Sunday, December 26, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. Дневник из Сага / Basho, diaries of pilgrimage: The Saga Diary

Четвертый год Гэнроку, год Овцы, стихия металла, 18-й день месяца Зайца.
[Четвертый год Гэнроку — 1691 год, этот год по восточному календарю относится к стихии металла и называется годом Овцы. Месяц Зайца — 4-й месяц по лунному календарю]

Бродя по Сага, навестил Кёрая в его хижине Опадающей хурмы – Ракусися [Мукаи Кёрай (1651—1704), ученик и друг Басе, один из лучших поэтов его школы. «Ракусися» («Хижина опадающей хурмы») — домик Кёрая на западной окраине Киото, в местечке Сага].
Со мной был и Бонтё [Нодзава Бонтё (?—1714), врач и поэт, один из талантливейших учеников Басе], но когда смерклось, он вернулся в столицу. Я же остался, ибо таково было желание хозяина, нарочно обновившего сёдзи, очистившего сад от зарослей хмеля и предоставившего мне для ночлега уголок в своей хижине. Он поставил в мою комнату столик, положил тушечницу, разместил рядом сундучок для книг, в котором я нашел собрание произведений господина Бо [имеется в виду сборник стихов великого китайского поэта Бо Цзюйи (772-846)], Императорскую антологию «От одного поэта по одному стихотворению» [имеется в виду изданная в 1660 г. антология «Хонтёитининиссю», в которой были собраны стихи японских поэтов VII—IX вв. на китайском языке], «Повесть о передаче мира» [произведения с таким названием не существует, скорее всего речь идет либо о «Повести о Расцвете» («Эйга-моногатари», конец XI в.), либо о «Великом Зерцале» («Оокагами», ок. ХI-ХII вв)], «Повесть о Гэндзи» [(«Гэндзи-моногатари») — самое знаменитое произведение классической японской прозы, написанное в начале XI в. придворной дамой Мурасаки Сикибу], «Дневник из Тоса» [(«Тоса-никки») — первое произведение японской дневниковой литературы, написано в Х в. известным поэтом Ки-но Цураюки], Собрание «Сосновая хвоя» [(«Сёёсю») — антология, содержащая известные пятистишия, воспевающие самые прекрасные виды Японии. Составлена в 1187 году], приготовил пятиярусную шкатулку из расписного китайского лака, наполненную разными сладостями, и присовокупил к ней кувшинчик отменного сакэ и чарку. Постельные принадлежности, равно как и кое-какую немудреную снедь, я привез с собой из столицы, а потому всего у меня оказалось вдоволь. И вот, позабыв всегдашней своей нищете, наслаждаюсь чистотой и покоем.

19-й день
Примерно в середине часа Лошади [т. е. около часа дня] отправился в храм Ринсэндзи. Перед ним течет река Ои, справа высится гора Арасияма, еще правее - селение Мацуо. На дороге - толпы паломников: одни спешат к храму поклониться бодхисаттве Кокудзо [(санскр. Акасагарбха) — бодхисаттва мудрости и великой добродетели. Изображается сидящим на лотосе с венцом «пяти премудростей» на голове, с жемчужиной, исполняющей желания, в левой руке, с мечом знания в правой. Этот бодхисаттва является главным объектом поклонения в храме Хориндзи, который находится восточнее горы Арасияма], другие бредут обратно. В бамбуковой чаще в Мацуо есть место, которое зовут усадьбой Кого [любимая наложница императора Такакуры (1161— 1181). Спасаясь от ненависти Тайра Киёмори, бежала в Сага, там стала монахиней]. Впрочем, таких мест в Верхнем и Нижнем Сага - три, и как сказать, какое из них настоящее? Поскольку рядом находится мост Придержи Коня - Комато-мэ-нр хаси, у которого якобы осадил своего коня Накакуни [придворный императора Такакуры Минамото Накакуни, который по приказу императора однажды осенью в день полнолуния приехал в Сага, чтобы навестить Кого], то почему бы не предположить, что это было именно здесь? Могила же находится в бамбуковой роще неподалеку от Трех Чайных домиков. Рядом - вишня, ее посадили нарочно для того, чтобы заметить место. Да, даже тот, кто по милости благодетеля спит на ложе из парчи или узорчатого шелка, в конце концов, становится сором и пылью в бамбуковой чаще. Как тут не вспомнить былые дни, когда зеленели ивы в деревне Чжаоцзюнь [ср. со стихотворением Бо Цзюйи: «Цветы у гробницы алые, словно румяна. // Ивы в деревне Чжаоцзюнь зелены, гнутся словно брови». Чжаоцзюнь — деревня, откуда была родом знаменитая китайская красавица Ван Чжаоцзюнь] и цвели цветы около усыпальницы феи с горы Ушань [существует китайская легенда, согласно которой князь Сян-ван (III в. до н. э), гуляя однажды по склонам горы Ушань, встретил фею-небожительницу и полюбил ее. Позже князь Хуай-ван построил на горе храм-усыпальницу в память об этом событии]?

Печально!
Каждый станет ростком бамбука - таков
Удел человека.

Гора Бурь - Араси.
В бамбуковой чаще ветер
Тропу проложил.

Когда солнце стало клониться к западу, вернулся в Хижину Опадающей хурмы. Из столицы приехал Бонтё. Кёрай уехал в столицу. Легли спать.

20-й день
Пришла монахиня Уко [жена Бонтё], она хочет посмотреть на праздник в северном Сага [речь идет о ежегодном празднике храма Отаги, находившемся на вершине горы Отаги. Этот праздник справлялся в день Свиньи, который был обычно во второй половине четвертой луны. В 4-м году Гэнроку (1691) день Свиньи приходился на 20-й день 4-го месяца].
Из столицы вернулся Кёрай. Прочел строки, которые сочинил по дороге сюда:

Друг друга тузят
Мальчишки им точно по росту
Поле пшеницы
[в собрании «Плащ обезьяны» автором этого стихотворения назван Юто]

Хижина Осыпающейся хурмы не обновлялась с тех пор, как была построена при прежнем хозяине, и кое-что уже обветшало. И все же нынешнее печальное запустение трогает душу куда больше, чем былое благополучие. Покрытые резьбой балки и расписные стены искорежены ветрами, пропитаны влагой дождей, причудливых форм камни и диковинных очертаний сосны исчезли под разросшимся хмелем, но перед бамбуковым настилом галереи благоухает покрытое цветами мандариновое деревце юдзу:

Цветы мандарина.
О прошлом, верно, тоскует
Зала для трапез...

Кукушка.
Проникает в чащу бамбуковую
Лунная ночь.

-Монахиня Уко-

Я снова приду.
К тому дню подрумяньте ягоды,
Горы Сага.

Жена старшего брата Кёрая прислала нам сладости и разные коренья. Сегодня супруги Бонтё остались ночевать, так что под одним москитным пологом пришлось лечь впятером - голова к голове, спать в такой тесноте было трудно, и едва перевалило за полночь, все поднялись и, вытащив приготовленные на следующий день сладости и чарки, оставшееся до рассвета время скоротали в беседе. Как-то прошлым летом мы заночевали в доме Бонте и оказалось, что под одним пологом, покрывавшим площадь в два дзе [здесь мера площади — примерно полтора квадратных метра], собрались люди из четырех провинций [Басе был родом из провинции Ига, Кёрай — из Хидзэн, Дзёсо — из Овари, а Бонтё — из Кага]. Вспомнив теперь сложенные в тот раз строки:
«В четырех головах - разные мысли
И сновидений
Четыре вида»
[в книге «Чжуцзиняоцзи» («Выдержки из буддийских канонов», эпоха Тан (VII—Х вв.)) говорится: «Снов имеется четыре вида: 1. Сны, в которых четыре великих (земля, вода, огонь и ветер) пребывают вне гармонии. 2. Сны вещие. 3. Сны о небожителях. 4. Сны, вызванные мыслями»). Есть еще поговорка: «соберутся десять человек — словно жители десяти провинций»] - мы развеселились. Когда рассвело, Уко и Бонтё вернулись в столицу. Кёрай же остался.

21-й день
Вчера ночью не спал, настроение скверное, да и погода - не то что вчера: небо хмурится с самого утра, временами принимается идти дождь, поэтому весь день провел в постели. Когда смерклось, Кёрай ушел в столицу. Вечер скоротал в одиночестве, а поскольку целый день лежал, то ночью не смог заснуть, и истомленный бессонницей, извлек свои старые записи, сделанные еще в Призрачной обители, и принялся их переписывать набело.

22-й день
С утра шел дождь. Сегодня никто не приходил, от скуки записывал всякие пустяки, просто так, чтоб развлечься. Вот кое-что из записанного:
Душой соблюдающего траур владеет печаль, душой пьющего вино владеет радость. Когда преподобный Сайге сложил: «Тишина и покой. //И когда б не они...» [Басе имеет в виду стихотворение Сайге: 
«Примирился я с тем, 
Что никто ко мне не приходит. 
В хижине горной 
Тишина и покой, и когда б не они, 
Тяжко было бы жить»], его душой владели тишина и покой. Еще он сложил:

В горную келью
Кого ты еще зовешь,
Зовущая птица,
Ведь я собирался здесь
В одиночестве жить...

Нет ничего более приятного, чем жить в одиночестве. Отшельник Тёсе [Киносита Тёсёси (1569—1649), известный поэт начала периода Эдо. Потеряв свое имение, принял постриг и поселился на горе Хигасияма возле Киото] говаривал: «Ежели гость обретает полдня покоя, хозяин теряет полдня покоя». Содо всегда восхищается этими его словами. Я тоже сложил как-то, когда в одиночестве жил в одном монастыре:

Тягостно жить,
Подари мне покой одиночества,
Кукушка.

К вечеру пришел посланец с письмами от Кёрая. Оказывается, в столицу из Эдо вернулся Отокуни [Каваи Отокуни, человек родом из Оцу. С 1687 года был одним из самых активных учеников Басе в Оцу] и привез с собой множество писем от моих старинных друзей и учеников. Меж ними было и письмо Кёкусуя [Суганума Кёкусуй, один из учеников Басе], в котором тот писал, что навестил оставленную мною Банановую хижину и встретился с Соха [дзэнский монах, живший неподалеку от Банановой хижины. Сопровождал Басе в Касима (см.: «Путешествие в Касима»)].

Кто-то в прежние дни
Мыл здесь кастрюли. Цветут
фиалки в траве.

Еще он писал:
Мое жилище длиной примерно в два лука [длина одного лука считается 7 сяку 5 сунов, соответственно длина двух луков 1 дзё и 5 сяку, т. е. четыре с лишним метра], рядом не видно никакой зелени, кроме одного-единственного клена.

Коричневеют
Почки на клене, но и им
Красоваться лишь миг.

А вот что написал Рансэцу [Хоттори Рансэцу (1654-1707), ученик Басе, одна из самых значительных фигур в его школе]:

Вараби.
Выбираю из сора бережно
Расточки дзэммай.
[Вараби и дзэммай — разные виды папоротника, время сбора вараби — второй месяц, время сбора дзэммай — третий месяц]

Меняют прислугу
И все ребятишки в доме
Сегодня грустят.
[Речь идет о «дне замены прислуги» (дэгавари), в этот день в купеческих домах было принято увольнять одних слуг и нанимать других. Это обычно происходило на второй день второго месяца и на второй день восьмого месяца, (в более поздние времена менять слуг стали на пятый день третьего и десятого месяца)]
В остальных письмах было много трогательного, милого и только.

23-й день

Хлопнешь в ладоши -
Эхо, за ним на светлеющем небе
Круг летней луны...

Ростки бамбука.
Так было весело их рисовать
В детские годы.

Жаворонок
Льет слезы на землю. В поле
Румянятся злаки.

День ото дня.
Все румяней колосья. В небе
Жаворонок поет.

Бесталанный,
Носом клюю. Пискотня
Надоедной пищухи.

На тему «Хижина опадающей хурмы»:

-Бонтё-

И поле фасоли,
И этот сарай дровяной
Равно знамениты.

К вечеру из столицы вернулся Кёрай.
Письмо от Сёбо [Исота Сёбо, поэт школы Басе из Дзэдзэ] из Дзэдзэ.
Письмо от Сёхаку [Эса Сёхаку (1650—1722), поэт и врач из Оцу, уже в зрелом возрасте присоединился к школе Басе, но позже отдалился от нее, не согласившись с выдвинутым Басе в последние годы жизни принципом каруми («легкость»)] из Оцу.

Пришел Бонтё. Потом появился Сэнна [поэт хайкай (1651—1723), одиннадцатый настоятель храма Хомпукудзи. Одно время он примыкал к школе Басе, но потом отошел от нее], настоятель храма Хомпукудзи в Катата, он пришел нас навестить и остался ночевать.
Бонтё ушел в столицу.

25-й день
Сэнна ушел в Оцу.
Нас навестили Фумикуни [Накамура Фумикуни, поэт из Киото, в 1693 году переехал в Эдо, где примкнул к школе Басе] и Дзёсо [Найто Дзёсо (1662—1704), чиновник родом из Овари, в 1688 году ушел со службы и переехал в столицу. В 1689 году примкнул к школе Басе и вскоре стал одним из самых известных мастеров хайкай].
На тему «Хижина Опадающей хурмы»:

- Дзёсо -

В Сага, в горной глуши мой одинокий приют.
Лишь птицы и звери со мною живут по
соседству.
Буйные травы заглушили тропинки в саду.
Грубому жителю гор теперь я подобен,
На ветках хурмы сегодня уже не висят
Огненно-красные яйца драконьи.
Зеленеет листва - но что может быть лучше
Для понимания темы, для упражнений в письме?

Посетив могилу Кого:

- Дзёсо -

Обиду горькую лелея в сердце
Оставила ты тайные покои.
Льет в келью свет осенняя луна
Тоскливо завывает горный ветер.
Здесь отыскал тебя когда-то Накакуни,
Влекомый нежным струн звучаньем.
И где теперь искать твою могилу,
Затерянную в зарослях бамбука.

