли в шприце лекарство или плацебо. Следователь неизбежно подталкивает свидетеля к «правильному» ответу. Неудивительно, что главной рекомендацией экспертов стало проведение «слепых» процедур опознания, где ни организатор, ни свидетель не знают, кто является подозреваемым. Кроме того, эксперты посоветовали говорить свидетелям, что настоящего преступника может не быть среди опознаваемых, и представлять опознаваемых не одновременно, а поочередно, при том что решение по каждому человеку должно быть принято непосредственно после его просмотра, а не в конце всей процедуры. Свидетель должен мысленно сравнивать опознаваемого с преступником, а не с другими опознаваемыми.

Несмотря на внешнюю убедительность, в 2003 году заключения экспертов были поставлены под сомнение. Шери Мекленбург, юрист из Иллинойса, провела с командой психологов исследование 700 процедур опознания, часть из которых были обыкновенными, а часть - слепыми. Ее команда пришла к выводу, что в реальности поочередное, слепое опознание дает более высокий процент ошибки. Но и само исследование Мекленбург подверглось жесточайшей критике со стороны психологов, указавших на методологические недочеты. Так, Даниэль Шактер из Гарварда и нобелевский лауреат Даниэль Канеман высказались за проведение дополнительных экспериментов, посчитав, что в исследовании Мекленбург «зрячее», одновременное опознание могло дать лучший результат именно потому, что методологически оно менее совершенно и приносит результат только благодаря подсказкам следователей.

Ферма трупов

При обнаружении мертвого тела одна из важнейших задач криминалиста - точно определить время смерти. Исследованиями в этом направлении занимаются специализированные научные центры, где изучают процессы декомпозиции человеческих тел. Самый известный из них - Антропологический исследовательский центр Университета Теннесси в Ноксвилле. Именно здесь в 1981 году открылась первая ферма трупов, где под открытым воздухом изучают разложение тел в разных метеорологических и биохимических обстоятельствах. Ноксвилльская ферма - это огороженный лесной массив размером в несколько футбольных полей. На его территории разлагаются трупы, за которыми ведется ежедневное наблюдение. Трупы намеренно содержатся в разных условиях - на поверхности и под землей, на солнце и в тени, в автомобилях, пластиковых мешках, мини-бассейнах, под воздействием насекомых - чтобы криминалист умел установить время смерти вне зависимости от обстоятельств преступления.

Подобные исследования стали возможным только благодаря тому, что антропологический факультет Университета Теннесси открыл программу принятия трупов в качестве пожертвования. Ежегодно ферма трупов перерабатывает около 120 новых тел, полученных непосредственно от правообладателей, их родственников или местного морга, где ежегодно остаются невостребованными несколько тел. Более того, на сегодняшний день около 1 300 людей сделали предварительное пожертвование, то есть пообещали университету не только предоставить свое тело после смерти, но и организовать его доставку, если смерть наступит в месте, удаленном от фермы более чем на 200 миль.

Saturday, September 04, 2010

о вреде государственного финансирования науки (Esquire № 58 сентябрь 2010)

Оцифровка текста - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Российское правительство собирается инвестировать в проект «Сколково» 110 миллиардов рублей. Проректор Букингемского университета Теренс Кили считает, что это ровно на 110 миллиардов рублей больше, чем следовало бы.

ВЫ СЧИТАЕТЕ, ЧТО НЕТ НИКАКИХ ОСНОВАНИЙ ПОЛАГАТЬ, ЧТО ГОСУДАРСТВЕННОЕ ФИНАНСИРОВАНИЕ НАУКИ ПРИВОДИТ К ЭКОНОМИЧЕСКОМУ РОСТУ. ПОЧЕМУ?

Дело в том, что исторических свидетельств того, что государственное финансирование науки приносит хотя бы какую-то экономическую пользу, попросту не существует. Если взглянуть на страны, лидировавшие в последние 200 лет - Великобритания и США, - то окажется, что каждая из них становилась богатейшей страной на душу населения (и по абсолютным показателям) в отсутствие всяких вложений в науку. Каждая из них попросту практиковала laissez-faire и собирала налогов менее чем на 10% ВВП. Интересно при этом посмотреть на страны, пытавшиеся догнать двух лидеров. Некоторые из них - такие, как Франция или Германия, делали гигантские вложения в науку. Другие, как Швейцария или Япония, по культурным или историческим причинам отказывались от финансирования этой области. И оказывается, что невозможно утверждать, что Франция или Германия преуспели в научном или экономическом плане значительно лучше конкурентов. В то же время очевидно, что, например, бывший Советский Союз или Индия, которая до последнего времени инвестировала в науку огромные деньги, все больше отставали не только в научном плане, но и в экономическом.

ПОЧЕМУ ЖЕ ТОГДА ГОСУДАРСТВА ПРОДОЛЖАЛИ И ПРОДОЛЖАЮТ ВКЛАДЫВАТЬСЯ В НАУКУ?

Мне кажется, что в корне этого заблуждения лежит так называемая линейная модель экономического роста, предложенная когда-то Фрэнсисом Бэконом. Бэкон утверждал, что науку должно финансировать государство, потому что, во-первых, именно из фундаментальной науки вырастают новые технологии, а во-вторых, именно новые технологии обеспечивают экономический рост. То есть эту линейную модель можно представить следующим образом:

Однако в 1776 году в «Богатстве народов» Адам Смит опроверг эту модель. Он утверждал, что именно академическая наука «вытекает» из прикладной или «промышленной» науки, а не наоборот. И действительно, исторические свидетельства подтверждают правоту Смита. Например, все научные открытия, ставшие залогом промышленной революции Великобритании, такие, как механический ткацкий станок или паровой двигатель, практически ничем не были обязаны фундаментальной науке. Все они были изобретены инженерами, работавшими под давлением рыночных механизмов.

