Saturday, September 24, 2011

Пушкин, письма 1822 года / Pushkin, from letters

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
2 января 1822 г. Из Кишинева в Москву.

Липранди [вопреки мнению Пушкина, двурушничал и доносил правительству; был привлечен по делу декабристов и подобно Пушкину отправлен в столицу с фельдъегерем. Вскоре был освобожден и дважды награжден крупной суммой денег] берется доставить тебе мою прозу — ты, думаю, видел его в Варшаве. Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и, в свою очередь, не любит его.

Но каков Баратынский [ср. статью Пушкина «Стихотворения Евгения Баратынского»]? Признайся, что он превзойдет и Парни и Батюшкова — если впредь зашагает, как шагал до сих пор — ведь 23 года счастливцу!

Оставим всё ему эротическое поприще и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет. Кавказский мой пленник кончен — хочу напечатать, да лени много, а денег мало — и меркантильный успех [1-е изд. «Руслана и Людмилы», вышедшее под наблюдением Н. И. Гнедича и в материальном отношении оказавшееся невыгодным для Пушкина] моей прелестницы Людмилы отбивает у меня охоту к изданиям — желаю счастия дяде — я не пишу к нему; потому что опасаюсь журнальных почестей [речь идет о самовольном опубликовании письма Пушкина к дяде, В. Л. Пушкину] — скоро ли выйдут его творенья [собрание сочинений В. Л. Пушкина (вышло в 1822 г.)]? все они вместе не стоят Буянова [двоюродный брат; герой поэмы В. Л. Пушкина «Опасный сосед»]; а что-то с ним будет в потомстве? Крайне опасаюсь, чтобы двоюродный брат мой не почелся моим сыном — а долго ли до греха [ироническая характеристика связана с общим отходом Пушкина от односторонне-«арзамасских» поэтических симпатий]. Пиши мне, с кем ты хочешь и как хочешь — стихами или прозой — ей-богу буду отвечать.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
[псевдоним «Марлинский», Александр Александрович (1797—1837) — писатель-декабрист. Настоящее письмо — ответ Пушкина на не дошедшее до нас письмо Бестужева, положившее начало оживленной переписке поэта с самим Бестужевым и с К. Ф. Рылеевым]
21 июня 1822 г. Из Кишинева в Петербург.

Кланяйтесь от меня цензуре, старинной моей приятельнице; кажется, голубушка еще поумнела. Не понимаю, что могло встревожить ее целомудренность в моих элегических отрывках — однако должно нам настоять из одного честолюбия — отдаю их в полное ваше распоряжение. Предвижу препятствия в напечатании стихов к Овидию, но старушку можно и должно обмануть, ибо она очень глупа — по-видимому, ее настращали моим именем; не называйте меня, а поднесите ей мои стихи под именем кого вам угодно (например, услужливого Плетнева [намек на элегию Плетнева «Б...в <Батюшков> из Рима»] или какого-нибудь нежного путешественника, скитающегося по Тавриде), повторяю вам, она ужасно бестолкова, но впрочем довольно сговорчива. Главное дело в том, чтоб имя мое до нее не дошло, и все будет слажено.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
1 сентября 1822 г. Из Кишинева в Москву.

Посуди сам, сколько обрадовали меня знакомые каракулки твоего пера. Почти три года имею про тебя только неверные известия стороною — а здесь не слышу живого слова европейского. Извини меня, если буду говорить с тобою про Толстого, мнение твое мне драгоценно. Ты говоришь, что стихи мои [об Ф. И. Толстом (Американце), в послании «Чаадаеву»] никуда не годятся. Знаю, но мое намерение было не заводить остроумную литературную войну, но резкой обидой отплатить за тайные обиды человека, с которым расстался я приятелем и которого с жаром защищал всякий раз, как представлялся тому случай. Ему показалось забавно сделать из меня неприятеля и смешить на мой счет письмами чердак [общество, собиравшееся у драматурга и театрала А. А. Шаховского] князя Шаховского, я узнал обо всем, будучи уже сослан, и, почитая мщение одной из первых христианских добродетелей, — в бессилии своего бешенства закидал издали Толстого журнальной грязью.
Уголовное обвинение, по твоим словам, выходит из пределов поэзии; я не согласен. Куда не досягает меч законов, туда достает бич сатиры. Горацианская сатира, тонкая, легкая и веселая, не устоит против угрюмой злости тяжелого пасквиля. Сам Вольтер это чувствовал. Ты упрекаешь меня в том, что из Кишинева, под эгидою ссылки, печатаю ругательства на человека, живущего в Москве. Но тогда я не сомневался в своем возвращении. Намерение мое было ехать в Москву, где только и могу совершенно очиститься [намерение Пушкина вызвать Толстого на дуэль]. Столь явное нападение на графа Толстого не есть малодушие. Сказывают, что он написал на меня что-то ужасное [эпиграмма Толстого на Пушкина «Сатиры нравственной язвительное жало...», где Толстой именует Пушкина Чушкиным и угрожает ему пощечиной («И вспомни, милый друг, что у тебя есть щеки»)]. Журналисты должны были принять отзыв человека, обруганного в их журнале. Можно подумать, что я с ними заодно, и это меня бесит. Впрочем, я свое дело сделал и с Толстым на бумаге более связываться не хочу. Я бы мог оправдаться перед тобой сильнее и яснее, но уважаю твои связи с человеком, который так мало на тебя походит.