Едва проросла,
И уже - два крепких листочка.
Косточка хурмы.

- Фумикуни -

Сложено в пути:

Кукует кукушка,
А вместо слив или вишен
Дерево эноки.

Стихи Хуан Шаньгу о его чувствах:

Затворив ворота, сочиняет стихи Чэнь Угри,
Принимая гостей, играет стихами Цинь Шаою [Чэнь Уцзи (Чэнь Шидао, 1053-1102) и Цинь Шаою (Цинь Гуань, 1049-1100) — китайские поэты].

Пришел Отокуни, беседовали с ним об Эдо. А также забавлялись, нанизывая строфы - сколько успеется за то время, пока не сгорят пять бу [мера длины, 3,03 мм] свечи. Вот некоторые из них:

Полумонах.
Горшочек с целебной мазью
За пазухой припасен.
Перевал Усуи разумнее
Переезжать верхом.

- Кикаку -

Корзинка с едой у пояса,
Сводит с ума луна.

После урагана
Единственную лачугу
Ссыльному уступлю.

Торы Уцу.
Попрошу у хозяйки постель
И на покой.

За обман попеняв, прощаю -
Постный сегодня день.

Кикаку

Примерно в стражу Обезьяны [время с 4 до 5 часов вечера] поднялся ветер, хлынул дождь, разразилась небывалая, с градом, гроза. Градины огромные, каждая весом в три моммэ [мера веса, 3,75 г]. Град обыкновенно бывает, когда Дракон пролетает по небу. Большие градины персик, маленькие величиной с мелкий каштан.

26-й день

Едва проросла,
И уже - два крепких листочка.
Косточка хурмы.
- Фумикуни-

По огородам разбросан сор -
белеют цветы унохана.
-Басе-

Улитка
С таким беспомощным видом
Рожками трясет.
- Кёрай-

Пока люди черпают воду,
Бадья терпеливо ждет.

-Дзёсо-

На рассвете
Скороход - в третий раз за месяц -
Отправляется в путь.

-Отокуни-

27-й день
Никто не приходил, обрели целый день покоя.

28-й день
Во сне беседовал с Тококу [Цубои Тококу (1659?—1690), торговец рисом из Нагоя, один из любимейших учеников Басе], проснулся в слезах. Сны возникают, когда душа входит в соприкосновение с чем-либо [«...Что же такое шесть подтверждений? Первое — обычный сон, второе — тревожный сон, третье — сон, вызванный мыслями, четвертое — сон, вызванный памятью, пятое — радостный сон, шестое — страшный сон. Эти шесть выявляются, когда дух входит в соприкосновение с чем-либо» (Чжуан-цзы... С 318)]. Когда исчерпано начало ин, снится огонь. Когда слабеет ё [согласно китайской натурфилософии, два основных начала, из сочетаний которых состоит все сущее. Ин (кит. инь) — пассивное женское начало, ё (кит. ян) — активное, мужское начало], снится вода. Говорят, что если тебя клюнет летящая птица, приснится полет. Если ляжешь на свой пояс, приснится змея. И «Записки во сне» [скорее всего имеются в виду «Записи в постели» («Чжэньчжунцзи»), произведение китайского писателя Шэнь Цзицзи (ок. 750—800)], и «Государство Хуайаньго» [в «Биографии правителя области Нанькэ» («Наныо тайшоучжуань») китайского автора Аи Гундзо (770—850) есть новелла, главный герой которой, некто Чунь Ганьфэнь заснул под большой софорой и во сне увидел, как царь государства Хуайаньго (буквально: «Государство Покоя под Софорой») назначил его правителем области Нанькэ], и «Сон Чжуан-цзы о бабочке» [Чжуан-цзы однажды приснилось, что он превратился в бабочку, и проснувшись, он не мог понять: то ли он бабочка, которой снится, что она превратилась в Чжуан-цзы, то ли он Чжуан-цзы, которому приснилось, что он превратился в бабочку] - основаны на вполне разумных причинах, и нет в них ничего удивительного. Мои сны - это не сны великого Конфуция [возможно, Басе имеет в виду следующий отрывок из «Лунь юй» (гл. 7 «Шу Эр»): «Учитель сказал: "О, как я ослабел, я уже давно не вижу во сне Чжоу-гуна"». Чжоу-гун (умер в 1105 г. до н. э.) — государственный деятель начала правления династии Чжоу, пользовался большим авторитетом, как человек высокодобродетельный]. Когда целый день чувства в смятении и мысли в разброде - то и в ночных снах, естественно, преобладает начало ин. То, что приснилось мне, пожалуй, можно назвать сном, «вызванным мыслями». Тококу, добросердечием своим известный, вместе со мной шел до моего родного края Ие, ночами мы спали на одном ложе, делили дорожные тяготы, он помогал мне во всем и около ста дней неотлучно, как тень, следовал за мной. Иногда он шутил, иногда печалился, его добрый нрав трогал меня до глубины души, и разве мог я его забыть. Проснувшись, я снова выжимаю мокрые от слез рукава.

29-й день
Читаем стихи, посвященные Высокому замку - Такадати в Осю из «Императорской антологии Ста поэтов».

30-й день

Высокий замок вздымается к небу, звезды шлемам подобны
Река Коромогава несет свои воды к морю, месяц подобен
луку.

Эти стихи совершенно не передают красоты окрестностей Такадати.
Наверное, и древним поэтам не удавалось сложить ничего достойного о том месте, где они не бывали.

1-й день 5-й луны
Пожаловал Рию [Кавано Митиката (1652—1705), монах и поэт школы Басе] из Хирата, из храма Мэйсёдзи.
Принесли письма от Сёхаку и Сэнна.

Весь в каплях росы -
Случайно остался несъеденным
Росток бамбука.

Рию

Вот и летний халат
Стал телу привычен.
Четвертый месяц.

Сёхаку

Прощаясь:

Наконец-то
Пятой луны дождались -
С гостинцами зять
[по обычаю в первый же праздничный день после свадьбы молодой муж должен явиться в дом родных жены с гостинцами — рисовыми колобками тимаки]

Сёхаку

2-й день
Пришел Сора, рассказал, как любовался цветами Ёсино и ходил паломником в Кумано. Беседовали о старых друзьях из Эдо, об учениках, о том о сем.

Тропы Кумано.
Бредешь все дальше, и вдруг
Летнее море.

Сора

Оминэ.
Вот и самое сердце Ёсино,
Но цветы отговели.

В лучах вечернего солнца спустили лодки на реку Ои и вдоль горы Арасияма поплыли вверх к стремнине Тонасэ. Пошел дождь, да и смерклось, поэтому вернулись.

1-й 3-й день
Дождь, начавшийся прошлой ночью, все не перестает, он лил весь день и всю ночь. Снова говорили об Эдо и прочем, пока не рассвело.

1-й 4-й день
Утомленный ночным бдением, весь день лежал. Днем дождь прекратился.
Завтра покидаю Хижину Опадающей хурмы. Опечаленный скорой разлукой, долго бродил по дому, обошел весь - от самых дальних помещений до входа.

Летние ливни
Здесь прежде висела картинка -
След на стене.

1691

Saturday, December 25, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. По тропинкам Севера (окончание) / Basho, diaries of pilgrimage: The Narrow Road of Oku (3)

часть 1;
часть 2
На земле Ямагата есть горный монастырь, который называется Риссякудзи.
Он основан великим учителем Дзикаку [иначе известен как Эннин (794—864), монах, ученик основателя буддийской секты Тэндай Сайтё (767—822). После возвращения в Японию из Китая стал одним из основных лиц в секте Тэндай], здесь царит дух особой чистоты и покоя. Многие говорили нам, что на него нужно взглянуть хотя бы одним глазком, потому мы и решили пойти туда, невзирая на то, что пришлось вернуться на семь ри назад от Обанадзава. Солнце стояло еще довольно высоко. Договорившись о ночлеге в монашеской келье у подножья, поднялись к горной обители. Повсюду нагроможденье скал и утесов, на них стареют сосны и кипарисы, земля и древние камни лоснятся от мха, храмы на вершине закрыты, ни единый звук не нарушает тишины. Мы огибали обрывы, карабкались по камням, и когда взорам нашим открылась, наконец, священная обитель, душа исполнилась чистоты и покоя от этой красоты и умиротворяющей тишины.

Тишина.
Насквозь пронизаны скалы
Звоном цикад.

Собираясь далее плыть по реке Могами, мы пережидали непогоду в местечке под названием Оисида. Здесь когда-то были брошены в землю семена древнего искусства хаикаи, и люди стремятся душой к давним, незабываемым временам его расцвета, а потому, желая смягчить сердца, привыкшие петь под свист простой дудки, пытаются нащупать правильный путь, но блуждают, не зная, какую дорогу из двух предпочесть - новую или старую [имеются в виду два направления в искусстве хайкай — старое и новое (основоположником которого был Басе)], человека же, который мог бы их направить, нет, - вот и пришлось нам оставить здесь один свиток нанизанных строф. Таким образом, наше изящное искусство достигло и этой отдаленной земли.

Река Могами берет начало в Митиноку, верхнее же ее течение в Ямагата. Есть на ней чрезвычайно опасные места, такие, к примеру, как Готэн или Ха-ябуса. Она протекает к северу от горы Итадзикияма и впадает в море Саката. Справа и слева нависают над рекой горы, вниз по теченью среди буйной зелени плывут лодки. Некоторые из них гружены рисом, наверное, именно их и называют «рисовые лодки» - инабунэ. Водопад Белая нить - Сираито - падает с высокой вершины, возникая то там, то здесь средь зеленой листвы, а на берегу стоит Обитель Бессмертных-Сэнниндо [Сэнниндо — святилище, в котором поклонялись душе верного вассала Минамото Ёсицунэ, Хитатибо. Теперь на этом месте находится синтоистский храм, который называется Тогава-дзиндзя]. По многоводной и бурливой реке плыть на лодке опасно.

Летние ливни
Вобрав, мчит свои воды
Река Могами.

На третий день шестого месяца поднялись на гору Хагуро. Сначала мы наведались к человеку по имени Дзуси Сакити, потом были приняты святейшим Эгаку, предстателем здешней обители. Он окружил нас трогательными заботами, поместив в уединенном храме Минамидани.
На четвертый день в келье святейшего Эгаку занимались нанизыванием строф.

Благодать!
Торный снег напоен ароматом
Южной долины.

На пятый день посетили святилище Временного обличья [синтоистский храм, примыкающий к храму Минамидани. В Японии большую популярность имело представление о том, что Будды и Бодхисаттвы, для того чтобы успешнее наставлять людей на Путь Учения, появились в Японии, временно приняв облик японских богов. Поэтому при буддийских храмах обычно есть синтоистские святилища и наоборот. В настоящее время на этом месте находится синтоистское святилище Дэва-дзиндзя]. Не знаю, при каком именно правлении жил его основатель, великий учитель Нодзё. В Установлениях годов Энги [свод законов, составленный в начале Х в. по приказу императора Дайго. Японские комментаторы указывают на то, что в этом своде святилище Усюсатояма не упоминается] говорится о святилище Усюсатояма. Возможно, при переписке знак «куро» - «черный» был заменен двумя похожими на него знаками «селение» и «яма» «гора». Или же, наоборот, в названии Усюкурояма пропустили второй знак «ею», и стали читать все слово как Хагуро [в названии Усюкурояма знак «у» («перья») может читаться еще и как «ха»]. Что касается названия Дэва - Торчащие перья, то в «Описаниях земель», кажется, говорится о том, что оно дано этой провинции потому, что ее жители должны были платить дань птичьими перьями. Обитель на горе Хагуро, вместе с двумя другими на горе Гассан и горе Юдоно, входит в состав так называемого Трехгорья провинции Дэва и подчиняется Восточному монастырю Эйдзан, который находится в Эдо. Чистым и ярким светом здесь луна созерцания Небесной опоры [(Тэндайспкан) — имеется в виду один из основных принципов практики секты Тэндай («Небесная опора»), согласно которому человек может достичь просветления лишь полностью отрешившись от всех заблуждений и сосредоточившись на созерцании истинных связей мира. Луна — обычный образ для обозначения душевного состояния просветленного. Три храма — Хагуродзан, Гассан и Юдоносан — принадлежат секте Тэндай], высоко поднят светильник Полноты-Мгновенности-Свободы [имеются в виду принятые в секте Тэндай термины энмантошо (полное и мгновенное прозрение) и юдзумугэ (свобода и отсутствие преград и помех)], монашеским кельям нет числа, с усердием превеликим свершаются обряды, божественной милостью осененные приделы повергают людей в Благоговейный трепет. Бесконечно благоденствие священной обители, истинно, благословенной можно ее назвать.