С ДАННЫМ ПОСТУЛАТОМ МОЖНО СОГЛАСИТЬСЯ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ТЕХНОЛОГИЯМ, НО НЕУЖЕЛИ ГОСУДАРСТВО НЕ ДОЛЖНО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ФИНАНСИРОВАТЬ ФУНДАМЕНТАЛЬНУЮ НАУКУ?

Конечно, это в каком-то смысле самый сильный аргумент сторонников государственного финансирования: если государство не будет финансировать фундаментальную, чистую науку, то кто еще возьмется за это? Дополнительный вес этому вопросу придают два аргумента. Во-первых, фундаментальная наука - это культурная ценность, как опера или балет. А во-вторых, она лежит в основе науки прикладной, которая, собственно, и обеспечивает экономический рост. Но если, опять же, посмотреть на лидировавшие в последние 200 лет страны - США или Великобританию, - то оказывается, что фундаментальная наука финансировалась там за счет частного сектора. Даже сегодня около 7% вложений промышленных компаний идет на фундаментальную науку, при том что речь идет о компаниях, ориентированных на прибыль. Большим компаниям ученые необходимы для того, чтобы читать научные журналы, участвовать в конференциях и импортировать идеи других ученых. Никто не делает это лучше самих ученых. Но если не давать им заниматься фундаментальной наукой, они быстро теряют эти навыки. Так что в любом случае опыт показывает, что в условиях свободного рынка компании или филантропы делают огромные вложения в чистую науку. Классический пример последних это, конечно, Билл Гейтс, чей фонд сегодня тратит миллиарды долларов на исследования, в том числе связанные с так называемыми orphan diseases, то есть с заболеваниями, на лекарства от которых отсутствует экономический спрос. Но то же самое можно сказать об английском Wellcome Trust или французском Institut Pasteur - все это частные фонды, которые делают для чистой науки больше, чем некоторые обеспеченные государства.

РОССИЙСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО СОБИРАЕТСЯ ИНВЕСТИР0ВАТЬ ОКОЛО 110 МИЛЛИАРДОВ ДОЛЛАРОВ В СВОЙ НОВЫЙ ПРОЕКТ, ИННОГРАД «СКОЛКОВО», ПРИЗВАННЫЙ ИМИТИРОВАТЬ КАЛИФОРНИЙСКУЮ КРЕМНИЕВУЮ ДОЛИНУ. НАСКОЛЬКО, ПО-ВАШЕМУ, ХОРОШЕЙ ОКАЖЕТСЯ ЭТА ИНВЕСТИЦИОННАЯ ИНИЦИАТИВА?

Я думаю, это будут очень, очень плохие инвестиции. Кремниевая долина - типичный продукт рыночных механизмов. Она была создана молодыми предпринимателями, работавшими в гаражах, у себя дома или в небольших компаниях, спонсировавшихся венчурными капиталистами. Конечно, сама долина разрослась вокруг таких университетов, как Стэнфорд или Беркли силами исследователей, имевших к ним прямое отношение. И можно было бы утверждать, что правительство, поддерживая исследования в университетах (а Беркли - полностью государственный университет), способствовало созданию Кремниевой долины. Но сама долина была в действительности продуктом рынка.

Так что если в России хотят воссоздать Кремниевую долину, то можно начать с поддержки энергичных университетов, из которых выходят энергичные ученые и энергичная наука. Но после этого позвольте рынку управлять ситуацией. На самом деле лично я даже не думаю, что стоит вкладываться в университеты. Но если уж вы задумали копировать Кремниевую долину, то копируйте - долину создал рынок. В противном случае проект «Сколково» будет обречен с самого начала, потому что в его основе лежит ложная модель.

ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ РОССИИ? ДОЛЖНА ЛИ ОНА ДО ПОРЫ ДО ВРЕМЕНИ СМИРЕННО КОПИРОВАТЬ ЧУЖИЕ ТЕХНОЛОГИИ И РАЗРАБОТКИ, КАК ЭТО ДЕЛАЛА ЯПОНИЯ СО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА?

Думаю, что да. Вы говорите «смиренно», но, конечно, здесь не должен стоять вопрос о гордости или уничижении. Если вы небогаты и хотите обогатиться, то самый верный способ - это пользоваться чужими технологиями, то есть копировать технологии более богатых стран. Только богатые страны должны вкладываться в исследования, потому что они в авангарде науки. Бедные же могут на этом сэкономить. Если взять крайний пример, Африку, то простые инвестиции в дороги, водопровод и телекоммуникации приносят здесь огромный скачок в благосостоянии. В то же время инвестиции в микробиологию или квантовую физику просто не принесут никакой пользы. Конечно, Россия - это не Африка, но данный пример иллюстрирует общий принцип: инвестиции нужны только тогда, когда они действительно необходимы. А когда ты и так отстаешь, тратить деньги на самостоятельные исследования просто глупо.

БЫЛИ ЛИ В ИСТОРИИ НАУКИ ПРИМЕРЫ, КОГДА ГОСУДАРСТВО ШЛО ПО ЭТОМУ НЕ САМОМУ ВЫГОДНОМУ ПУТИ?

Таких примеров уйма. Один из них, безусловно, Советский Союз. Но есть еще Китай или Индия, которые вкладывали в науку огромные деньги, что на протяжении долгого времени не давало никакого результата. Индия долго была крайне бедной страной со значительными инвестициями в науку. В 1989 году наметился экономический рост. Почему? Потому что индийское правительство либерализовало экономику. То же самое произошло в Китае. В 1976 году компартия освободила рынок и позволила ему самостоятельно расти. Сегодня экономический рост Китая ни у кого не вызывает сомнения. Примеров же того, как страна начинает неожиданно расти благодаря государственным инвестициям в науку, попросту не существует.

