Thursday, September 22, 2011

Пушкин, письма 1816 - 1821 / Pushkin, letters

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
[Вяземский Петр Андреевич, князь (1792—1878) — поэт и критик; сформировался в русле «карамзинского» направления. Друг Жуковского, Батюшкова, Карамзина. В 1810—1820-х гг. был в оппозиции самодержавию, но от участия в тайных обществах уклонился].
27 марта 1816 г. Из Царского Села в Москву.

Князь Петр Андреевич,
Признаюсь, что одна только надежда получить из Москвы русские стихи Шапеля и Буало [стихи самого Вяземского в духе этих французских поэтов] могла победить благословенную мою леность. Так и быть; уж не пеняйте, если письмо мое заставит зевать ваше пиитическое сиятельство; сами виноваты; зачем дразнить было несчастного царскосельского пустынника, которого уж и без того дергает бешеный демон бумагомарания. С моей стороны прямо объявляю вам, что я не намерен оставить вас в покое, покамест хромой софийский [царскосельский: София — с 1808 г. одно из названий Царского Села] очтальон не принесет мне вашей прозы и стихов. Подумайте хорошенько об этом, делайте, что вам угодно — но я уже решился и поставлю на своем.

Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей (или Ликей, только, ради бога, не Лицея) не казался мне так несносным, как в нынешнее время. Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину...
Правда, время нашего выпуска приближается; остался год еще. Но целый год еще плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного!.. целый год еще дремать перед кафедрой... это ужасно.
Безбожно молодого человека держать взаперти и не позволять ему участвовать даже и в невинном удовольствии погребать [участвовать в заседаниях общества «Арзамас», возникшего в противовес «Беседе». На заседаниях «Арзамаса» вновь принимаемые члены произносили шуточные погребальные речи членам Российской Академии и «Беседы». При этом каждый член «Арзамаса» получал прозвище из баллад Жуковского (так, «Асмодей» (бес) — арзамасское прозвище Вяземского)] покойную Академию и Беседу губителей российского слова.
От скуки часто пишу я стихи довольно скучные (а иногда и очень скучные), часто читаю стихотворения, которые их не лучше, недавно говел и исповедовался — всё это вовсе незабавно.
[«Вот» — арзамасское прозвище В. Л. Пушкина]

ФРОЛОВУ С. С.
[до 1817 г. был инспектором лицея. Строки Пушкина — часть коллективного поздравительного письма, написанного группой лицеистов по случаю пасхи (среди авторов письма — И. В. Малиновский, В. Д. Вольховский, И. И. Пущин, А. А. Дельвиг и др.)]
4 апреля 1817 года.
Почтеннейший Степан Степанович,
Извините, ежели старинный приятель [вероятно, ирония: Фролов строго взыскивал с Пушкина за «шалости». Судя по воспоминаниям и стихам лицеистов, Фролов не пользовался симпатиями воспитанников. Тем не менее письмо лицеистов, за исключением довольно сухих пушкинских строк, написано в теплом тоне] пишет вам только две строчки с половиной — в будущую почту напишет он две страницы 1/2.
Егоза Пушкин.

Н. И. КРИВЦОВУ.
Вторая половина июля — начало августа 1819 г. Из Михайловского в Лондон.
Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния, твой ленивец, которого ты, верно, помнишь, который о тебе каждый день грустит, на которого сердишься и... Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей — а перо так глупо, так медленно — письмо не может заменить разговора. Как бы то ни было, я виноват, знавши, что мое письмо может на минуту напомнить тебе об нашей России, о вечерах у Тургеневых и Карамзиных.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Около (не позднее) 21 апреля 1820 г. Из Петербурга в Варшаву.
Поэму свою [«Руслан и Людмила»] я кончил. И только последний, т. е. окончательный, стих ее принес мне истинное удовольствие. Ты прочтешь отрывки в журналах, а получишь ее уже напечатанную — она так мне надоела, что не могу решиться переписывать ее клочками для тебя. — Письмо мое скучно, потому что с тех пор, как я сделался историческим лицом для сплетниц Санкт-Петербурга, я глупею и старею не неделями, а часами. Прости. Отвечай мне — пожалуйста — я очень рад, что придрался к переписке.

Л. С. ПУШКИНУ.
[(1805—1852) — брат поэта. С годами Пушкин стал относиться к брату, отличавшемуся легкомыслием, холоднее; со стороны же Л. С. Пушкина навсегда сохранилось восторженное отношение]
24 сентября 1820 г. Из Кишинева в Петербург.