На восьмой день поднялись на гору Гассан. В оплечьях из священных волокон, в веревочных наголовнях, ведомые человеком, которого называют здесь горным носильщиком, мы около восьми ри брели по крутым тропам сквозь тучи и туманы, вдыхая горный воздух, ступая по льду и снегу, в конце концов нам стало казаться, что мы вот-вот перейдем через облачную заставу и выйдем на дорогу небесных светил, когда же, с трудом переводя дух, закоченевшие от холода, мы добрались до вершины, солнце зашло, и на небо выплыла луна. Устроив себе ложе из мелкого бамбука-аса, а в изголовье положив тростник-сино, улеглись и принялись ждать рассвета. Когда вышло солнце, и рассеялись тучи, начали спускаться вниз к Юдоно.
Неподалеку от ущелья находится кузница. Кузнецы этих земель, избрав божественную воду для очистительных омовении, издавна ковали здесь мечи, позже они стали высекать на них слово «гас-сан», и под этим именем мечи стали известны всему миру. Уж не закаливали ли их в знаменитом Драконьем Ключе [Басе имеет в виду китайскую легенду о знаменитом оружейнике Ган Тяне периода Чуньцю (770—476 гг. до н. э), который, получив приказ выковать драгоценный меч, вместе со своей женой Мое отправился на гору Ушань, где в течение трех лет они ковали мечи, закаливая их в воде Драконьего Ключа. В результате было сделано два меча, которые так и были названы — Гань Цзян и Мое]? Душа устремляется к тем временам, когда жили Гань Цзян и Мое, и начинаешь понимать, на что способен человек, достигший подлинного мастерства на своем поприще. Когда, присев на камень, мы наслаждались непродолжительным отдыхом, то заметили, что на вишне, которая и была-то всего в три сяку высотой, наполовину раскрылись бутоны. Как трогательно, что эта поздняя вишня, занесенная снегом, не забыла о весне. Будто повеяло ароматом сливы, расцветшей в жаркий день [Басе имеет в виду стихотворение на китайском языке из дзэнского сборника XV в. «Дзэнринкусю»: 
«Банан в снегу — на картине Ван Вэя, 
Бутоны сливы в жаркий день — в стихах Цзяньчжая». 
Ван Вэй (701—761) — китайский поэт и художник. Цзяньчжай (1090—1139) — китайский поэт. Сопоставление парадоксальных явлений в этом стихотворении (банан и снег так же несовместимы, как цветущая слива и жаркий день) символизирует преодоление банального и обретение истинной свободы духа].
К тому же вспомнилась мне исполненная удивительной прелести песня настоятеля Гёсона [Гёсон (1057—1135) — один из верховных священнослужителей секты Тэндай в эпоху Хэйан. Поэт и музыкант. Басе имеет в виду его стихотворение из антологии «Кинъесю» (1127): 
«Неожиданно на горной вершине увидев цветы сакуры, сказал: «Вместе со мной, 
Вздохни над этими лепестками, 
Горная вишня. 
Ведь никому, кроме цветов, 
Не ведома печаль цветенья»], и душа исполнилась еще большего умиления. Правила здешней обители запрещают рассказывать другим о местных приметах. Поэтому больше я не стану ничего описывать и откладываю кисть. Вернувшись в келью, мы по просьбе почтенного настоятеля начертали на узких бумажных полосках-тандзаку строфы о своем паломничестве на Три горы.

Прохладно.
Зыбкий свет трехдневной луны
Над юрой Хагуро.

Гряда облаков
Вдруг распалась, явив очертания
Лунной юры.

Не узнает никто
О том, что промокли мои рукава
На горе Юдоно.

Гора Юдоно.
Бреду, по монетам ступая,
И слезы из глаз.
[существовал обычай, согласно которому всякий, кто поднимался к монастырю Оюдо-но, должен был пожертвовать ему все свои мелкие деньги, поэтому дорога к монастырю была усыпана монетами]
- Сора -

Покинув Хагуро, мы дошли до селения Цуругаока. где были приняты в доме одного воина из рода Нага-яма, имя его Дзюко. Там мы занимались сложением строф, в результате чего возник один свиток. До Цу-ругаока нас проводил Сакити. Оттуда на лодке спустились к гавани Саката, Ночевали в доме врача, который называет себя фугёку из Хижины над Пучиной.

От Знойной горы
До Ветреной бухты - повсюду
Вечерняя свежесть.

Знойный день
За собой увлекает в море
Река Могами.

Насладились всеми возможными пейзажами - и горными и морскими, наконец, настала пора истомить душу видами Кисаката. От гавани Саката двинулись к северо-востоку и прошли около десяти ри, переходя через горы, пробираясь вдоль моря по каменистым отмелям, увязая в песке, когда же солнце склонилось к горным вершинам, ветер взметнул вверх песок, брызнул туманный дождь и скрыл от взора гору Тёкай. Приходилось пробираться в темноте на ощупь, потому, решив, что раз уж эта местность так живописна во время дождя, то она будет тем более прекрасна, когда прояснится, мы зашли в одну из рыбацких хижин, дабы переждать там дождь.

Наутро небо расчистилось, ослепительно сияло солнце, поэтому мы сели в лодку и поплыли по заливу Кисаката. Первым делом мы направили лодку к острову Ноина, где отыскали следы уединенной хижины, под крышей которой он провел три года, затем вышли из лодки на противоположном берегу и оказались у старой вишни, хранившей память о Сайгё: ведь это здесь сложил он когда-то: «Плывут по цветам...» [имеется в виду приписываемое Сайге стихотворение: «В Кисаката, // Прямо в морских волнах // Вишни цветут. // Видишь — плывут по цветам // Сегодня рыбачьи челны»] 

На берегу залива есть старинное погребение, говорят, что здесь была похоронена государыня Дзингу [супруга древнего японского императора Тюай, мать императора Одзина, известна своими походами на Корею]. Здешнюю обитель называют Канмандзюдзи [по преданию, у императрицы Дзингу, когда она, возвращаясь из похода на Корею, была заброшена на этот остров, были с собой «Четки, Вызывающие Отлив» («кандзю») и «Четки, Вызывающие Прилив» («мандзю»). В честь этих четок и был назван храм]. Так или иначе, я никогда не слышал, чтобы здесь изволили бывать высочайшие особы. Кто знает, что было на самом деле? Когда, устроившись в келье этой обители, мы подняли тростниковые шторы, перед нами как на ладони раскинулись все окрестные виды: на юге подпирает небо гора Тёкай, под нею в заливе еще одна - ее отражение. На западе дорога, теряющаяся в туманной дали, ведет к заставе Муямуя, на востоке виднеется дамба, по которой пролегает путь в далекие края Акита, на северном берегу, там, куда докатываются морские волны, находится место, которое называют Сиогоси - Перекат. Весь залив и вдоль и поперек - не более одного ри, он напоминает Мацусима, но все же есть между ними и различие. Мацусима словно улыбается, Кисаката же словно хмурится. Есть в этой бухте что-то грустное и печальное, кажется, она чем-то удручена и пребывает в дурном расположении духа.

Кисаката.
Фигурка Си Ши под дождем.
Акация - нэму...
[трехстишие Басе основано на образе стихотворения Су Дунпо «Пил вино на берегу озера Сиху», в котором озеро Сиху сравнивается с прославленной китайской красавицей Си Ши]

Сиогоси.
Ноги промокли у журавлей.
Морская прохлада.

Праздник в святилище:

Кисаката.
Какими яствами чествуют здесь
Местных богов?
-Сора-

Рыбачья хижина.
На ставню присяду на миг
Вечерняя свежесть.

Тэйдзи, Торговец из Мино

Увидев гнездо скопы на утесе у моря:

«Не удастся волне...»
И они верной клятвой связаны -
Скопы в гнезде.
[трехстишие построено на стихотворении Киевара Мотосукэ из антологии «Госюисю» (1086): «Мы друг другу клялись // Выжимая промокшие // От слез рукава: // "Не удастся волне захлестнуть // Вершину Суэмацу». 
Скопы (яп. мисаю) — птицы, которые считаются верными супругами]

Удрученные мыслью о предстоящей разлуке, еще на несколько дней задержались в Саката. Впереди теряется в облаках путь к северным землям, мысли о чужедальней дороге болью отзываются в душе, да и понятно: говорят, что до замка Ката сто тридцать ри. Перейдя через заставу Нудзу, мы вступили в провинцию Эгиго и далее шли до заставы Итибури, за которой начинается земля Эттю. За эти девять дней жара и сырость изнурили мой дух, и, занедужив, я ничего не записывал.

Седьмая луна.
Ночь шестая, но небо
Такое прекрасное!
[принято любоваться луной на седьмую ночь седьмого месяца (в этот день празднуется Праздник Встречи Звезд — Танабата). Обычная для Басе манера подчеркивать красоту того, чем любоваться не положено]

Бурное море.
До острова Садо раскинулась
Небесная река [Млечный путь]

Сегодня мы миновали самые труднопроходимые места Северных земель: Оясирадзу - «Не оглядываясь на отца», Косирадзу - «Не оглядываясь на сына», Инумодори - «Собаки бегут назад», и Комагаэси - «Лошадь поворачивает вспять» - и совершенно выбились из сил, поэтому, добравшись до постоялого двора, я тут же устроил себе ложе и лег, однако заснуть мне не удалось: рядом, в соседней комнате, которая была ближе к веранде, разговаривали две молодые женщины. Иногда доносился и голос пожилого мужчины, который им что-то рассказывал. Прислушавшись, я понял, что мои соседки - веселые женщины из местечка под названием Ниигата провинции Этиго. Судя по всему, они шли на поклонение в святилище Исэ, мужчина же, проводив их до этой заставы, завтра должен был возвращаться обратно, и они писали письма и давали ему всякие пустяковые поручения. Женщины сетовали на свою горестную участь, сокрушались, что осуждены вечно скитаться по берегам морским, о которые «бьют белопенные волны», влачить нищенское существование в мире, где они, что «дитя рыбака...» [веселые женщины часто сравниваются с рыбачками, подобные примеры есть во многих поэтических антологиях. Вообще, размышляя о превратностях женской судьбы, поэты часто вспоминали рыбачек, коротающих век свой у волн. Ср. со стихотворением неизвестного автора из антологии «Ваканроэйсю» (XI в.): «Белые волны // Набегают на берег. // Здесь век свой // Мне влачить суждено. // Я дитя рыбака, и пристанища у меня постоянного нет»], печалились, что так горестна и зыбка жизнь, бросающая их от одного случайного обета к другому и обрекающая на беспросветное будущее... Прислушиваясь к их голосам, я постепенно погрузился в сон, а наутро, когда мы готовы были двинуться дальше, они, проливая слезы, принялись просить нас: «Неведомо, что ждет нас впереди, дорога опасна, а мы чувствуем себя совсем беспомощными, позвольте нам незаметно следовать за вами. Явите же милосердие, вашему платью сообразное, поддержите нас на этом нелегком пути». Нельзя было не пожалеть их, но разве могли мы ответить согласием? «К сожалению, нам часто приходится задерживаться в разных местах, - ответили мы. - Вам лучше идти одним, следуя примеру других людей. Светлые боги непременно уберегут вас и помогут избежать несчастий». С этими словами мы вышли за ворота, но долго еще печаль омрачала мою душу.

Под кровом одним
С прелестницами ночлег -
Цветы и луна.

Так я сказал Сора, и он записал это стихотворение [в дневнике Сора того же времени нет упоминания об этом эпизоде. Скорее всего он был выдуман Басе].

Кажется, место это называлось Сорок восемь протоков Куробэ - переправившись через множество бесконечных речушек, мы вышли к заливу Наго. Подумав, что неплохо было бы посмотреть на глицинии Тако [ср., например, стихотворение Утиноку-ра Навамаро из антологии «Манъёсю»: «Возьмем цветы лиловых фудзи, // Что блеском озаряют даже дно // Залива Тако, // И, украсившись венками, // Покажем тем, кто видеть их не мог!»], - правда, сейчас не весна, но ведь и в эти первые осенние дни они должны быть по-своему хороши, мы спросили дорогу у местных жителей, и услышали вот что: «Пройдете около пяти ри вдоль побережья, потом подойдете к подножию вон той горы. Только вот место там дикое, есть несколько рыбачьих лачуг, но вряд ли кто-нибудь согласится приютить вас даже на одну краткую, как коленце бамбука, ночь». Напуганные такими словами, мы отправились в Кага.

Рис молодой.
Бредем сквозь его аромат.
Справа море Арисо.

Мы перевалили через гору Унохана, миновали долину Курикара-га-тани [это место связано с одним из любимых героев Басе, военачальником Минамото Ёсинака (1154— 1184), здесь была битва, в которой войско Ёсинака разбило армию Тайра] и на пятый день середины Седьмой луны пришли в Канадзава, Тут живет один человек, по имени Касё, он купец и часто бывает в Осака. Заночевали вместе на его постоялом дворе.
Человек, называвший себя Иссё [Косуги Иссё (1653—1688), ученик Басе, торговец чаем], любил хайкай, слава его незаметно распространилась по миру, и многие знали его, но прошлой зимой он безвременно покинул этот мир, и теперь его старший брат решил почтить его память. По этому случаю я сложил:

Дрогнет даже могила
Мой рыдающий голос над ней
Ветром осенним...

Будучи приглашенными в одну травяную хижину:

Осенняя свежесть.
Пусть каждый себе очистит
Тыкву иль баклажан.

Сложил в пути:

Огненно-красное
Солнце - будто еще не подул
Осенний ветер...

В местечке, которое зовется Сосенки - Комацу...

Милое имя!
По Сосенкам ветер гуляет, волнуя
Кусты хаги, метелки мисканта.

Посетили святилище Тада. Здесь хранится шлем Санэмори [Сайто Санэмори (?—1183), сначала был вассалом Минамото Ёситомо, потом стал вассалом Тайра Мунэмори и в 1183 году возглавил войско, напавшее на войско Минамото Ёсинака, причем, чтобы его не узнали, перекрасил свои седые волосы. В этом бою Санэмори и погиб. Когда Ёсинака был ребенком, Санэмори опекал его, и в благодарность за это Ёсинака простил ему измену и оказал посмертные почести] и кусок парчи от его платья. Кажется, и шлем, и платье он получил от князя Ёситомо в те давние времена, когда служил роду Минамото. Он и в самом деле был незаурядным воином. Шлем от козырька до боковых отворотов «фукикаэси» украшен резьбой - орнаментом из хризантем и заморских трав и инкрустирован золотом, нашлемник «голова дракона» украшен двумя изогнутыми рогами - «кувагата». В летописи святилища ярко, во всех подробностях рассказывается о событиях того времени: о том, как после гибели Санэмори в Кисо Ёсинака вместе с молебной запиской передал этот шлем святилищу, как появился здесь его гонец, Хигу-ти Дзиро [вассал Ёсинака, старинный друг Санэмори, он опознал голову Санэмори].