ВО ВРЕМЯ ОДНОЙ ИЗ ВАШИХ МОСКОВСКИХ ЛЕКЦИЙ ВЫ ПРИЗНАЛИ, ЧТО ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНВЕСТИЦИИ В НАУЧНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МОГУТ БЫТЬ ОПРАВДАНЫ В СЛУЧАЕ, КОГДА НА ПРОДУКТ, НАПРИМЕР, ЛЕКАРСТВО ОТ МАЛЯРИИ, СУЩЕСТВУЕТ НРАВСТВЕННЫЙ СПРОС, ХОТЯ И ОТСУТСТВУЕТ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ. НО ВЫ ЗАМЕТИЛИ, ЧТО ЗДОРОВЫЙ РЫНОК СПОСОБЕН РЕШИТЬ ЭТИ ПРОБЛЕМЫ ЧЕРЕЗ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ МЕХАНИЗМЫ, ТАКИЕ, КАК ФОНД БИЛЛА ГЕЙТСА. КАК БЫ ВЫ ОЦЕНИЛИ ЗДОРОВЬЕ РОССИЙСКОГО РЫНКА И ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ЕГО ПОПРАВИТЬ?

Очевидно, что российские миллиардеры тратят свои деньги очень, очень плохо. Но, насколько я понимаю, проблема в данном случае состоит именно в том, что они не создали свое состояние, а украли его, воспользовавшись некомпетентностью ельцинского режима, позволившего небольшой группе людей, манипулируя недоразвитым рынком, буквально завладеть огромной частью России. Исходя из американского или немецкого опыта, мне кажется было ошибкой снимать барьеры на внешнюю торговлю так быстро. Следовало бы оградить рынок от наплыва дешевого импорта и позволить различным отраслям промышленности до поры до времени развиваться в условиях свободной конкуренции друг с другом. Олигархи же просто воспользовались ошибками государства, и я, в общем, полностью поддерживаю Путина в его желании ограничить их власть и создать условия для создания, а не кражи благосостояния. В то же время самого по себе этого недостаточно. Я не хочу сказать ничего, за что Путин отправит меня в тюрьму, но, насколько я понимаю, он сам невероятно богатый человек. Очевидно, что у него не было времени на создание промышленных проектов, способных принести такие деньги. А значит, он мог стать богатым (если он им стал) только тем же путем, что и олигархи. И, конечно, в таких условиях невозможно рассчитывать на развитие культуры ответственности, филантропии или даже просто на экономический рост.

ЧТО БЫ ВЫ СДЕЛАЛИ, ЧТОБЫ НЕМНОГО ОЗДОРОВИТЬ НАШ РЫНОК И СТИМУЛИРОВАТЬ ОЛИГАРХОВ ВКЛАДЫВАТЬСЯ В ПРОЕКТЫ, ПОДОБНЫЕ ФОНДУ БИЛЛА ГЕЙТСА?

Я не эксперт в российской политике, и мне сложно ответить на ваш вопрос. Но мне кажется, нынешнее поколение олигархов уже никогда не будет склонно к филантропии. Поэтому я бы просто обложил их налогами. Думаю, что даже обычной прогрессивной шкалы было бы для этого недостаточно. Я бы ввел то, что в Великобритании называется налог на случайную прибыль (Windfall tax). Он собирается лишь однажды, но зато по-крупному. А тем временем я бы развивал рынок, где люди были бы вынуждены создавать состояние, а не выкрадывать его.

КАК БУДЕТ РАЗВИВАТЬСЯ СИТУАЦИЯ, ЕСЛИ ЛИБЕРАЛЬНЫЕ РЫНОЧНЫЕ РЕФОРМЫ В РОССИИ ПРОВЕДЕНЫ НЕ БУДУТ?

Свободный рынок - недостаточное условие для экономического роста. Нужно обеспечить права собственности, верховенство закона, низкий уровень коррупции. Если у вас коррумпированы и полиция, и суды, и инструменты государственного регулирования, вы навсегда останетесь бедной страной. Научные технологии - это продукт культуры честности в рамках свободного рынка. И если Россия настроена на рост и модернизацию, есть только один способ этого достичь. В конце концов, существует достаточно примеров стран, которые стали богатыми или у которых это не получилось, чтобы начать понимать, что у всего этого существуют общие закономерности.

Friday, September 03, 2010

эссе Марка Твена об интервью/ Mark Twain on interview (Esquire № 58 сентябрь 2010)

В честь начала продаж книги «Правила жизни. 100 лучших интервью из журнала Esquire» редакция решила опубликовать недавно обнаруженное эссе Марка Твена, в котором автор обрушивает проклятья на все интервью и всех интервьюеров мира.

Никто не любит, чтобы его интервьюировали, однако никто и не отказывается, потому что интервьюеры вежливы и мягки в обращении, даже когда приходят, чтобы разрушать. Я вовсе не хочу сказать, что они приходят разрушать осознанно либо что они понимают впоследствии, что произвели разрушения; нет, на мой взгляд, дело с ними обстоит примерно так же, как с циклоном, который приближается к изнемогающей от жары деревне с благородной целью принести прохладу, а потом решительно не понимает, что принес этой деревне все, что угодно, но не облегчение. Интервьюер рассеивает тебя по всей Вселенной, при этом не представляя себе, что ты можешь расценить это как вред.

Люди, возлагающие вину на циклон, не сознают, что твердые тела не соответствуют представлению циклона о симметрии. Те, кто высказывает претензии к интервьюеру, не понимают, что он, по сути, не что иное, как циклон, хотя, как все мы, имеет вид подобия божия, не понимают, что он, даже если распылит твои останки по какому-нибудь континенту, не осознает причиненного вреда, а лишь решит, что сделал тебе приятное; поэтому о нем надлежит судить по намерениям, а не по деяниям.

Сама идея интервью не кажется мне удачной. Пожалуй, это худший из способов добраться до того, что скрыто в человеке. Прежде всего, встреча с интервьюером не воодушевляет тебя, а напротив, обескураживает, потому что ты его боишься. Ты знаешь по опыту, что этой напасти не избежать. Каким бы образом он ни строил интервью, тебе с первого взгляда понятно, что это следовало бы делать иначе: не потому, что иначе было бы лучше, но хотя бы просто не так, а любое изменение должно было бы и могло бы пойти интервью на пользу, на самом же деле ты в глубине души сознаешь, что ничего этого не могло быть. Возможно, я не очень ясно выразился, но это как раз означает, что я выразился достаточно ясно, потому что здесь нельзя сделать ничего другого, кроме как выразиться неясно, ведь я пытаюсь передать, что в таком случае чувствуешь - чувствуешь, а не думаешь, потому что это не умственная деятельность, а просто хождение вокруг да около, когда ничего не соображаешь.