Милый брат, я виноват перед твоею дружбою, постараюсь загладить вину мою длинным письмом и подробными рассказами. Начинаю с яиц Леды. Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновенью. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада. Сын его (ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные), сын его предложил мне путешествие к Кавказским водам, лекарь, который с ним ехал [Е. П. Рудыковский, оставивший об этой поездке свои воспоминания], обещал меня в дороге не уморить, Инзов [Иван Никитич (1768—1845) — генерал, главный попечитель о поселенцах в Южной России, кишиневский начальник Пушкина] благословил меня на счастливый путь — я лег в коляску больной; через неделю вылечился.

Два месяца жил я на Кавказе; воды мне были очень нужны и черезвычайно помогли, особенно серные горячие. Впрочем, купался в теплых кисло-серных, в железных и в кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальном расстоянье друг от друга, в последних отраслях Кавказских гор. Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видел великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы [подобно декабристам, поэт расценивал события на Кавказе как победу цивилизации над «дикой вольностью»]; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что эта завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах — и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии. Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных, горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка, с зажженным фитилем. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа — они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению. Когда-нибудь прочту тебе мои замечания на черноморских и донских казаков [не сохранились] — теперь тебе не скажу об них ни слова.

С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я — на ближней горе посереди кладбища увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных — заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни — не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею — вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками; какой-то француз [А. А. Дюбрюкс, эмигрант, состоявший на русской службе; он не был «прислан из Петербурга» и занимался раскопками из любознательности] прислан из Петербурга для разысканий — но ему недостает ни денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится.

Из Керча приехали мы в Кефу, остановились у Броневского [автор «Новейших географических и исторических известий о Кавказе» (1823)], человека почтенного по непорочной службе и по бедности. Теперь он под судом — и, подобно Старику [изображенный римским поэтом I в. до н. э. Вергилием в IV книге «Георгик»] Виргилия, разводит сад на берегу моря, недалеко от города. Виноград и миндаль составляют его доход. Он не умный человек, но имеет большие сведения об Крыме, стороне важной и запущенной. Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф, где находилось семейство Раевского. Ночью на корабле написал я Элегию [«Погасло дневное светило...»; была напечатана в журнале Н. И. Греча «Сын отечества»], которую тебе присылаю; отошли ее Гречу без подписи. Корабль плыл перед горами, покрытыми тополами, виноградом, лаврами и кипарисами; везде мелькали татарские селения; он остановился в виду Юрзуфа. Там прожил я три недели. Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его [Александр] будет более нежели известен. Все его дочери [старшая, Екатерина, впоследствии жена декабриста М. Ф. Орлова (Пушкин, по-видимому, был ею сильно увлечен), Елена, Мария, Софья] — прелесть, старшая — женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, — счастливое, полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение, — горы, сады, море: друг мой, любимая моя надежда — увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского. Будешь ли ты со мной? скоро ли соединимся? Теперь я один в пустынной для меня Молдавии. По крайней мере пиши ко мне — благодарю тебя за стихи; более благодарил бы тебя за прозу. Ради бога, почитай поэзию — доброй, умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтоб забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться ее милым болтаньем и сказками; но влюбиться в нее — безрассудно. Михайло Орлов с восторгом повторяет ........ русским безвестную! [имеется в виду вольнолюбивая пародия на официальный монархический гимн Российской империи] я также. Прости, мой друг! обнимаю тебя. Уведомь меня об наших [родители и сестра]. Всё ли еще они в деревне. Мне деньги нужны, нужны! Прости. Обними же за меня Кюхельбекера и Дельвига. Видишь ли ты иногда молодого Молчанова? Пиши мне обо всей братье.
Н. И. ГНЕДИЧУ.
4 декабря 1820 г. Из Каменки в Петербург.
Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай Иванович. Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя.— Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов.

В газетах читал я, что «Руслан», напечатанный для приятного препровожденья скучного времени, продается с превосходною картинкою [фронтиспис президента Академии художеств А. <Н>. Оленина, изображавший основные эпизоды поэмы] — кого мне за нее благодарить?

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
[Антон Антонович (1798—1831) — ближайший друг Пушкина со времен лицея, поэт]
23 марта 1821 г. Из Кишинева в Петербург.