Жестока судьба!
Под славным шлемом сегодня
Ютится кузнечик.

Шагая по дороге к горячим источникам Яманака, мы все время имели за спиной вершину Белого корня Сиранэ-га такэ. Слева у подножия гор расположен храм Каннон. Известно, что, после того как государь-инок Кадзан совершил паломничество по Тридцати трем обителям [император Кадзан (968—1008) был довольно известным поэтом. Паломничество по Тридцати трем обителям — посещение 33 монастырей, посвященных бодхисаттве Каннон. Император Кадзан начал это паломничество с монастырей, расположенных в Нати (провинция Кии), и завершил в месте под названием Танигуми (провинция Мино). В память об этом паломничестве он и придумал название Ната, взяв первый слог от «Нати» и первый слог от «Танигуми»], он установил здесь изображение Великомилосердной заступницы, Великой печальницы, и назвал это место Ната. Скорее всего, он взял по первому слогу от названий Нати и Танигуми. Среди причудливых каменных глыб растут старые сосны, на вершине утеса стоит небольшая крытая мискантом молельня - да, место это и в самом деле замечательное.

Камней Исияма
Белее этот студеный
Осенний ветер.
[Исияма — буквально: Каменная гора. Существуют споры по поводу того, какую именно гору имеет в виду Басе — ту гору Исияма, которая находится в Оми, или ту, которая находится в Ната. В некоторых описаниях говорится о том, что пейзаж горы Исияма в Ната напоминает пейзаж одноименной горы в Оми, только он еще более печален и камни еще более выбелены солнцем. Белый цвет — цвет зимы, холода, чистоты] 

Окунулись в горячий источник. Говорят, что по своему живительному действию здешние источники почти не уступают источникам Ариакэ [скорее всего, переписчики текста ошиблись, на самом деле речь идет о знаменитых горячих источниках Арима в провинции Хёго (к северу от современного Кобэ)].

Яманака.
Хризантем и не трону - запах
Горячих ключей.
[хризантема, или роса с хризантем — символ долголетия. Басе, очень любивший горячие источники, желая похвалить источник в Яманака, хочет сказать, что он столь же чудодействен, сколь целительна роса с хризантем]

Здешнего хозяина зовут Кумэносукэ, он совсем еще ребенок. Его отец очень любил хайкай, настолько, что приехавший сюда однажды совсем еще молодой Тэйсицу [Ясухара Масаакира (1610—1673), ученик Мацунага Тэйтоку (1573—1653), впоследствии стакший ведущим поэтом его школы, был одним из наиболее почитаемых поэтов в школе Басе] почувствовал себя посрамленным его мастерством и, вернувшись в столицу, поступил в ученики к Тэйтоку [Мацунага Тэйтоку (1571-1653), поэт, занимавший ведущее место в литературной жизни Японии в первой половине XVII в. Центральная фигура в поэзии хайкай до Басе], после чего слава о нем распространилась по миру. Говорят, что, став знаменитым, Тэйсицу никогда не брал с этой деревни плату за исправление строф [учителя рэнга взимали плату за исправление строф со всех желающих совершенствоваться в искусстве хайкай. Для многих поэтов в то время это было основным источником дохода]. Но все это - преданья далекой старины.

Сора страдал от болей в желудке, а поскольку один из его родственников жил в провинции Исэ, в местечке Нагасима, то он решил, расставшись со мной, идти прямо туда. На прощанье он оставил мне такие строки:

Пускай где-то в пути
Упаду и больше не встану
Эти хаги со мной...

-Сора-

Велика печаль того, кто уходит, велика досада того, кто остается, словно одинокие утки блуждают в облаках. Я тоже сложил:

Сегодня сотру
Имя твое, на шляпу
Ляжет роса.
[странствующие монахи и поэты имели обыкновение, отправляясь в путь, писать на полях шляпы свое имя и откуда они родом. Если они путешествовали вдвоем, то каждый рядом со своим именем писал на шляпе имя своего попутчика. Оставшись один, Басе стер со шляпы имя Сора]

Остановился на ночлег в обители Дзэнсёдзи, за пределами селения Дайсёдзи. Это все еще земля Кага. Сора тоже ночевал здесь прошлой ночью, вот что он мне оставил:

Ночь напролет
Слушаю: ветер осенний шумит
За домом в горах.

Разлуке нашей всего одна ночь, а кажется, что между нами тысяча ри. Устроившись на ночлег в общей келье, я тоже прислушивался к шуму осеннего ветра, но вот небо посветлело, и послышались светлые голоса читающих сутру, скоро донеслись звуки била, и я пошел в трапезную. Сегодня я должен идти в Этидзэн, а потому спешил пораньше спуститься в сад, но молодые монахи, с бумагой и тушечницей, гурьбой следовали за мной по пятам до самого низа лестницы. В этот миг с ивы в саду осыпались листья, и я торопливо написал, уже в сандалиях:

Двор подметя
Шагнул за ворота, но ива у храма
Уронила листву.
[паломники, ночующие в дзэнских монастырях, перед тем, как утром отправиться в путь, должны были подмести двор перед храмом]

Подойдя к границе Этидзэн, я сел в лодку в бухте Ёсидзаки и, оттолкнувшись шестом, поплыл к Сосне на Перекате - Сиогоси-но мацу.

Ночь напролет
Буря волны вздымает.
И лунный свет
Стекает
капля за каплею
С веток сосны Сиогоси.
-Сайге-
[японские комментаторы указывают на то, что истинным автором этого стихотворения является монах Рэннё (1415-1499)]

Одной этой песней исчерпана красота многих видов. Добавлять к ней еще хоть слово - все равно, что отращивать ненужный палец [возможно, Басе основывался на следующем отрывке из «Чжуан-цзы» (гл. «Перепонки между пальцами»): «Перепонки между пальцами ног или шестой палец на руке даются человеку природой, но ничего не прибавляют к нашей природе. ...Выходит, перепонка между пальцами ног — бесполезный кусочек плоти, а шестой палец на руке — ненужный отросток»].

Со старцем из монастыря Тэнрюдзи в Маруоке меня связывало давнее знакомство, поэтому я решил навестить его. Кроме того, некто Хокуси из Канадзавы, намереваясь проводить меня, дошел вместе со мной как раз до этого места. В пути он не пропускал ни одного живописного вида, размышлял обо всем увиденном и время от времени делился со мной своими прекрасными замыслами. Теперь же пришла пора прощаться, и я сказал:

Исписанную
Бумагу срываю с веера.
Печаль расставанья.

Пройдя пятьдесят те по горной тропе, посетил монастырь Эйхэйдзи. Это обитель учителя Догэна. Наверное, он руководился самыми благородными побуждениями, оставляя память о себе здесь, в далеких горах, на расстоянии тысячи ри от столицы.

Фукуи в трех ри отсюда, поэтому после ужина снова двинулся в путь, но в наступающих сумерках продвигался весьма неуверенно. В Фукуи живет старик-отшельник по имени Тосай. Однажды, не помню точно в каком году, он приехал в Эдо нарочно, чтобы навестить меня. Было это давно, лет десять с лишним тому назад. Стал я расспрашивать о нем: очень ли одряхлел, да и жив ли вообще, и мне сказали, что он в добром здравии, и указали место, где он живет. Свернув в сторону от шумных городских улиц, я подошел к бедной хижине: по стенам вились стебли «вечернего лика» и луффы, «петушиные гребни» и кусты кохии прятали от взора калитку. «Да, это здесь», - подумав, я постучал в дверь, и на стук вышла какая-то невзрачная женщина. «Откуда изволит пожаловать почтенный монах? - спросила она. - Хозяин ушел к одному человеку, живущему по соседству. Коли есть у вас какое дело, вы можете найти его там». Было ясно, что это жена Тосая. Домик же был таков, какие описывают в старинных повестях. В конце концов, мне удалось разыскать старца, и я провел в его доме две ночи, затем продолжил свои путь, рассчитывая полюбоваться полной луной в гавани Цуруга. Тосай пожелал сопровождать меня и, забавно подоткнув подол своего платья, бодро двинулся вперед, показывая мне дорогу.

Скоро вершина Белого корня - Сиранэ-га такэ исчезла из виду и впереди показалась вершина Хина-га такэ. Перешли через мост Асамудзу, и вот он - тростник у залива, уже весь в метелках. Миновали Соловьиную заставу - Угуису-но сэки, прошли через перевал Юноо, послушали первые крики гусей в горах Каэруяма у замка Хиути и, на четырнадцатый день к вечеру добравшись до гавани Цуруга, позаботились о ночлеге. В ту ночь луна была особенно яркой. «Наверное, и завтра ночью будет так же», - предположил я, но хозяин ответил: «В наших северных краях трудно предугадать, какова будет следующая ночь ясная или пасмурная», и угостил нас вином, после чего мы отправились поклониться святилищу Кэи. Там находится усыпальница государя Тюай [четырнадцатый японский император, супруг императрицы Дзингу]. Благоговейный трепет охватывает при виде древних храмовых стен, лунный свет льется сквозь ветви сосен, и белый песок перед святилищем сверкает, словно покрытый инеем. «Давным-давно Второй патриарх, преподобный Таа, дать изволив великий обет, собственноручно скосил траву вокруг святилища, принес камни и песок, высушил болота, избавив таким образом приходящих сюда паломников от дорожных невзгод. Так и повелось с тех пор приносить к святилищу белый песок [речь идет об обряде «Приношение песка», который проводит каждый настоятель, приезжая в храм и приступая к своим обязанностям. Также песок и землю, необходимую для строительства или перестройки храма, поставляют прихожане]. Это называется «принос песка», вот что рассказал мне хозяин постоялого двора.

Блики светлой луны
На песке, принесенном сюда
Святыми отцами.

На пятнадцатый день, как и предсказывал хозяин, пошел дождь.

Полнолуние.
Но погода на севере
Так переменчива.

На шестнадцатый день небо прояснилось, и, решив набрать пурпуровых ракушек [ракушки красного цвета (официальное название — «тидори-масухогаи»), являющиеся достопримечательностью провинции Вакаса], мы сели в лодку и направили ее к Цветному побережью - Иро-но хама. Если плыть по морю, то это в семи ри от Цуруга. Человек, которого звали Тэнья, любезно позаботился о том, чтобы подготовили коробки с едой и бамбуковые сосуды с вином, приказал множеству слуг сопровождать нас, и, влекомые попутным ветром, мы добрались в мгновение ока. На побережье среди редких рыбацких хижин одиноко стоит храм Хоккэдэра. Там мы выпили чаю, подогрели сакэ, и это помогло справиться с тоской, которую навевали наступающие сумерки.

Как же тоскливо!
Этот залив не уступит и Сума
Осенней порой.
[побережье, в юго-западной части Японии, которое поэтической традицией издавна связано с прекрасными осенними видами. К тому же здесь жил когда-то в изгнании поэт Аривара Юкихира, и это обстоятельство придает особенно печальный оттенок и без того печальному осеннему пейзажу. См. «Повесть о Гэндзи», гл. «Сума»: «Право, вряд ли на свете существовало место, где осень была бы столь же унылой»]

Отхлынет волна
Вперемешку с ракушками - сор
Из лепестков хаги.

Я попросил Тосая записать все, что произошло в тот день, записи эти мы оставили в храме.
Роцу встретил меня в Цуруга, чтобы вместе идти в Мино. Наняв лошадей, мы добрались до Оогаки, где встретились с пришедшим из Исэ Сора, а скоро, подгоняя коня, появился Эцудзин, и мы собрались в доме у Дзёко. И днем и ночью навещали меня старинные друзья: Дзэнсэн, отец и сын Кэйко и многие другие. У меня возникло чувство, будто я вижу людей, которые, давно покинув этот мир, возродились в ином обличье, отчего было и радостно, и немного грустно. Дорожная усталость еще не покинула меня, но поскольку шел уже шестой день Долгой луны, я снова сел в лодку, надеясь успеть поклониться святыням Исэ [синтоистское святилище Исэ раз в 21 год обязательно обновляется, и перед тем, как начинать ремонтные работы, основные святыни торжественно переносят из основного здания во временное помещение. В данном случае имеется в виду церемония выноса святынь, которая проводилась в 1689 году, во внутреннем святилище — на десятый, а во внешнем — на тринадцатый день девятой луны].

На две половинки
Заспалась ракушка. В Футами
Уходит осень.
[стихотворение построено на игре слов: «Футами» — одновременно и географическое название и «две части»]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

И пресно-сухое и сочно-яркое, и могучее и эфемерное многое прошло перед взором учителя, когда путешествовал он по северным тропам: беспечно пускаясь в путь, восторженно хлопал п ладоши, опуская голову на изголовье, запечатлевал увиденное в душе. Иногда надевал плащ и шел вперед, влекомый духом странствий, иногда, присев у дороги, наслаждался прекрасным видом. И так, сотней разных чувств обуреваем, русалочьим жемчугом слез смачивал кисть. И это все - странствия, это вместилище дарований! Жаль одного - что оказался человек этот слишком слаб и что прибавилось у него в бровях седины.

Написал Сорю [Касиваги Сорю (? —1716), поэт и каллиграф, друг Басе],
начало лета Седьмого
года Гэнроку (1694)

далее - Дневник из Сага (окончание Путевых дневников)

Wednesday, December 22, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. По тропинкам Севера (продолжение) / Basho, diaries of pilgrimage: The Narrow Road of Oku (2)

начало
Мы продвигались все дальше, и скоро переправились через реку Абукума. Слева - высокие горы Аидзунэ, справа - горная гряда, за которой лежат земли Иваки, Сома, Михару-но сё, Хитати, Симоцукэ. Когда мы проходили по Болоту Отражений - Кагэну-ма, небо было затянуто тучами, и на дороге ничто не отражалось [место, которое называлось Кагэнума (Болото Отражений), на самом деле не было болотом, оно, если верить описаниям, славилось миражами: всаднику, глядящему перед собой на дорогу, виделись перекатывающиеся волны, в которых отражались летящие птицы, когда же он опускал взгляд вниз, ему казалось, что вода разлетается брызгами из-лод копыт его лошади].