Вопреки всему тебе хочется, чтобы ты этого не делал, хотя на самом деле ты не знаешь, чего именно, и более того, тебе все равно: ты просто хочешь, чтобы этого - о чем бы ни шла речь - не было; чего не было, не столь важно и не имеет отношения к делу. Понимаете, что я имею в виду?

Вы тоже это чувствовали? Ну да, только это и можно чувствовать, увидев свое интервью напечатанным.
Да, ты боишься интервьюера, да, это не воодушевляет. Ты замыкаешься в своей скорлупе, держишься настороже, пытаешься стать бесцветным, изворачиваешься, говоря как бы по делу и не сказав, по сути, ничего; а когда видишь интервью напечатанным, то тебе просто дурно становится от того, насколько ты в этом преуспел. Все время при каждом новом вопросе ты бдительно следил, к чему клонит интервьюер, и старался перехитрить его. Особенно после того, как поймал его на том, что он обманом пытается выжать из тебя нечто юмористическое. На самом деле, он постоянно пытается это сделать. Причем настолько откровенно, прямолинейно и беззастенчиво, что уже самое первое его усилие этот источник перекрывает, а следующее намертво затыкает. Не думаю, что за все то время, что существует это жуткое ремесло интервьюера, кто-нибудь сказал ему хоть что-то действительно смешное. Но у него в тексте непременно должно быть нечто «характерное», поэтому он сам придумывает остроты и, когда пишет, пересыпает ими интервью. Остроты эти всегда нелепы, зачастую многословны и, по большей части, написаны на каком-то несуществующем и невозможном жаргоне. Такой прием сгубил многих юмористов. Но вряд ли следует ставить это в заслугу интервьюеру, ведь такого замысла у него не было.

Существует множество оснований считать интервью ошибкой. Вот одно из них: интервьюеру не приходит в голову, что, перебрав с помощью своих вопросов множество краников и отыскав, наконец, тот, откуда свободно и занимательно льется рассказ, стоило бы ограничиться этим и извлечь из него самое лучшее, отбросив добытый раньше осадок. Но он до этого не додумывается. Разумеется, он перекрывает этот поток вопросом о чем-то совершенно другом, и сразу же его небольшой шанс получить нечто стоящее пропадает, и пропадает навсегда. Лучше было бы остановиться на том, о чем человеку интересно рассказывать, но внушить это интервьюеру невозможно. Он не понимает, когда ты выплавляешь металл, а когда убираешь шлак, не отличает дукатов от грязи, ему это безразлично, он записывает все, что ты ни скажешь; затем сам замечает, что все записанное слова доброго не стоит, видит, насколько все это незрело, и пробует исправить, вставляя что-то, по его мнению, зрелое, а на самом деле подгнившее. При этом намерения у него самые добрые, совсем как у циклона.

А то, как он перебивает, как заставляет перескакивать с одной темы на другую, несомненно, приводит к самым тяжелым последствиям: ты не можешь высказаться ни по одной теме в полном объеме. Как правило, тебе удается наговорить достаточно, чтобы навредить себе, но объяснить или оправдать свою точку зрения ты не успеваешь.

Esquire № 58 сентябрь 2010
Оцифровка текста - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Thursday, September 02, 2010

Esquire № 58 сентябрь 2010: Russian Justice Initiative

Оцифровка текста - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Авторы: Мари Басташевски, датский фотограф, обладатель ученой степени в области политологии и истории искусств. В течение двух лет проводила на Северном Кавказе журналистское расследование, опрашивая родственников бесследно исчезнувших людей и фотографируя интерьеры их опустевших комнат. 15 июля 2009 года правозащитница Наталья Эстемирова, помогавшая Басташевски в организации съемок, была похищена в Грозном и вечером того же дня обнаружена убитой. 29 июня 2010 года Мари, намереваясь снять для своего проекта грозненскую квартиру Эстемировой, обратилась в посольство РФ в Копенгагене за журналистской визой и на момент сдачи номера визы не получила. Как сообщил старший советник МИД РФ Александр Южанин, Мари Басташевски входит в список лиц, которым запрещен въезд в Россию.
Esquire печатает ее фотографии из серии «Статья 126. Похищения на Кавказе».

**
Румер Лемэтр РАССКАЗЫВАЕТ ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИЯХ ЛЮДЕЙ, ЗА КОТОРЫМИ СТОЯТ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЧИНОВНИКИ, О ПРЕСТУПНИКАХ, КОТОРЫМ ПУТИН ВРУЧАЕТ ОРДЕНА ГЕРОЕВ РОССИИ, И О СТРАСБУРГСКОМ СУДЕ, В КОТОРОМ ЖИТЕЛИ КАВКАЗА НЕИЗМЕННО ВЫИГРЫВАЮТ ДЕЛА ПРОТИВ РОССИИ

В качестве иллюстрации использованы снимки фотографа Мари Басташевски, на которых запечатлены комнаты бесследно пропавших на Кавказе людей.


«Правовая инициатива по России» - это голландская неправительственная организация с офисом в Москве и в Назрани. Существует она с 2001 года и оказывает юридическую помощь жертвам грубых правонарушений на Северном Кавказе, в основном когда правонарушения совершены агентами государства во время так называемой борьбы против терроризма. Сначала мы работали по Чечне, потом начали по Ингушетии, с 2005-го - по Кабардино-Балкарии, потом появились дела из Дагестана и несколько дел из других республик. Мы не берем денег с заявителей и живем за счет грантов и донорских пожертвований.