Жалею, Дельвиг, что до меня дошло только одно из твоих писем, именно то, которое мне доставлено любезным Гнедичем, вместе с девственной «Людмилою» [1-е изд. «Руслана и Людмилы» (вышло в 1820 г. под наблюдением Гнедича)]. — Ты не довольно говоришь о себе и об друзьях наших — о путешествиях Кюхельбекера [Кюхельбекер, в качестве секретаря обер-камергера А. Л. Нарышкина, уехал в Париж и навлек неудовольствие русских властей прочитанными там лекциями о русской литературе; лекции были проникнуты вольнолюбивыми идеями] слышал я уж в Киеве. Желаю ему в Париже дух целомудрия, в канцелярии Нарышкина дух смиренномудрия и терпения, об Духе любви я не беспокоюсь, в этом нуждаться не будет, о празднословии молчу — дальний друг не может быть излишне болтлив. В твоем отсутствии сердце напоминало о тебе, об твоей музе — журналы. Ты все тот же — талант прекрасный и ленивый.

Что до меня, моя радость, скажу тебе, что кончил я новую поэму — «Кавказский пленник» [в окончательной редакции (кроме эпилога) законченная 23 февраля 1821 г.], которую надеюсь скоро вам прислать. Ты ею не совсем будешь доволен и будешь нрав; еще скажу тебе, что у меня в голове бродят еще поэмы [к 1821—1822 гг. относятся замыслы незавершенных поэм Пушкина «Вадим», «Актеон», «Бова», «Мстислав», а также поэм о разбойниках и гетеристах (греческих повстанцах)], но что теперь ничего не пишу. Я перевариваю воспоминания и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости — как не воспоминаниями? —

Недавно приехал в Кишинев и скоро оставляю благословенную Бессарабию [возможно, речь идет о планах бегства Пушкина за границу] — есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни. Даже и Скарментадо [герой повести Вольтера «История путешествий Скарментадо»] кажется неправ [шутливый намек на сентенцию Скарментадо, что счастливейшим из людей является рогоносец (заключительная фраза повести)] — самого лучшего состояния нет на свете, но разнообразие спасительно для души. —

Друг мой, есть у меня до тебя просьба — узнай, напиши мне, что делается с братом — ты его любишь, потому что меня любишь, он человек умный во всем смысле слова — и в нем прекрасная душа. Боюсь за его молодость, боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим — другого воспитания нет для существа, одаренного душою. Люби его, я знаю, что будут стараться изгладить меня из его сердца [родители Пушкина опасались «вредного» для Л. С. Пушкина влияния брата], — в этом найдут выгоду. — Но я чувствую, что мы будем друзьями и братьями не только по африканской нашей крови.
Прощай.

Н. И. ГРЕЧУ.
[Николай Иванович (1787—1867) — литератор, до 1821 г. настроенный либерально; после привлечения к следствию в связи с восстанием Семеновского полка, и особенно после разгрома декабристов, перешел на реакционно-охранительные позиции. Был приятелем Булгарина и позднее издавал вместе с ним газету «Северная пчела», на страницах которой в конце 20-х гг. началась травля Пушкина]
21 сентября 1821 г. Из Кишинева в Петербург.

Вчера видел я в «Сыне отечества» мое послание к Ч — у [послание «Чаадаеву» («В стране, где я забыл тревоги прежних лет...»), напечатанное в журнале Греча «Сын отечества», 1821, ч. 72, № 35, с цензурным пропуском стиха «Вольнолюбивые надежды оживим»]; уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее libéral, оно прямо русское, и, верно, почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком [биллиардный кий] и с топталищем [(тротуар) — неудачные словообразования А. С. Шишкова, стремившегося полностью искоренить из русского языка слова западноевропейского происхождения]. Там напечатано глупца философа; зачем глупца? стихи относятся к Американцу Толстому [Ф. И. Толстой, с которым в это время Пушкин был в крайне враждебных отношениях], который вовсе не глупец; но лишняя брань не беда. А скромное письмо мое насчет моего же письма [ненапечатанный протест Пушкина против самовольного опубликования Гречем его письма к В. Л. Пушкину от 28 (?) декабря 1816 г.] — видно, не лезет сквозь цензуру? Плохо.

Дельвигу и Гнедичу пробовал я было писать — да они и в ус не дуют. Что б это значило: если просто забвение, то я им не пеняю: забвенье — естественный удел всякого отсутствующего; я бы и сам их забыл, если бы жил с эпикурейцами, в эпикурейском кабинете, и умел читать Гомера; но если они на меня сердятся или разочли, что письма их мне не нужны, — так плохо.

Хотел было я прислать вам отрывок из моего «Кавказского пленника», да лень переписывать; хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 800 стихов; стих шириною — 4 стопы; разрезано на 2 песни. Дешево отдам, чтоб товар не залежался. Vale.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...