На станции Сукагава мы навестили Токю [Сагара Идзаэмон (1638—1715), смотритель станции Сукагава, друг Басе], и он задержал нас на несколько дней. Прежде всею он спросил: «С чем прошли вы через заставу Сиракава?» И мы принялись рассказывать: «Измученные долгой дорогой, мы испытывали сильнейшую усталость и телесную, и душевную, к тому же заворожили нас окрестные виды, думы о прошлом истерзали сердце, и мысли наши были слишком неповоротливы. Но поскольку упускать такой случай показалось тем более обидным, то вот...

Вот первая встреча
С поэзией Севера - песня
"Сажающих рис".

К этой строфе была сочинена вторая, затем и третья, и в конце концов образовалось целых три свитка [т. е. было сочинено три цикла, каждый из которых состоял из тридцати шести строф (так называемый цикл «касэн»)].

Рядом с постоялым двором в тени большого каштана жил удалившийся от мира монах. Место это показалось мне очень тихим и уединенным, - наверное, так же было в тех далеких горах, где собирали конские каштаны «тоги» [Басе вспоминает стихотворение Сайге:
«В горной глуши
Вниз по скалам вода стекает.
Запрудить бы ее,
Пока собираем каштаны «тоги»,
На землю падающие один за другими], и я записал на первом попавшемся листке бумаги:
«Слово "каштан" - пишется знаками "западное" и "дерево". Полагая, что связано оно с Чистой землей на Западе, Просветленный Гёги всю жизнь свою из этого дерева делал себе посохи и столбы для хижины.

Люди этою мира
Пройдут мимо, цветов не заметив.
Каштан у стрехи».

Если выйти из дома Токю и пройти около пяти ри, то там, за постоялым двором Хивада, Асака. Совсем недалеко от дороги. Место вокруг болотистое. Приближалось время срезать водяной рис кацуми, поэтому я стал расспрашивать людей: «А какую траву называют ханакацуми?» [(буквально: «цветущий кацуми») — название травянистого растения, какого именно, точно не установлено, называются разные варианты. Существует предание о том, что однажды Фудзивара Санэката назначенный наместником в провинцию Ивасиро, распорядился, чтобы по случаю праздника Пятой луны жители провинции украсили, как это принято было в столице, крыши своих домов ирисами, поскольку же ирисы в этих местах не росли, их заменили растущей в болотах Асака травой ханакацуми. Обычай украшать в дни пятой луны крыши травой ханакацуми существовал достаточно долго, во всяком случае Басе о нем слышал, но, очевидно, к концу XVII в. ирисы научились выращивать и в провинции Ивасиро, поэтому никто не знал, что такое ханакацуми] - но не нашлось ни одного, кто бы это знал. Пока мы ходили по болотам, твердя: «Кацуми, кацуми», солнце опустилось за края гор. От Двух сосен - Нихонмацу повернули направо и, взглянув на каменную пещеру Куродзука [согласно преданию, в пещере Куродзука жила старуха-людоедка, пожиравшая путников], заночевали в Фукусима.

Когда рассвело, мы отправились на поиски селения Синобу, желая посмотреть на камень Со Смятенным Узором [камень, который использовался для нанесения на ткань особого узора, на нем раскладывали разные цветы и травы, поверх которых клали ткань, а затем прижимали ее сверху другим камнем, в результате чего на ткани оставался сложный узор. Ткань, окрашенная таким образом, так и называлась «ткань Синобу». Поскольку слово «синобу» означает еще и «томиться от любви», «приходить в смятение», а также «терпеть», название этой ткани с давних времен широко использовалось в любовной лирике. См., к примеру, «Исэ-моцргатари»)].

Расположенное у подножья горы селение оказалось совсем маленьким, а сам камень наполовину ушел в землю. Какой-то деревенский мальчишка, подойдя, рассказал нам следующее: «В старину камень находился на вершине вон той горы, но жители деревни, рассердившись на прохожих, которые рвали зеленые злаки, чтобы испытать их на камне, сбросили его в долину, и он упал передом вниз». Что ж, похоже на правду.

Сажая ростки,
Руки, привыкшие красить ткань,
Так же проворно снуют...

Миновав переправу Лунный круг - Цуки-но ва, мы оказались у постоялого двора, название которому - Над стремниной - Сэ-но уэ. Место, где когда-то стоял дом правителя Сато [имеется в виду правитель уезда Синобу, Сато Мотохару, он был вассалом Фудзивара Хидэхира (?—1187), военачальника конца эпохи Хэйан. В 1189 году, когда Минамото Ёритомо напал на сына Хидэхира, Фудзивара Ясухира, Сато Мотохару, защищая его, погиб в бою. Отец прославленных воинов Сато Цугунобу и Сато Таданобу. Оба его сына были верными воинами Минамото Ёсицунэ (1159—1189) и погибли, отдав жизни за своего господина], находится на расстоянии одного с половиной ри отсюда, если, повернув налево, идти вдоль края юр. Узнав, что это где-то на равнине Сабано, неподалеку от селения Иидзука, мы пошли туда, влекомые желанием непременно отыскать то, что осталось от этого славного жилища, и в конце концов оказались у Круглой горы - Маруяма. Здесь-то и находилась когда-то усадьба правителя Сато, Местные жители показали нам место у подножья, где можно было различить остатки главных ворот. Слушая то, что они рассказывали, я проливал слезы, к тому же рядом в старом храме сохранились погребальные камни всех домочадцев. Особенно тронули меня таблички с именами двух невесток [имеются в виду жены сьновей правителя Сато, Цугунобу (1158—1185) и Таданобу (1161—1186), доблестно сражавшихся в войске Минамото Ёсицунэ и погибших на поле битвы. После того как мужья их погибли, женщины облачились в доспехи и, изображая триумфальное возвращение мужей с поля боя, предстали перед убитой горем свекровью, пытаясь таким образом утешить ее. (По другой версии, они предстали перед находившимся на смертном доже Мотохару). Существует еще одна легенда, согласно которой, когда войско Минамото Ёритомо начало наступление на войско Фудзивара Ясухира, то невестки Сато Мотохару снова облачились в доспехи и вместе со своим свекром защищали Камакуру].
«Даром, что женщины, слава об их отваге разнеслась по всему миру!» - подумал я, и рукава мои увлажнились. Вот вам и Камень Льющихся слез [был установлен в Китае, на горе Сяншань в память о высокодобродетельном сановнике города Сянъяна Ян Ху (221—278). Поскольку все, кто смотрел на этот камень, проливали слезы, то поэт Ду Юй (222—284) назвал этот камень Камнем Льющихся слез], не так уж он далеко! Когда я вошел в храм и спросил чаю, оказалось, что в этом храме как драгоценные реликвии хранятся большой меч Ёсицунэ и дорожный сундучок Бэнкэя [легендарный герой и силач, слуга Минамото Ёсицунэ].

Меч, сундучок -
В дни пятой луны поставьте и их
Рядом с бумажным змеем.

А было это в первый день пятой луны. В ту ночь заночевали в Иидзука. Там есть горячие ключи, поэтому мы сначала побывали в купальне, потом завели речь о ночлеге, и попали в очень бедный дом с обстановкой просто-таки нищенской, циновки лежали там прямо на земляном полу. Фонарей тоже не оказалось, воспользовавшись скудным светом от тлевших в очаге углей, мы кое-как устроили себе ложе и сразу же легли. Ночью гремел гром, все время лил дождь, крыша протекала прямо над тем местом, где мы лежали, блохи и комары кусались нещадно, так что уснуть не удалось. В довершение всего у меня начался приступ давно мучившей меня хронической болезни [считается, что Басе страдал от камней в печени], и я едва не испустил дух. Но вот наконец рассвело, и мы снова тронулись в путь. После дурно проведенной ночи я чувствовал себя неважно, поэтому мы наняли лошадей и поехали до станции Кори верхом. Хоть и тревожился я, не зная, позволит ли мне недуг одолеть лежащий впереди далекий путь, но все-таки постепенно сумел укрепить свой дух, да и в самом деле, коль скоро решился я пуститься в скитания по глухой провинции смиренным паломником, коль скоро отказался от мирской тщеты и постиг бренность суетных устремлений, то, даже если и суждено мне встретить смерть в пути, значит такова воля небес, - черпая бодрость в таких мыслях, я верно и свободно продвигался вперед, и скоро мы миновали Датэ-но Оокидо.

Когда остались позади замки Сироиси и Абумидзури и мы оказались в уезде Касадзима, то сразу же спросили у людей, где находится могила То-но тюдзё Санэкаты [Фудзивара Санэ-ката (?—998), придворный поэт императора Итидзё. Поссорившись с известным поэтом и каллиграфом Фудзивара Юкинари (972—1027), впал в немилость, после чего был назначен правителем северных провинций Митиноку. Когда он ехал к месту назначения, то, проезжая мимо святилища бога-покровителя путников в Касадзима, не слез с коня, чем навлек на себя гнев божества: упав с лошади, он тут же скончался]. «Вон видите, справа вдали у подножья гор виднеются две деревеньки, - ответили нам, - их называют Минова и Касима. Там-то вы и найдете и само святилище бога-покровителя путников, и знаменитые "сухие стебли травы"» [намек на стихотворение Сайге, написанное им, когда он посетил могилу Санэкаты: «Нетленное имя!
Вот и все, что ты на земле
Сберег и оставил.
Сухие стебли травы —
Единственный памятный дар»].
Мы чувствовали себя совершенно разбитыми, ибо дороги из-за летних ливней были скверными, а потому, взглянув на святилище издалека, не задерживаясь, двинулись дальше. Подумав, что в период летних дождей весьма кстати оказаться в Минова - Круг Плаща или в Касадзима - Остров Дорожной Шляпы, я сложил:

Остров Дорожной Шляпы,
Где он? Размокли дороги
В пору Пятой луны.

Заночевали в Иванума.

Сосна Такэкума [воспетая в японской поэзии сосна, с раздвоенным стволом. Ср. например стихотворение Татибана Суэмити из антологии «Госэнсю» (951): «Как там в Такэкума две сосны?» — вдруг спросит меня // Житель столичный, // А я ему так отвечу: «Я их видел, но их уже три». (Стихотворение построено на игре слов: «мики» значит «три ствола» и «видел». Скорее всего, первоначально имелись в виду просто две рядом растущие сосны)] и в самом деле приводит в изумление. Ясно, что дерево не утратило своего прежнего вида - раздваивается от самых корней. И уж конечно, сразу вспоминается монах Ноин [у Ноина есть такое стихотворение: «Снова приехал в Митиноку и, не увидев сосны Такэкума, сложил: Сосна Такэкума, //От нее и следа не осталось. // Неужели прошел // Целый век с того дня, когда //Я был здесь в последний раз?»]. Кажется, в те давние времена человек, который был назначен правителем в страну Митиноку, приказал срубить эту сосну и сделать из нее сваи для моста через реку Наторигава [в давние времена правителем в Митиноку был назначен Фудзивара Мотоёси, он-то и посадил возле своего дома знаменитую сосну, но много лет спустя правителем Митиноку был назначен Фудзивара Такаёси, который срубил эту сосну и сделал из нее мост], во всяком случае, не зря же Ноин сказал: «Не осталось и следа». Вот так одни поколения срубали сосну, другие ее снова сажали, однако ныне она выглядит так, как подобает выглядеть тысячелетней сосне, и радует взоры своим благолепием.

Сосной Такэкума
Предстань перед взором путников,
Поздняя вишня.

Такое стихотворение я получил на прощанье от человека по имени Кёхаку [Кусакабэ Кёхаку (?—1696), ученик Басе].

Ещё глядя на вишни,
Помышлял о сосне, вот она, предо мной.
Третья луна позади.

Переправившись через реку Наторигава, оказались в Сэндае. Сегодня как раз устилают крыши листьями ириса [был канун праздника «танго-но сэкку» (5-й день 5-го месяца), во время которого было принято устилать крышу листьями ириса и вешать на стреху корни ириса]. Подыскав место для ночлега, решили остаться в Сэндае на несколько дней. Здесь живет художник, которого зовут Каэмон. Прознав, что ему не вовсе чужды возвышенные чувства, мы свели с ним знакомство. Он сообщил, что сумел разыскать многие воспетые поэтами места, о которых в наши дни почти никто ничего не знает, и целый день водил нас по окрестностям. В Миягино буйно разрослись хаги, невольно напоминая о том, как прекрасно здесь должно быть осенью. В Тамата, Ёконо и на Холме Азалий - Цуцудзигаока как раз цвел подбел - асэби. Были мы и в сосновом лесу, куда не проникали даже солнечные лучи, наверное, именно это место и называется Коносита - Под Деревьями! Видно, столь же обильная роса выпадала и в старину, не зря поэт сказал: «Челядинец, постой...» [Басе цитирует стихотворение неизвестного автора из антологии «Кокинсю»: «Челядинец, постой! // Скажи своему господину, // Чтобы шляпу на дел — // Словно дождь, на лугу Мияги // Поутру роса выпадает...»].

Осмотрели храм Якуси и святилище Небесного Бога [святилище Сугавара Митидзанэ (845—903), поэта, который после смерти был обожествлен, получив титул Небесного бога (Тэндзин), покровителя поэзии и каллиграфии], а тут вскоре и день преклонился к вечеру. Каэмон еще и набросал на бумаге острова Мацусима и Сиогама, а также другие достойные внимания места, и рисунок преподнес нам. Кроме того, он подарил нам на прощанье две пары плетеных сандалий-варадзи с темно-синими шнурками. Вот в подобных-то мелочах и выявляется истинная сущность таких чудаков любителей прекрасного.