Наши клиенты - в основном, жертвы пыток и люди, чьи родственники пропали без вести после того, как были задержаны агентами государства или были убиты, причем не только во время боевых действий 1999-2002 годов. Внесудебные казни на Кавказе есть до сегодняшнего дня. Мы помогаем жертвам и их родственникам обратиться сначала в местные органы, чтобы потребовать от них раскрытия преступлений и наказания виновных, но, к сожалению, на сегодняшний день Россия не готова расследовать эти преступления, а потому мы обращаемся в Европейский суд по правам человека в Страсбурге (ЕСПЧ). Мы подали из Северного Кавказа порядка 200 жалоб и на сегодняшний день выиграли 90 дел. 90 дел из 90 рассмотренных.

Но если говорить о статистике, то не только наша организация занимается такими делами: есть Международный центр содействия Карины Москаленко, есть правозащитный центр «Мемориал». Так вот, если взять жалобы по так называемым чеченским делам (хотя теперь есть небольшой процент и из других республик), то на 1 июля 2010 года ЕСГТЧ вынес 146 постановлений. Не все они уже вступили в законную силу, но почти нет сомнений, что в них ничего не изменится. Из этих 146 дел по 145 суд нашел со стороны России нарушения по хотя бы одной статье Европейской конвенции по правам человека, чаще всего самого фундаментального права - права на жизнь. То есть Россия проиграла все дела, кроме одного. Но в этом одном деле, которое Россия вроде как выиграла, уже после того, как заявитель обратился в Страсбург, правоохранительные органы в Чечне нашли и приговорили к заключению убийцу российского солдата. А потому ЕСПЧ по этой жалобе не принял решение по существу - ведь заявитель уже получил справедливое решение внутри России, а в Страсбург можно обратиться только в том случае, если суды и правоохранительные органы страны нарушают права граждан и нет возможности добиться справедливости.


Если говорить о нашей обычной работе на Северном Кавказе, то люди - чаще всего родственники жертвы - обращаются к нам довольно поздно, через несколько лет после того, как имело место правонарушение. Во-первых, обычно до момента обращения они просто не знают о нашей организации. Во-вторых - и это я слышу от людей довольно часто, - они боятся обращаться куда бы то ни было, ведь большая часть людей, против которых направлены их жалобы, находятся у власти. И это беспокойство надо принимать всерьез, потому что в 2002-2003 годах были случаи, когда заявитель, который обратился или только собрался обратиться в ЕСПЧ, сам исчезал или был убит. Есть одно дело, где семья заявительницы и сама заявительница были убиты, скорее всего, теми же военными, на которых они собирались подавать жалобу. В первый раз ее избили, обращались с ней просто нечеловечески, во второй раз - убили ее саму и всю семью.

Еще одна причина того, что с момента правонарушения до подачи жалобы проходит много времени, заключается в том, что люди надеются, что добьются хотя бы чего-нибудь внутри России. Правоохранительные органы дают им формальные отписки: возбудили уголовное дело, приостановили, возобновили - и так продолжается вечно. В принципе, по всем «чеченским» делам, по которым Европейский суд по правам человека вынес постановления, Россия говорит: уголовное расследование еще не закончено, а значит, заявитель преждевременно обратился в Страсбург. ЕСПЧ, конечно, рассматривает обстоятельства каждого дела отдельно, но не было еще ни одного случая, когда суд сказал бы, что люди должны были еще подождать. Если три-пять лет ничего не происходит - даже уголовное дело два года не возбуждается, - ЕСПЧ считает, что проходить все внутренние инстанции неэффективно и бесполезно.

Но если заявитель никуда не обращался внутри страны, то его заявление не будет принято в Страсбурге. Даже если это самое страшное правонарушение, надо, чтобы власти знали о нем. При этом внутри России, конечно, далеко не всегда люди делают официальные обращения и заявления. Решения ЕСПЧ касаются порядка 300 человек убитых или исчезнувших. Если сравнить это со статистикой правозащитных организаций о том, сколько людей были убиты или исчезли (есть оценка, что исчезнувших в Чечне с 1999 года - от трех до пяти тысяч человек), то становится понятно, что большинство людей просто боятся куда-либо обращаться. Есть много примеров, когда люди делают это только неофициально, и мы не можем им помочь, так как не можем доказать суду, что правоохранительные органы знали о преступлении.

В большинстве обращений по поводу исчезновения людей, которые доходят до Страсбурга, речь идет о делах, в которых все признаки (военная техника, форма, показания свидетелей) указывают на то, что действия совершены военными. Но пока не обнаружен труп, люди все же надеются, что родственники найдутся, их отпустят. Бывали, конечно, случаи выкупа, когда люди выкупали своих родственников или их трупы, но бывает, что люди отдавали деньги, а человек не появлялся.

Был один случай, когда нашей заявительнице пришлось купить снятую самими солдатами видеозапись, на которой было запечатлено задержание и избиение ее мужа. Военный, который продал ей пленку, сказал, что запись есть в материалах уголовного дела. Следователь это подтвердил, но не смог объяснить, почему делу не дают ход. В итоге, чтобы отправить запись в Страсбург, нашей заявительнице пришлось ее купить. И Страсбургский суд в качестве компенсации за материальный ущерб дал указание правительству вернуть ей 1000 долларов. Это уникальное дело: суд впервые, по сути, сказал, что надо возвращать взятки. Ну а в качестве морального ущерба наша заявительница получила 50 000 евро.

Кстати, размер компенсации с начала этого года увеличился. Тут нет никакого тарифа, каждое дело индивидуальное, но раньше сумма компенсации за убитого или пропавшего без вести родственника обычно назначалась в 35 000 евро, а теперь выросла до 60 000 евро. ЕСПЧ принял уже много решений и видит, что ничего не меняется, а потому, вероятно, пытается воздействовать сильнее доступными средствами.