Мне жаль, что ты не вполне ценишь прелестный талант Баратынского. Он более чем подражатель подражателей, он полон истинной элегической поэзии.

Посылаю тебе поэму в мистическом роде [ирония; имеется в виду «Гавриилиада»] — я стал придворным [иронический намек на религиозно-мистические увлечения двора].

Н. И. ГНЕДИЧУ.
27 сентября 1822 г. Из Кишинева в Петербург.
Князь Александр Лобанов [А. Я. Лобанов-Ростовский предложил издать стихотворения Пушкина в Париже (издание не состоялось)] предлагает мне напечатать мои мелочи в Париже. Спасите ради Христа; удержите его по крайней мере до моего приезда — а я вынырну и явлюсь к вам. Катенин ко мне писал, не знаю, получил ли мой ответ. Как ваш Петербург поглупел! а побывать там бы нужно. Мне брюхом хочется театра и кой-чего еще. Дельвигу и Баратынскому буду писать. Обнимаю вас от души.

Я писал к брату, чтоб он Слёнина [книгопродавец] упросил не печатать моего портрета — если на то нужно мое согласие, то я не согласен.


Л. С. ПУШКИНУ.
Сентябрь (после 4) — октябрь (до 6) 1822 г. Из Кишинева в Петербург.
Ты в том возрасте, когда следует подумать о выборе карьеры; я уже изложил тебе причины, по которым военная служба кажется мне предпочтительнее всякой другой. Во всяком случае твое поведение надолго определит твою репутацию и, быть может, твое благополучие.

Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.

Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

Никогда не принимай одолжений. Одолжение чаще всего — предательство. — Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.

Никогда не забывай умышленной обиды,— будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым.

Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она дорого будет стоить моему самолюбию, но меня это не остановит, если дело идет о счастии твоей жизни.
(перевод с франц.)

В. П. ГОРЧАКОВУ.
[Владимир Петрович (1800—1867) — офицер; приятель и страстный поклонник Пушкина. К письму приложены отрывки из «Кавказского пленника» с поправками Пушкина]
Октябрь — ноябрь 1822 г. Из Кишинева в Гура-Гальбин.
Характер Пленника неудачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения. Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го века. Конечно, поэму приличнее было бы назвать «Черкешенкой» — я об этом не подумал.
Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей повести; но всё это ни с чем не связано и есть истинный hors d’oeuvre (нечто добавочное, фр.). Вообще я своей поэмой очень недоволен и почитаю ее гораздо ниже «Руслана» — хоть стихи в ней зрелее.

П. А. ПЛЕТНЕВУ. (Черновое)
[Петр Александрович (1792—1865) — писатель и журналист; с середины 20-х гг. — один из ближайших друзей Пушкина]
Ноябрь — декабрь 1822 г. Из Кишинева в Петербург.
Ты конечно б извинил мои легкомысленные строки, если б знал, как часто бываю подвержен так называемой хандре. В эти минуты я зол на целый свет, и никакая поэзия не шевелит моего сердца. Не подумай, однако, что не умею ценить неоспоримого твоего дарования. Чувство изящного не совсем во мне притупилось — и когда я в совершенной памяти — твоя гармония, поэтическая точность, благородство выражений, стройность, чистота в отделке стихов пленяют меня, как поэзия моих любимцев.

По письмам моего брата вижу, что он с тобою дружен. Завидую ему и тебе.

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 9

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...