Ирисы.
Ими привяжем к ногам сандалии,
Чем не шнурки?
[ирисы символизировали благополучие и здоровье. Синий цвет — цвет ириса. Даря странникам на прощание сандалии с синими шнурками, художник как бы желает им долгого и благополучного пути]

Поглядывая на рисунок, подаренный нам Каэмо-ром, мы продвигались вдоль гор по Северной узкой тропе [(Оку-но хосомипш) — дорога, которая находится в северо-восточной части Сэндая и ведет к Иси-кава. Название ее и дало имя путевым запискам Басе], там растет десятиволоконная осока [(тофу-но сугэ) — особая осока, из которой плели так называемую десятиволоконную рогожу (тофу-но сугэкамо)]. Говорят, что и теперь каждый год из этой осоки плетут циновки и подносят их местному правителю.

Памятный камень Кувшин находится возле замка Тага в селении Исикава.
Камень этот имеет в высоту что-то около шести с лишним сяку, а в поперечнике - около трех сяку. Отодвинув рукой мох, можно заметить чуть видные письмена. Они означают расстояние до всех четырех границ провинции. Еще там написано: «Замок сей был построен в первом году эры Дзинки [время правления императора Сёму (701—756), 724 г. по западному летоисчислению] господином Оно Адзумандо, начальником Управления Охраны и надзирателем местных земель. В шестом году эры Тэмпё-Ходзи [время правления императора Дзюннин (733—765), 762 г. по западному летоисчислению] он был перестроен господином Эми Асакари, советником, военным правителем земель Токайдо и Тосандо. Первый день двенадцатой луны». То есть этот камень относится скорее всего ко времени правления государя Сёму.

Хотя и дошли до наших времен многие возникшие еще в глубокой древности «изголовья песен» [(ута-макура)], все же - горы рушились, реки меняли русла, прокладывались новые дороги, камни врастали в землю, деревья старели, на смену им подрастали новые - так шло время, одно поколение уступало место другому, и весьма трудно теперь различить их следы, однако вот перед нашим взором несомненная память, оставшаяся от тысячелетий и донесшая до нас думы и чаяния древних людей. Вот и награда паломнику, вот ради чего стоило задержаться в этом мире - забыв о мытарствах долгого пути, я стоял, проливая слезы.
После этого мы побывали у реки Тамагава в Иода, и в Оки-но иси. На горе Суэ-но Мацуяма [так же, как и река Тамагава из Нода и Оки-но иси — географические названия, которые принадлежат к так называемым «изголовьям песни» (упа-макура). Наделенные поэтической традицией, определенным содержанием, они вводятся в поэтический текст в расчете на определенную эмоциональную реакцию читателя. Гора Суэ-но Мацуяма (буквально: «Гора на вершине») вызывает ассоциацию с любовной клятвой. См., например, стихотворение Неизвестного автора из «Кокин-сю»: «Коль, оставив тебя, // Я все клятвы забуду беспечно, // Пусть морская водна,// Набежав, сосну захлестнет на вершине // Суэ-но Мацу»] стоит монастырь, он называется Массёдзан [название монастыря пишется теми же иероглифами, что и Суэ-но Мацуяма, только читается иначе]. Между соснами повсюду виднеются могилы, и печаль моя еще более умножилась: «Вот он каков, конец клятв «станем птиц неразлучной четою, будем раздвоенной веткой расти» [цитата из поэмы «Вечная печаль» Во Цзгойи: «В день седьмой это было, в седьмую луну, мы в чертог Долголетья пришли. // Мы в глубокую полночь стояли вдвоем, и никто не слыхал наших слов: // Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах птиц четой неразлучной летать. // Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле раздвоенной веткой расти»], а тут как раз из бухты Сиогама-но ура [тоже «изголовье песни» (ута-макура), обычно привносящее в стихотворение ощущение бренности бытия] донесся звон вечернего колокола. Пасмурное небо пятой луны чуть посветлело, в тусклом лунном слете казалось, что остров Магаки-га сима совсем близко. Цепочкой тянулись к берегу рыбачьи лодки, прислушиваясь к голосам рыбаков, делящих рыбу, я понял чувства того человека, который сказал когда-то: «с печалью гляжу, как спускают на воду лодку...» [цитата из «Кокинсю»: «Всюду дивной красой // Чарует наш край Митиноку — // Хоть с печалью гляжу, // Как спускают на воду лодку //В Сиогама, в бухте прозрачной»], еще большая грусть овладела душой. Вечером слепой монах, перебирая струны лютни-бива, пел то, что называют обычно «дзёрури [нечто вроде баллады, которая исполнялась обычно нараспев под аккомпанемент лютни (или просто такт отбивался веером)] северных провинций». Это было не Хэйкэ [т. е. баллады, которые исполнял монах, не принадлежали к популярному в то время циклу баллад, в основе которых были различные эпизоды из «Повести о доме Тайра» («Хэйкэ-моногатари»)], и не Ковакамаи [(танцы Ковака) — один из жанров средневековою песенно-танцевального искусства, основанный в конце эпохи Муромати Момои Таданори, детское имя которого было Ковака-мару. Как правило, это сопровождающийся пением героический танец, в центре которого — какой-нибудь эпизод из военных эпопей], а какой-то громкий деревенский напев, звучавший весьма назойливо, ибо исполнитель находился совсем рядом с нашими изголовьями, но поскольку он не забывал о местных традициях, мелодия показалась нам не лишенной своеобразной прелести.
Рано утром отправились в святилище Сиогама-дзиндзя поклониться местному божеству. Здешний правитель позаботился о том, чтобы святилище было восстановлено в прежнем виде, и оно радовало глаз толстыми столбами, ярко крашенными стропилами, высокой - в девять дзин [мера длины, применяющаяся главным образом для измерения ввысь и вглубь. В настоящее время 1 дзин составляет около 212 см, в старину — 121 или 125 см. Девять дзин — устойчивое выражение, обозначавшее что-либо очень высокое] - каменной лестницей, утреннее солнце играло на изгороди, покрытой алым лаком. Я исполнился благоговения: подумать только, сколь прекрасны обычаи нашей страны, что даже на самом краю глухой провинции, у самых пределов «Пыльного обиталища» [антоним «Чистой земли» (буддийского рая). Обычно так называют весь земной мир, но в данном случае речь идет о Японии] чудесным образом пребывают божества! Перед алтарем - древний храмовый фонарь. На железной дверце написано: «Третий год Бундзи, дар Идзуми Сабуро» [1187 год по западному летоисчислению]. Перед глазами словно встает пятисотлетнее прошлое, и есть какая-то неизъяснимая прелесть в этом удивительном ощущении. Идзуми Сабуро [Идзуми Сабуро — иначе Фудзивара Тадахира, третий сын известного военачальника Фудзивара Хидэхира (? — 1187), который, выполняя последнюю волю отца, примкнул к Минамото Есииунэ и в 1189 году был убит своим старшим братом Ясухира, По другой версии, выступил против войска брата и покончил с собой] - муж великой доблести, помнящий о своем долге, преданный и почтительный сын. Слава его достигла наших дней, и всякий сочтет за честь последовать его примеру. Истинно, как говаривали в старину: «Человек должен упорно продвигаться вперед по Пути, указанному Буддой, и исполнять свой долг. Слава же найдет его сама».

Солнце близилось к зениту. Наняв лодку, мы переправились на Максима - Сосновые острова. Проплыв около двух с небольшим ри, пристали к песчаному берегу Одзима.
О да, пусть давно уже истерты эти слова, но все же повторю их еще раз: Мацусима - воистину самое прекрасное место страны Фусан [так в Китае называлось священное дерево, которое, по поверью, росло там, где из-за восточного моря появлялось солнце. Так же в Китае называли страну, которая находилась к востоку от Китая, в той стороне, где восходило солнце, т. е. Японию], и нам нечего стыдиться перед китайцами, имеющими озера Дун-тинху и Сиху. Море с юго-востока внедряется в сушу, образуя бухту длиной в три ри, приливы и отливы здесь не менее прекрасны, чем на реке Чжэцзян в Китае. Островов в заливе не перечесть - высокие устремляются к небу, низкие ползут по волнам. Некоторые громоздятся один на другой, соединяясь по два или по три, посмотришь налево - там-сям разбросаны отдельные островки, посмотришь направо - один за другим следуя, тянутся единой грядой. Вон тот островок взвалил другой на закорки, а вон еще один - прижимает соседний к груди - чем не отец с любимым сынком или дед с внуком? Ярко зеленеют сосны, ветки гнутся под порывами морского ветра, их причудливые изгибы как будто распрямляются сами. Эти необозримые дали столь прекрасны, что лишь нежной красавице их уподоблю [скорее всего, Басе вспомнилось стихотворение китайского поэта Су Дунпо «Пил вино на берегу озера Сиху»: «Я пейзажи Сиху уподоблю прекрасной Си Ши: // Без помады, без пудры — //А как неподдельно нежны!»]. Не иначе все эти острова сотворил бог гор Ооямадзуми в далекие времена стремительно-быстрых богов. Это чудесное творение божественных сил, и какой человек дерзнул бы взять кисть и описать словами подобную красоту?

Взморье Одзима, продолжая сушу, выдается далеко в море. На взморье сохранились следы отдельной кельи наставника в дзен Унго и его камень для медитаций. Кроме того, в тени сосен я заметил случайно человека, отвратившегося от мира, он, очевидно, живет тут же рядом в уединенной хижине из трав, над которой как раз поднимался дымок от сжигаемой хвои и сосновых шишек, и хотя неведомо было мне, что это за человек, чувство невольной приязни влекло меня к его хижине, а между тем, в морской глади отразился лунный лик, и дневной пейзаж сменился вечерним. Вернувшись к берегу, мы поискали себе жилье, и в конце концов устроились на ночлег в двухэтажном домике с большими открывающимися окнами, право, есть ли миг отраднее, чем тот, когда странник преклоняет наконец голову на случайное ложе среди ветров и туч!

О, Мацусима!
Займи же обличье у журавля
Сегодня, кукушка.
-Сора-

Замкнув уста [т. е. перестав сочинять стихи], я пытался заснуть, но сон все не шел ко мне. Когда я покидал свою старую хижину, Содо [Ямагути Содо (1642—1716), поэт, друг Басе] сложил о Мацусима стихи. А Хара Антэки [врач из Эдо, друг Басе, поэт, писавший в жанре бака] подарил мне японскую песню о Мацу-га урасима. Развязав свой дорожный мешок, я извлек оттуда и стихи, и песню - и провел в их обществе остаток ночи. Были в мешке еще и строфы Сампу и Дакуси [Накагава Дакуси, ученик Басе].

На одиннадцатый день посетили монастырь Дзуйгандзи. Когда-то в старину, тридцать два правления тому назад, Макабэ-но Хэйсиро, удалившись от мира, уехал в Китай, вернувшись же, основал этот монастырь. Впоследствии, благодаря добродетелям и споспешествованиям наставника Унго, была обновлена черепица семи молелен [речь идет о семи строениях, обычно имевшихся в монастырях, принадлежащих секте Дзэн: Саммон (Тривратие), Буцудэн (храм Будды), Хотто (Зала Закона), Содо (Монашеская Зала), Кури (Кухня), Ёкусицу (Комната для омовений) и Тосу (Восточный кабинет). Басе имеет в виду весь монастырь], засверкали золотом стены и алтарная утварь, возникли величественные храмы, прекрасные, словно воплощение Земли Вечного Блаженства. И сжала сердце тоска - а где же та давняя келья старца Кэмбуцу? [Кэмбуцу — монах конца эпохи Хэйан, который жил отшельником в Осима. Предание говорит о том, что он был другом Сайге и тот навещал его].

На двенадцатый день отправились в Хираидзуми, намереваясь посмотреть на известную сосну Сестринский зуб - Анэха-но мацу и мост Порванная нить - Одаэ-но хаси, но в этой местности прохожие редки, даже тропы ловцов фазанов да дровосеков трудно различимы, так что в конце концов мы сбились с пути и вышли к гавани, которую называют Иси-но маки. Вдали над морем виднелась гора Золотого цветка - Кинкадзан, та самая, о которой когда-то сказано было: «Цветок из золота расцвел чудесный...» [имеется в виду пятистишие Отомо Якамоти из «Манъёсю»: «О, для того, чтоб процветал в веках // Правитель наш — дитя богов небесных, // В восточной стороне, // В горах Митиноку, // Цветок из золота расцвел чудесный»], - в заливе толпились сотни кораблей, на берегу теснились людские жилища, и дымок от очагов поднимался над крышами. Да, могли ли мы помыслить, что окажемся в таком месте! Стали искать дом для ночлега, но не нашлось ни одного человека, который согласился бы нас приютить. В конце концов пришлось заночевать в какой-то убогой хижине, когда же рассвело, снова двинулись по неведомым тропам. Мельком взглянув на Переправу Рукав Содэ-но ватари, Мискантовое Пастбище - Обути-но маки, Тростниковую Равнину - Мако-но-каяха-ра, пошли по длинной дамбе. Миновав унылое Длинное болото - Наганума, переночевали в местечке под названием Тоима и наконец достигли Хираидзуми. Всего же пройдено было более двадцати ри.