Есть дела, где сами правоохранительные органы, местная гражданская прокуратура, установила индивидуальных военных - с ФИО и данными о батальоне, - которые виновны в исчезновениях и убийствах. Но по УК РФ если правонарушения совершены военнослужащими, дело должно быть передано в военную прокуратуру. И вот, даже если доказательства собраны - а в нескольких делах просто есть видеозаписи, где сами солдаты сняли свои преступления, - военная прокуратура постоянно отказывается эффективно расследовать дело. Следователи, например, могут утверждать, что данный солдат уволился из вооруженных сил и обнаружить его они не могут. Есть одно дело, где военная прокуратура говорит: извините, но этого генерала российской армии мы не можем найти для допроса.

В первом деле, которое наша организация выиграла против России, есть сделанная журналистами видеозапись, на которой российский генерал Александр Баранов в конце короткого допроса молодого чеченца говорит своим подчиненным: «Увезите его отсюда. Мочите. Казните. Застрелите его. Вон отсюда». И человек исчез, даже трупа его не нашли. Сначала дело год расследовала военная прокуратура, потом она передала его в гражданскую - в связи с тем, что видеозапись не показывает причастность военных. В конце концов через полтора года после событий и после многократных обращений родственников дело все же возбудили.


В 2004 и 2005 годах генерала дважды допрашивали, но не в качестве подозреваемого, а просто как свидетеля. А еще была проведена комплексная экспертиза, которая пришла к выводу, что слова генерала не были приказом, потому что он не имеет таких полномочий. По результатам этой экспертизы они отписали в Страсбург: раз не было приказа, подчиненные его и не исполнили. Ну а генерала Александра Баранова президент Владимир Путин лично наградил орденом Героя России и назначил командующим всех российских войск на Северном Кавказе. Сейчас Баранов на пенсии.

В официальную статистику правонарушений в России включаются дела, где один военный наказан за преступления против другого военного, но дел, где военнослужащие были наказаны за убийство или исчезновение гражданского лица, очень мало. По моим данным, нет ни одного дела, где представитель государства был бы осужден именно за то, что потерпевший исчез. Есть одно дело, где человек после жестоких пыток исчез, но военнослужащий Сергей Лапин был наказан только за пытки человека, а не за его последующее исчезновение.

Когда читаешь материалы некоторых дел, просто волосы дыбом становятся. Например, бывает, что есть постановление о возбуждении уголовного дела, потом устанавливается, кто были виновные, а потом есть постановление о приостановлении уголовного дела в связи с тем, что правоохранительные органы не могут установить личность виновных. Конечно, в Страсбурге Россия такие дела проигрывает.

Еще было дело об исчезновении в Чечне человека, который был задержан представителями государства 30 ноября 2003 года. Когда дело уже было подано в Страсбург, Россия в ответ на жалобу, среди прочего, указала следующий факт: человек не мог быть задержан военнослужащими в тот день, который указан в деле, потому что спустя семь дней он голосовал на думских выборах в Чеченской Республике. Как и те двое, что исчезли вместе с ним. Так что, по словам российской стороны, никакого задержания, а уж тем более исчезновения, не было - как же они исчезли, если потом голосовали? При этом российские власти не представили никаких документов, а просто написали: «по данным ФСБ».


Во многих делах проблема в том, что Россия не предоставляет материалы по делу, как того требует суд. Качество работы юристов улучшается, меморандумы становятся все лучше, но если представитель России в ЕСПЧ не получает нужную информацию, то он просто не может ничего сделать. Я, конечно, не знаю внутренней кухни, но понятно, что он зависит от других органов РФ.

Или есть дело, которое ЕСПЧ пока не рассмотрел. Молодой чеченец был задержан в Грозном, его жестоко пытали, потом, уже при смерти, увезли, а его тело так и не было найдено. Интересы отца этого юноши в суде защищал Стас Маркелов. По этому делу одного омоновца, уже упомянутого Сергея Лапина, привлекли к ответственности - после того, как про это много писали Наталья Эстемирова и Анна Политковская, а он, как говорят, последней угрожал. Но есть еще два командира этого Лапина, против которых уголовное дело приостановлено в связи с тем, что их местонахождение невозможно установить. Одновременно эти двое, которых невозможно найти, спокойно дали интервью «Российской газете».

При этом понятно, что обязанность справедливого суда, обязанность РФ - наказать выявленных виновных. Но для меня, как для представителя Russian Justice Initiative, главная цель не бесконечно наказывать исполнителей приказов, а изменить систему - жестче наказывать командиров и тех, кто покрывает их дела и саботирует расследование.

Согласно статистике заявлений в Европейский суд по правам человека Россия нарушала право на жизнь больше, чем все остальные страны Совета Европы вместе взятые. При этом она успела стать чемпионом всего за 12 лет, хотя большинство других стран находятся в этой системе больше лет. По решениям ЕСПЧ Россия должна выплачивать денежную компенсацию за ущерб.

Какова польза от решений суда? Ну, во-первых, Россия выплачивает деньги пострадавшим, а во многих случаях это очень важно, потому что речь идет об исчезновении молодых мужчин, кормильцев семьи. Во-вторых, когда заявитель выиграл дело в ЕСПЧ, мы помогаем ему снова обратиться в правоохранительные органы внутри России, указывая на то, что решением международного суда были выявлены нарушения со стороны агентов государства. А из того, что Россия подписала Европейскую конвенцию, вытекает обязательство: когда ЕСПЧ вынес решение, что расследование было проведено неэффективно, Россия должна начать вести это дело эффективно. В стандартной ситуации просто возобновляется уголовное расследование и пишется бумага, что ведется работа по устранению ошибок, указанных в решении ЕСПЧ. Но мы ничего конкретного не знаем о том, что делают правоохранительные органы, потому что по российскому УПК, пока расследование не закончено, потерпевший не имеет права ознакомиться с материалами уголовного дела. А однажды в ответ на наше письмо в правоохранительные органы о результатах рассмотрения дела ЕСПЧ мы получили смелый ответ: мол, они сами еще раз посмотрели - и в Страсбурге ошиблись, виновные не являются агентами государства.
В общем, насколько я знаю, ни по одному из 145 дел, которые уже были проиграны Россией в Страсбурге, внутри страны никто не был привлечен к ответственности. Но наши заявители продолжают на это надеяться, а мы пишем доклады и пытаемся оказать давление на Россию через Европу.