Великолепие трех поколений [речь идет о трех поколениях северной ветви рода Фудзивара: основоположником ее был Фудзивара Киёхира (1056—1128), вельможа родом из Муцу, сумевший захватить власть над шестью уездами провинций Муцу и Дэва. фудзивара Мотохира (годы жизни неизвестны) — сын Киёхира, правил десятью уездами северных провинций, имея главную резиденцию в Хираидзуми, и Фудзивара Хидэхира (?—1187) — сын Мотохира] краткий миг, за который успеет свариться похлебка [намек на китайскую легенду о студенте Лу, который шел в город Хань-дань, мечтая о блестящей карьере, но по дороге заснул у костра, и за то время, пока в котелке варилась похлебка, увидел (или скорее даже прожил) во сне всю свою дальнейшую жизнь]! Место, где некогда стояли главные ворота, мы обнаружили, не дойдя одного ри до Хираидзуми, Усадьба Хидэхира давно сравнялась с землей, о ней напоминает лишь возвышающийся среди полей и лугов холм, который когда-то имел название юра Золотого петуха - Кин-кэйдзан [искусственная гора, насыпанная по распоряжению Фудзивара Хидэхира. Ей была придана форма горы Фудзи, а на вершине был установлено изображение петуха. Гора была предназначена для обороны]. Сначала мы поднялись к Высокому замку – Такадата [резиденция Минамото Ёсицунэ. Здесь он подвергся нападению войска Фудзивара Ясухира и провел свои последние дни], откуда нашим взорам открылась большая река, текущая с юга - Китакамигава. Другая река - Коромогава огибает замок Идзуми [резиденция Идзуми Сабуро] и под Высоким замком впадает в Китакамигава. Остатки усадьбы Ясухира [второй сын Фудзивара Хидэхира. В 1189 году по приказу Минамото Ёритомо убил Минамото Ёсицунэ и своего брата Тадахиру, позже был сам убит Ёритомо] находятся за заставой Коромогасэки, похоже, что она закрывала южные подступы к Хираидзуми, ограждая замок от нашествий разбойников. О да, отобрав преданнейших из преданных вассалов, Ёсицунэ укрылся с ними здесь, в Высоком замке, но миг славы так краток, все исчезает под буйными травами.
«Страна распадается с каждым днем.
Но природа - она жива:
И горы стоят, и реки текут,
И буйно растет трава...»
вспомнилось мне и, «присев на дорожную шляпу» я долго сидел, роняя слезы.
[«Присев на дорожную шляпу» — аллюзия на стихотворение Ду Фу «Дворец драгоценных цветов»: «Исполненный грусти присел на пучок травы...» Басе меняет «пучок травы» на «дорожную шляпу»].

Летние травы.
Доблестных воинов сны
В них затерялись.

Цветы унохана -
Будто пряди седые Канэфусы
Белеют в листве.
-Сора-
[Масао Дзюро Канэфуса, опекун супруги Минамото Ёсицунэ, сопровождал Ёсицунэ, когда тот, спасаясь от преследователей, вместе с семьей уходил на север. После того как Ёсицунэ покончил с собой, Канэфуса, выполняя волю покойного, убил его жену и детей, после чего поджег дом, где они находились, и сгорел вместе с ним].

Начинается церемония «открытия святынь» двух храмов [два храмовых здания монастыря Тюсондзи: Зала Сутр — Кёдо и Зала Света — Хикаридо], о которой слухи давно уже волновали мое воображение. В Зале Сутр сохранились статуи трех военачальников [о каких военачальниках идет речь, неизвестно. На самом деле в этом здании находятся статуи бодхисаттвы Мондзю (санск. Манд-жушри), царя Удэна (санскр. Удаяна) и отрока Дзэндзай. В «Дневнике Сора», кстати, говорится о том, что, когда они пришли в монастырь Тюсондзи, там не было сторожа, и никто не смог открыть здания двух храмов], а в Зале Света находятся усыпальницы трех поколений [речь идет о трех поколениях северной ветви рода Фудзивара] и три образа будд [будды Амида, Каннон и Сэйси]. Семь сокровищ [имеется в виду семь буддийских сокровищ (сиппоо): золото, серебро, лазурит, хрусталь, тридакна, коралл, агат. Иногда называют другие компоненты] давно уже были бы разбросаны, драгоценные дверцы выломаны порывами ветра, позолоченные столбы сгнили бы от инея и снега, и в конце концов все развалилось бы и исчезло в буйных травах, когда б не окружили Залу со всех четырех сторон новыми стенами [в 1288 году, по распоряжению Камакурского сёгуна, здание Залы Света было окружено внешними стенами и новой крышей, чтобы уберечь его от непогоды. Позже внешние стены восстанавливались еще несколько раз], и не покрыли бы все это черепичной крышей, дабы сберечь от ветра и дождя, так что стал он напоминанием об ушедших тысячелетиях.

Даже летние ливни
Его пощадили, не потускнел
Сияющий храм.

Устремляя мысленный взор свой далеко вперед к владениям рода Намбу [общее название родов, которым принадлежали северные земли], заночевали в селении Ива-дэ. Отсюда мы собираемся идти к Огуросаки и Мид-зу-но одзима, и далее - от горячих источников Наруго к заставе Ситомаэ, затем перейдем в провинцию Дэва. По этой дороге путники ходят редко, поэтому стражу мы показались подозрительными, но в конце концов нам удалось благополучно миновать заставу. Поднявшись на высокую гору, обнаружили, что день преклонился к вечеру, и, приметив неподалеку домик сторожа, попросились к нему на ночлег, течение трех дней лил дождь и бушевал ветер, поэтому вынуждены были оставаться в этих и горах.

Блохи и вши.
Лошадь мочится прямо
У изголовья.

Хозяин сказал нам, что отсюда в Дэва надо идти через высокие горы, где легко сбиться с пути, поэтому лучше всего нанять проводника. «Ну что ж, раз так» согласились мы и попросили подыскать нам кого-нибудь, в результате доблестный молодец с мечом на боку и с дубовым посохом в руке повел нас через горы. Мы шли за ним, одолеваемые тревожными мыслями: «Ну, уж сегодня-то непременно попадем в беду». Хозяин оказался совершенно нрав: в высоких горах, густо поросших лесом, не было слышно даже птичьих голосов, внизу под деревьями царила кромешная тьма, ветер взметывал клубы пыли и песка до самых туч, мы пробирались сквозь заросли мелкого бамбука, переправлялись через ручьи, карабкались по скалам, покрывались холодным потом, и в конце концов вышли к Могами-но сё. По словам нашего проводника, на этой дороге можно ждать любых неприятностей. «Большая удача, - радовался он, прощаясь с нами, - что мне удалось провести вас так, что с вами ничего не случилось». Его слова заставили нас содрогнуться, хотя все уже было позади.
В Обанадзава мы навестили человека, которого зовут Сэйфу. Он богат, но устремления у него вовсе не вульгарные. Сэйфу часто бывает в столице, и чувства странника хорошо ему знакомы, поэтому он задержал нас на несколько дней, делая все, чтобы мы забыли о тяготах долгого пути.

Окутан прохладой,
Как будто в своей постели
Разнежился.

Ползи же ко мне!
Где-то в саду под сторожкой
Стонет жаба
[построено на стихотворении Неизвестного автора из антологии «Манъёсю»: «Утренний туман поднялся легкой дымкой // У сторожек, где костры горят, // Вдалеке несется крик лягушек... // О, когда бы твой я голос слышал, // Разве жил бы я в такой тоске?»]

Кисточку для бровей
Вспомнил невольно, увидев
Цветок сафлора
[Сафлор (яп. бэнибана) — ложный шафран, растение с пушистыми желтыми цветками, из которых делают масло. (Сэйфу как раз был торговцем маслом.) Эти цветы — достопримечательность северных провинций, и для Басе они внове. Пушистые венчики цветов у него, столичного жителя, невольно ассоциируются с пушистой щеточкой, которой принято стряхивать пудру с бровей. К тому же слово «бэни» означает еще и «румяна», т. е. опять же вызывает ассоциацию с косметическими принадлежностями]

Хозяин шелкопрядов
Как будто явился к нам
Из давних столетий.

-Сора-

продолжние: По тропинкам Севера (3)

Monday, December 20, 2010

Мацуо Басё. Путевые дневники. По тропинкам Севера (начало) / Basho, diaries of pilgrimage: The Narrow Road of Oku (1)

Луна и солнце - лишь гости, что пройдут по сотням лет-веков [ср. с прозаическим отрывком Ли Бо «В весеннюю ночь пируем в саду, где персики и слива цветут»: 
«Смотрите, небо и земля — они гостиница для всей тьмы тем живых! А свет и тьма — лишь гости, что пройдут по сотням лет-веков. И наша жизнь — наплыв, что сон! А радостью живем, ну много ль мы?»], сменяющие друг друга годы - тоже странники. Тот, кто, садясь в ладью, подчиняется воле волн, равно как и тот, кто встречает старость, держась за поводья, жизнь свою превращают в странствие, странствие становится их единственным прибежищем в мире. Да, многие славные мужи древности встретили смерть в пути. Вот и я, не помню с какого уж времени, был, подобно клочку облака, подхвачен ветром странствий, и, снедаемый желанием бродяжничать, долго скитался по морским побережьям, пока наконец прошлой осенью [имеется в виду первый год эры Гэнроку, т. е. 1688 год] не смел старую паутину со стен своей полуразвалившейся хижины в верховьях реки [речь идет о Банановой Хижине в Фукагава на берегу реки Сумида], однако едва год успел подойти к концу, как меня стало одолевать желание увидеть первую весеннюю дымку над заставой Сиракава [явная реминисценция из стихотворения японского поэта Ноин-хоси (988—?):
«Когда я покинул столицу,
Дорожным товарищем моим
Была весенняя дымка.
Но ветер осени свищет теперь
Над заставою Сиракава»], казалось, некий бог-искуситель, овладев моей душой, поверг ее в безумие, казалось, бог-покровитель путников влек меня в путь, вещи валились из рук, и в конце концов я залатал прорехи на штанах, поменял шнурки на шляпе, прижег себе моксой точку «санри» под коленом [прижигание моксой было одним из самых распространенных профилактических и лечебных средств. Точка «санри» — одна из главных точек, прижигание которых оказывает целебное воздействие на весь организм. К тому же название «санри» вызывает ассоциацию с «сан-ри» — «три ри», т. е. имеет отношение к странствиям], и, помышляя лишь о луне над Мацусима, передал свое жилище другому человеку, а сам перебрался в хижину Сампу [Сугияма Сампу (1647—1732), поэт, друг Басе, его хижина, которая называлась Сайтоан (Хижина Сбора Чая), тоже находилась в Фукагава, неподалеку от Банановой хижины].

Бремя новых жильцов
Пришло, стала лачуга моя
Приютом для кукол.

Уходя, набросал на листке бумаги восемь «лицевых строф» и прикрепил его к столбу хижины. [строфы, входящие в цикл «нанизанных строф» — рэнга, писались на сложенных особым образом листках бумаги. Цикл, состоящий из 100 строф, писался на четырех сложенных листках. На лицевой стороне первого листа обычно писались восемь первых строф, их называли «лицевыми»]

Настал последний седьмой день третьей луны, [27-й день третьей луны по лунному календарю] тускло светится рассветное небо, луна еще видна, но сияние ее уже не такое яркое, вдали смутно вырисовывается вершина Фудзи, взглянув на которую, я невольно устремляюсь мыслями к вишням Уэно и Янака [районы в Эдо, славящиеся красотой цветущих вишен] - право, когда же снова?.. - и сердце сжимается от безотчетной тоски. Мои близкие, собравшиеся еще с прошлого вечера, проводили меня до лодки. В местечке, название которому Сэндзю, поднялся я на борт, думы о предстоящем пути в три тысячи ри [три тысячи ри – метафора дальнего странствия, частый образ в китайской классической поэзии] тяжестью легли на сердце, и, стоя на этом призрачном распутье, я проливал слезы.

Расстаемся с весной.
Плачут птицы, и даже у рыб
Слезы из глаз.

Для этих строк я впервые открыл свою дорожную тушечницу, а ведь еще не было сделано и шага по лежащему передо мною пути. Люди стояли на берегу и смотрели мне вслед, пока лодка моя не исчезла вдали.

В нынешнем году, то есть во втором году Гэнроку, вдруг придумал я отправиться паломником по дальним дорогам Муцу и Дэва, и хотя беспрестанно сокрушался о том, что волосы мои побелеют под небом чужбины, все-таки решился, влекомый легкомысленной надеждой увидеть пределы, которые доселе видывать не приходилось, хотя молва о них давно уже долетала до моего слуха, а там, ежели повезет, целым и невредимым вернуться домой; решившись же, пустился в путь, и вот добрел до постоялого двора, расположенного в местечке под названием Сока. Более всего страдал я от ноши, обременявшей мои костлявые плечи. Выходя, я не собирался брать с собой никаких вещей, однако же разве мог я обойтись без бумажного платья для защиты от ночных холодов, легкого халата, плаща и зонтика на случай дождя, тушечницы и кисти? К этому добавились еще и прощальные дары, от которых нельзя было отказаться... Конечно же, все эти вещи доставят мне немало мучений в пути, но пришлось смириться.

Поклонились святилищу Ясима в местечке Муро - Пещера. Вот что рассказал мой спутник, Сора [Сора (Иванами Сёэмон, называл себя также Каваи Согоро, 1649—1710) — поэт, друг и ученик Басе. В молодости служил дому Мацудайра, потом бросил службу и приехал в Эдо, где стал изучать поэзию бака, одновременно сблизился с Басе, тем более что жил неподалеку от Банановой хижины в Фукагава]: «Здешнее божество именуется Девой Цветения Цветов на деревьях - Ко-но-хана-но-сакуя-бимэ, и едино оно с божеством горы Фудзи. Когда Дева Цветов, выполняя данный ею обет [в своде японских мифов «Кодзики» есть легенда о том, как Ко-но-хана-но-сакуя-бимэ, став супругой бога Ниниги, после первой же ночи понесла, за что навлекла на себя подозрения божественного супруга. Тогда она дала обет, что, если родится дитя небесных богов, то роды пройдут благополучно, в противном же случае этого не произойдет, после чего скрылась в покоях без дверей, глиной их изнутри замазала, а когда пришло время родить, подожгла покои и в огне родила трех богов -— Ходэри-но микото, Хосусэри-но микото и Хоори-но микото], была заточена в пещеру, выхода не имеющую, и предана огню, из чрева ее появился бог Хоходэми-но микото, после чего место это и стали называть Муро - Пещера. По этой же причине появилось множество песен, воспевающих дым над святилищем Ясима в Муро. Рассказывают также, что в здешних местах запрещено есть рыбу под названием коносиро [небольшая морская рыба. Когда ее жарят, возникает запах горелого человеческого мяса, что вызывает ассоциацию с историей о Ко-но-хана-но-сакуя-бимэ, поэтому в этом районе есть эту рыбу запрещено]».