Wednesday, September 01, 2010

Esquire №58: Институциональная экономика для чайников (часть 4)

Оцифровка текста - Е. Кузьмина http://bookworm-quotes.blogspot.com/

Профессор Александр Аузан рассказывает об экономических преимуществах стояния в очереди и объясняет, как колючая проволока может существенно увеличить стоимость окруженной ею земли.

Часть IV, начало в номере 55

Казалось бы, если мы хотим большего совершенства от этого мира, сверхзадачей должно быть снижение трансакционных издержек, сведение их к нулю. Такое представление нередко доминирует во взглядах политиков и определяет характер проводимых ими реформ. Например, сейчас очень многие стали говорить о ликвидации всех административных барьеров, освобождении бизнеса путем глобального снижения трансакционных издержек. Но тут начинаются проблемы. Еще великий Коуз говорил: устранить ущерб невозможно. Когда вы пытаетесь устранить ущерб, вы просто перекатываете шарик под скатертью с одной стороны стола на другую. Например, если объявляете мораторий на проверки малого и среднего бизнеса, вы уничтожили ущерб? Нет. Вы уничтожили ущерб от проверок для предпринимателя, но перекатили этот ущерб на потребителя, на бюджет, на потенциальных конкурентов. Новые люди уже не могут войти на рынок, потому что там господствуют недобросовестные предприниматели, которых никто не ловит. Понижая трансакционные издержки в одном месте, вы повышаете их в другом. Если бы их можно было попросту уничтожить, вы могли бы в один прекрасный день отменить все правила - и у вас исчезли бы все административные барьеры. Только вот жить в мире без правил невозможно - там побеждают исключительно мошенники и авантюристы. Мы это уже проходили во время шоковых реформ 1990-х, когда в стране практически не было законодательства, - просто не все об этом помнят и не все выучили урок.

Таким образом, дело не в том, что трансакционные издержки нужно свести к нулю. Экономисты Дуглас Норт и Джон Уоллис подсчитали, что с 1870 по 1970 год трансакционные издержки в США колоссально выросли. Но именно за это столетие Штаты из второразрядной аграрной страны превратились в ведущую политическую и экономическую державу. В чем же секрет? Выясняется, что принципиальная неустранимость трансакционных издержек - по выражению Коуза, взаимообязывающий характер ущерба - приводит к тому, что мы начинаем искать варианты, гоняем шарик по скатерти и смотрим, что с ним происходит. Возможно, издержки нужно сместить в ту сторону, где с ними легче справиться, например, переложить с индивидуального потребителя на компанию, в которой есть маркетинговый отдел, юридический отдел и специально обученные менеджеры. Издержки остаются теми же, но если мы их перераспределили в пользу компании, они будут эффективнее исполняться. Мы вроде бы просто гоняем шарик, но в то же время экономика становится эффективнее. На языке институциональной теории эта идея выбора между разными вариантами, которая следует из теоремы Коуза, называется выбором структурной институциональной альтернативы. Причем вариантов, как правило, не два, а гораздо больше.

До появления теоремы Коуза взгляд на мир у экономистов самых разных школ был прост: есть идеальная модель, к которой мы стремимся, и есть реальность. Если вы хотите жить счастливо, у вас есть одна дорога. Правда, одна школа говорит, что вам нужно идти направо, другая - налево, а третья - прямо. Но выбор между наилучшим и наихудшим вариантом - на самом деле никакой не выбор. Это как в фильме «Подкидыш»: «Скажи, маленькая, что ты хочешь? Чтобы тебе оторвали голову или ехать на дачу?» Но если основываться на идеях трансакционных издержек и выбора из множества вариантов, мир выглядит иначе, в нем нет нормативных картинок, а есть множество дорог, причем ни одна из них не ведет к полному совершенству. Всюду вы будете иметь некие перемещенные ущербы, издержки и свой набор плюсов и минусов, и вы должны выбирать, что подходит именно вам.

Что же реально влияет на уровень трансакционных издержек? В первую очередь, конечно, институты, которые перегоняют эти издержки с одной стороны на другую и могут влиять на эффективность системы, но не только - с тем же успехом это могут быть, например, конкретные технологии. В XIX веке в Америке любой иммигрант мог получить бесплатную землю на западе страны - так называемый гомстед. В первой половине XIX века эта операция стоила столько, сколько стоила бумага, на которой выписывалось право на собственность. А вот во второй половине века это стало стоить дорого, притом что земли стало намного больше, Северо-Американские Штаты расширились колоссально. Когда спустя 150 лет стали разбираться, что же произошло, выяснилось, что дело в трансакционных издержках защиты собственности. В начале XIX века вы получали участок земли, но пока вы растили урожай, по нему проносились мустанги, а если после них что-то и сохранялось, то осенью приходили мрачные джентльмены, от которых воняло виски, и все забирали. Потом появились два технических изобретения - кольт и колючая проволока, и издержки удержания собственности резко упали. Колючая проволока позволила оградить урожай от мустангов, а Великий Уравнитель кольт - от мрачных джентльменов. Поскольку эффективность землепользования стремительно выросла, подорожало и само право на землю. Таким образом, на уровень трансакционных издержек могут влиять самые неожиданные факторы, которые не связаны напрямую с системами правил и нашими сознательными решениями, как устроить общественную жизнь.

Однако от нашего осознанного выбора зависит очень многое. Ведь уровень издержек может определять, какой тип трансакций мы используем и какие институты вводим в нашей повседневной жизни. Приведу пример: все производимые блага можно условно разделить по уровню трансакционных издержек на три класса - исследуемые, опытные и доверительные. Когда вы приходите на рынок за яблоками или огурцами, вы имеете дело с исследуемыми благами, качество которых легко проверить. Вы пробуете один огурец и решаете, покупать четыре килограмма или нет, - вам не нужно пробовать все четыре килограмма. В этой ситуации лучше всего работают институты, связанные с горизонтальными трансакциями - сделками. Вам не нужны иерархии, сложные процедуры и присутствие федерального судьи при покупке меда. Конечно, может дойти и до федерального судьи, но если у вас есть возможность исследовать благо перед тем, как его приобретать, если вы обладаете достаточной информацией, вероятность этого крайне мала. Причем, если вы попробуете создать иерархию для того, чтобы вас кормили огурцами, яблоками и медом, то сначала исчезнет мед, а потом и огурцы с яблоками. Пытаясь снизить трансакционные издержки, вы страшно их повысили, потому что применили не тот институт: как мы знаем из советского опыта, вертикальная распределительная система приводит к дефициту.

Все становится немного сложнее, если вы имеете дело с опытными благами, качество которых становится очевидно лишь по прошествии определенного времени. Например, покупая подержанный автомобиль, вы не знаете точно, сколько он протянет. Таких опытных благ, про которые вы понимаете, работают они или нет, только попользовавшись ими, когда уже след простыл от продавца, очень много. Здесь уже нужно вводить какие-то дополнительные институты - вам понадобится посредник, эксперт, какие-то сертификаты или и вовсе страховщик. Это по-прежнему может быть вполне рыночная схема, но она будет сложнее, чем в первом случае, потому что в ней появятся элементы саморегулирования отрасли или законодательство о страховании.

Самая головокружительная ситуация возникает, когда вы сталкиваетесь с доверительными благами, качество которых, строго говоря, вообще нельзя проверить. Самые яркие примеры - лечение и образование. Конечно, иногда вы можете постфактум выяснить, что лечиться надо было по-другому. Был такой опыт, когда швейцарских врачей опросили, какими лекарствами они лечат членов своей семьи и какие рекомендуют пациентам, - списки не совпали. То есть в некоторых случаях можно понять, где искать истинное качество. Но иногда это невозможно, как в случае с образованием. Скажем, человек окончил МГУ и в течение пяти лет сделал карьеру - нормальная вещь для наших выпускников. Но вот почему это ему удалось? Потому что мы его хорошо учили? Потому что он сам очень талантливый? Потому что он общался со студентами, которые образовали сильную среду подготовки? Потому что многие выпускники МГУ работают на известных позициях и берут своих? Вариантов много, и определить, было ли образование этого человека качественным, практически невозможно - даже по последствиям.

Когда имеешь дело с доверительным благом, нужны довольно сложные институты, чтобы избежать серьезных провалов. Это очень наглядно продемонстрировал последний финансовый кризис. Обвал мирового рынка как раз и был связан с тем, что на нем появились сложнейшие производные страховые продукты - даже не опытные, а доверительные блага, качество которых было крайне туманно. В такой ситуации нужно множество институтов: и самоконтроль профессионалов, и определенная роль регулятора, который пускает на рынок одних игроков и не пускает других, и законодательство по открытию и проверке информации. В зависимости от уровня и типа издержек вам придется пользоваться совершенно разными институтами, и если вы ошибетесь, то трансакционные издержки не понизятся, а повысятся, силы трения возрастут.

Впрочем, рассуждения о кризисе скорее относятся к тому, что делать и чего не делать правительствам. Что же касается индивидуального человека, то он может сделать по крайней мере два практических вывода из великой теоремы Коуза и теории трансакционных издержек.

Первый вывод заключается в том, что это издержки, которые мы часто не видим и не просчитываем. А видеть их стоило бы, если вы не хотите иметь искаженную картину мира. Когда мы пытались исследовать, какие существуют издержки легализации крупных торговых сетей, и говорили с их владельцами, выяснилось, что, скажем, взятки они, конечно, засчитывают в трансакционные издержки. А время, которое тратят их топ-менеджеры на ресторан и баню с чиновниками, они издержками не считают. Когда мы им на это указали, они схватились за голову: «Боже мой, ведь действительно я за час этим людям плачу бешеные деньги! Ведь принудительное развлечение с чиновниками - это затраты, которые мы несем и которые мы не досчитываем». Так что даже достаточно крупные собственники не всегда в состоянии просчитать многие вещи.

При этом нередко учесть и оценить эти издержки не может никто, кроме нас самих. Пример: за морем телушка - полушка, да рубль перевоз. Вы понимаете, что на другом конце города или в оптовом магазине за городом можно купить нечто дешевле. Но ведь кроме цены бензина или билета есть еще затраты вашего личного времени. Оно может что-то стоить, если для покупки вы, например, жертвуете работой - или не стоить ничего, потому что вы хотели попутешествовать и для вас эти затраты времени не издержки, а удовольствие. Никто кроме вас не может определить, это издержки или не издержки. Тут могут возникать самые причудливые ситуации. Например, стояние в очереди, в принципе, - издержка, но не всегда. Для некоторых, я бы сказал, дееспособных пенсионеров, которые лишены достаточного общения, организация системы, где они вообще не задерживаются и моментально получают бумагу, заключение и так далее, это минус, я не плюс: как же, а с людьми поговорить?

Второй практический вывод касается выбора трансакционных издержек. Как известно, «Каждый выбирает по себе щит и латы, посох и заплаты. Меру окончательной расплаты каждый выбирает по себе». Это выбор из множества дискретных альтернатив, каждая из которых имеет плюсы и минусы. Стихотворение Юрия Левитанского заканчивается так: «Каждый выбирает для себя. Выбираю тоже, как умею. Ни к кому претензий не имею: каждый выбирает для себя».

Человек вынужден выбирать, и выбирать непрерывно. Главное - оцените, сколько у вас вариантов, и не ищите варианты, в которых не будет минусов. Таких вариантов нет. Ущербы неустранимы.

источник: Esquire №58 сентябрь 2010

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...