На тридцатый день остановились на ночлег у подножия горы Никко. Хозяин сказал: «Меня называют Будда Годзаэмон. Люди прозвали меня так потому, что прямодушие полагаю я незыблемой основой всего своего существования. Надеюсь, что ничто не помешает вам на эту ночь устроить свое ложе из трав в моем доме и насладиться покоем». Присмотрелся я к хозяину повнимательнее, любопытствуя, что еще за Будда, явившись в наш полный скверны мир, на нашу покрытую пылью землю, хочет помочь каким-то нищим монахам-паломникам, и оказалось, что он невежествен и темен, только и есть у него, что прямодушие. Воистину, он принадлежит к тем, близким к человеколюбию людям, которые тверды, настойчивы и скупы на слова [цитата из одного из основных конфуцианских трактатов «Лунь юй» («Беседы и высказывания», V—VI вв. до н. э., гл. «Цзы Лу»: «Учитель сказал: "Если человек тверд, настойчив, прост, скуп на слова, он близок к человеколюбию"»], более же всего достойна уважения его душевная чистота, коей в полной мере он наделен от рождения.

На первый день месяца Зайца поднимаемся на священную гору [т. е. в монастырь Тосёгу, расположенный на горе Никкодзан]. Когда-то в древности эту гору называли Футара - гора Двойного Запустения, но когда великий учитель Кукай основал здесь монастырь [Кукай (или Кобо-дайси, 774—835) — ученый и поэт, основатель буддийской секты Синогон. На самом деле храм был основан преподобным Седо в годы Энряку (782—806)], он изволил изменить ее название на Никко - гора Солнечного света. Верно, прозрел он грядущее, удаленное от него на тысячу лет: ныне свет, от этой горы исходящий, озаряет просторы небес, благодать достигает самых отдаленных уголков земли, и все четыре сословия пребывают в мире и покое. Но вот, кое-какие обстоятельства вынуждают меня отложить кисть.

О, благодать!
Сквозь нежную зелень, первую зелень -
Солнечный свет.

Вершина горы Курогами - Черные пряди - затянута дымкой, на ней еще белеет снег.

Обривши главу,
Платье сменил на горе
Черные пряди.
- Сора -
[в стихотворении Сора обыгрывается название горы и тема пострига. «Смена одежд», означая облачение в монашеское платье, одновременно ассоциируется с праздником «смены одежд»]

Сора принадлежит к роду Мукаи, раньше его называли Согоро. Поселившись в тени моей банановой пальмы, он, не жалея сил, собирал для меня хворост и черпал воду. Теперь же, радуясь возможности полюбоваться вместе со мною видами Мацусима и Кисаката и, одновременно, желая по мере сил облегчить мне дорожные тяготы, он на рассвете того дня, когда решено было двинуться в путь, обрил себе главу, облачился в черное платье монаха и взял себе новое имя - Сого, что значит - Проникший в основы. Потому-то он и сочинил стихотворение о горе Черные пряди. Особенная крепость ощущается в словах «платье сменил».

Если подняться в горы чуть больше, чем на двадцать те, то увидишь водопад. Поток воды, возникнув на миг на вершине грота, с высоты сто сяку стремительно низвергается на изумрудное ложе из громоздящихся камней и скал. Поскольку водопадом принято любоваться, укрывшись в находящейся позади пещере, то и называют его Урами-но таки - Водопад, На Который Глядят Сзади.

Ненадолго
За водопадом укрылся - так начинаю
Летний пост.

[имеется в виду летний пост «гэ», во время которого, начиная с 16-го дня четвертого месяца, в течение 90 дней монахи, затворившись в своих кельях, постятся, переписывают и читают сутры. Скорчившись в пещерке за водопадом, Басе ощутил себя приступившим к такому летнему посту]

В Насу, в местечке, которое зовется Куробанэ, живет один мой знакомец, и, предпочтя самый короткий путь, мы двинулись прямо через поля и луга. Пока шли по направлению к видневшейся вдалеке деревне, пошел дождь и смерклось. Остановились на ночь в крестьянском доме, а утром снова побрели по полям. По пути нам попались пасущиеся на лугу лошади. Заметив неподалеку косившего траву человека, я стал умолять его одолжить нам лошадь, и он, даром что грубый мужик, оказался не лишенным чуткости. «Не знаю, как и быть, - сказал он, - но боюсь, что не знакомым со здешними местами путникам недолго и заблудиться в этих бесконечных лугах. Возьмите же лошадь, а когда доедете до цели, отправьте ее назад»,- с этими словами он дал нам лошадь. Двое ребятишек побежали за ней по пятам. Девочку звали Касанэ. Это непривычное слуху имя звучало так нежно, что Сора сказал:

Касанэ -
Такое имя под стать
Нежной гвоздике.

Наконец мы добрались до человеческого жилья и, привязав мешочек с монетами к седлу, отправили лошадь обратно.

В Куробанэ мы навестили человека из монастыря Дзёбодзи, управляющего при местном властителе. Велика была радость хозяина при виде неожиданных гостей, в нескончаемых беседах потекли дни и ночи, брат хозяина, имя которому Тосуй, тоже навещал нас, не пропуская ни единого утра, ни единого вечера, иногда он зазывал нас к себе, иногда нас приглашали другие его родственники, так день проходил за днем. Однажды отправились мы побродить по окрестностям, посмотрели на то место, где когда-то гоняли собак [имеется в виду место, где наездники учились ловить лисиц-оборотней. Выпуская собаку, которая должна была изображать лису-оборотня, они гнали ее и стреляли в нее из лука], потом, раздвигая мелкий тростник Насу, прошли к древнему погребению Тамамо-но маэ. [существует легенда о том, как золотошерстая девятихвостая лиса-оборотень, превратившись в красавицу по имени Тамамо-но маэ, пленила императора Коноэ (1139—1155, на престоле был с 1141 по 1145 год), но разоблаченная и преследуемая Абэ Ясунари, вынуждена была спасаться бегством и в конце концов была убита в Насу, после чего ее дух превратился в камень. В месте Куробанэ, неподалеку от святилища Синохара, есть древнее погребение, которое называется Лисий курган]. Оттуда двинулись к святилищу бога Хатимана [бог войны и справедливости, одно из самых почитаемых божеств синтоистского культа]. Мне рассказали, что именно к этому божеству обращался Ёити, когда, готовясь пустить стрелу в веер, воззвал: «Особо уповаю на тебя, о бог-защитник родного края, покровитель рода моего, истинно всемогущий бог Хатиман» [эпизод из «Повести о доме Тайра». Когда меткий стрелок Мунэтака Ёити стрелял в веер с золотым кругом солнца, который держала в руке красавица, сидящая в лодке Тайра, он молился всем местным богам и в первую очередь богу Хатиману], и благоговением исполнилась душа. Когда стемнело, мы вернулись в дом Тосуя.

Неподалеку есть храм секты монахов-заклинателей Комёдзи. Туда тоже были мы приглашены и Пoсетили молельню Эн-но гёдзя [патриарх буддийской секты аскетов («сюгэндо»), жил в эпоху Нара].

Летние горы.
Чудотворным гэта поклонившись,
Отправляемся в путь.

[Гэта — японские деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног (сверху имеют вид прямоугольников со скруглёнными вершинами и немного выпуклыми сторонами). Придерживаются на ногах ремешками, проходящими между большим и вторым пальцами. В настоящее время их носят во время отдыха или в ненастную погоду. В храме Комёдзи находится большая скульптура, изображающая Эн-но гёдзя (En no Gyōja), обутого в большие монашеские гэта (geta sandals). Паломники, проходящие мимо, непременно заходили в этот храм, считалось, что увидевшему эти гэта будет сопутствовать удача в пути]
В той же провинции есть храм Унгандзи, а позади него в горах сохранились следы кельи преподобного Бутгё.
Помню, рассказывал он мне, как однажды, взяв уголек от соснового факела, написал на скале:

Шириной и длиной -
В два аршина она, не более-
Моя келья из трав.
Да и этого слишком много,
И когда бы не лили дожди...

Мне захотелось взглянуть на остатки этой кельи, но едва я взял в руки посох и приготовился двинуться к монастырю Унгандзи, нашлось немало людей, которые загорелись желанием пойти туда же, одни пригласили других, и в конце концов собралось шумное общество молодых людей, так что мы и не заметили, как добрались до подножья гор. Обступившие нас склоны казались неприступно дикими, горные теснины уходили вдаль, вокруг чернели сосны и криптомерии, зеленел напитанный влагой мох, и хотя стояла уже четвертая луна, все еще было холодно. Когда знаменитые десять видов Унгандзи [в записках Сора перечислены «десять видов» Унгандзи: Башня на морском берегу, Пагода в бамбуковом лесу. Лес Десяти слив. Пещера Драконьей тучи, Вершина Драгоценного камня, Вершина-Плошка, Камень, Разрезающий воду, Тысячелетний утес. Обитель Летящих облаков, Утес Прозрачно-Чистый] остались позади, мы перешли через мост и вошли в ворота.

Очень скоро мы уже карабкались вверх по склону горы за монастырем в поисках места, где когда-то была келья Буттё, и вдруг обнаружили ее рядом с маленькой каменной пещерой на самом верху утеса. Право, мы словно увидели Заставу смерти наставника Мяо [знаменитый чаньский монах Юань Мяо, живший в Китае в период южно-сунской династии (XII—XIII вв.). Удалившись на гору Тяньмушань, он поселился там в каменной пещере, которую назвал Застава Смерти, где прожил, никуда не выходя, 15 лет] или хижину на утесе Фаюня [китайский монах, который жил в Китае в VI в. и основал храм Фаюнсы. Последние годы жизни он провел в маленькой хижине, которую построил на вершине утеса]!

Дятел, и тот
Эту хижину не разрушит...
Летняя роща.
[иначе дятел называется «тэрацуцу-ки» — «стучащий по храму»]
Такие случайно пришедшие в голову строки оставил я на столбе.

Из Куробанэ мы направились к Смертоносному Камню – Сэссёсэки [камень, на котором, согласно легенде, была убита девятихвостая лисица с золотой шерстью, та самая, которая превратилась в красавицу Тама-мо-но маэ]. Управляющий дал нам лошадь. Человек, который вел ее под уздцы, попросил: «Напишите мне стихи». «Что за изысканная просьба», - подумал я и тут же сочинил:

Наискосок
Через поле веди коня,
Кукушка.

Смертоносный Камень находится у подножья горы, там, где бьют горячие ключи. Ядовитые газы, источаемые камнем, еще не утратили своей силы, земля вокруг сплошь покрыта мертвыми пчелами и бабочками, так что невозможно разглядеть даже, какого цвета песок.
Ива у ручья [Басе имеет в виду иву, воспетую Сайге:
«У дороги ручей
Струится светлый и чистый».
«Под ивой в тени
Присяду на миг» — подумал.
Но долго не мог уйти»] находится в селении, которое называется Асино, ее и теперь можно найти на меже, разделяющей поля. Правитель этих земель, чиновник налогового ведомства, неоднократно писал мне: «Как хотел бы я показать тебе эту иву», а я все думал: «Ах, когда же?» - и вот сегодня наконец стою в ее тени.

Поля клочок
Возделан. Вокруг ни души.
Ах, эта ива...

Прошло немало безотчетно-томительных дней, но вот наконец мы добрались до заставы Сиракапа, впереди лежал ясный путь, и чувства наши обрели долгожданный покой. Недаром здесь когда-то искали возможности отправить письмецо в столицу... [ ср. со стихотворением Тайра Канэмори из антологии «Сюисю» (начало XI в.) — «Где посланца найти, как отправить в столицу о том письмецо, что наконец миновал я заставу Сиракава»] Застава же эта одна из знаменитых трех застав, и человек, к изящным занятиям склонный, не может равнодушно пройти мимо. Ветер осени свищет в ушах [Басе цитирует известное стихотворение Ноина], вспоминаются алые листья кленов [цитируется стихотворение Минамото Ёримаса:
«Столицу оставил в дымке зеленой листвы,
Но вот уж на землю
Падают алые листья у заставы Сиракава»], и покрытые молодой листвой деревья кажутся особенно прекрасными. Рядом со сверкающими белизной цветами унохана [ср. со стих. Фудзивара Суэмити: 
«Нет никого, кто взглянул бы на них. 
У ограды 
Расцвели цветы унохана. 
Застава Сиракава»] пышно цветет белый терн, право, вряд ли и снежный пейзаж был пленительнее [возможно, Басе имеет в виду стихотворение Оэ Садасигэ из антологии «Сёку-госюивакасю» (XIII в.): «Покинул столицу, //И один за другим потянулись // Осенние дни. // Вот уже снег побелил // Заставу Сиракава»]. Невольно вспоминается запечатленный кистью Киёсукэ случай, происшедший некогда с одним человеком, который, переезжая через эту заставу, переоделся в нарядное платье [в поэтическом трактате Фудзивара Киёсукэ (1104—1177) «Фукуро-дзоси» приводится такой эпизод: «Говорят, что однажды человек по имени Такэда Куниюки направлялся в Митиноку, и в день, когда ему предстояло перейти через заставу Сиракава, он особенно принарядился. Когда кто-то спросил его о причинах, он ответил: "Когда-то преподобный Ноин сложил здесь песню о ветре осеннем, который свищет над заставой Сиракава, так могу ли я оставаться в обычном платье?" Разве это не замечательно?»].

Украшу хоть шляпу
Цветком унохана в честь
Знаменитой заставы.
- Сора -

продолжение: По тропинкам Севера (2)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...