Monday, September 26, 2011

Пушкин, письма 1823/ A. Pushkin, letters

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
6 февраля 1823 г. Из Кишинева в Москву.

Благодарю тебя, милый Вяземский! пусть утешит тебя бог за то, что ты меня утешил [имеется в виду статья Вяземского о «Кавказском пленнике» («Сын отечества», 1822)]. Ты не можешь себе представить, как приятно читать о себе суждение умного человека.
...читал я твои стихи в «Полярной звезде» [«Послание к И. И. Дмитриеву...», «Всякий на свой покрой», «Цветы» и др., напечатанные в «Полярной звезде на 1823 год»]; все прелесть — да ради Христа прозу-то не забывай; ты да Карамзин одни владеют ею.
...Стихи мои ищут тебя по всей России — я ждал тебя осенью в Одессу и к тебе бы приехал — да мне все идет наперекор. Не знаю, нынешний год увижусь ли с тобою. Пиши мне покамест, если по почте, так осторожнее, а по оказии что хочешь — да нельзя ли твоих стихов? мочи нет хочется...

Видишь ли ты иногда Чаадаева? он вымыл мне голову за пленника [письмо Чаадаева с суждениями о «Кавказском пленнике» не сохранилось], он находит, что он недовольно blasé (пресыщенный (франц.); Чаадаев по несчастию знаток по этой части; оживи его прекрасную душу, поэт! ты верно его любишь — я не могу представить себе его иным, что прежде. Еще слово об «Кавказском пленнике». Ты говоришь, душа моя, что он сукин сын за то, что не горюет о черкешенке, но что говорить ему — всё понял он выражает всё; мысль об ней должна была овладеть его душою и соединиться со всеми его мыслями — это разумеется — иначе быть нельзя; не надобно всё высказывать — это есть тайна занимательности. Другим досадно, что пленник не кинулся в реку вытаскивать мою черкешенку — да, сунься-ка; я плавал в кавказских реках, — тут утонешь сам, а ни черта не сыщешь; мой пленник умный человек, рассудительный, он не влюблен в черкешенку — он прав, что не утопился. Прощай, моя радость.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Март 1823 г. Из Кишинева в Москву.

Сделай милость, напиши мне обстоятельнее о тяжбе своей с цензурою [столкновение Вяземского с цензором А. И. Красовским, не пропускавшим в печать статью Вяземского «О двух статьях, напечатанных в «Вестнике Европы». Статья эта, направленная против М. Т. Каченовского, была опубликована лишь в 1878 г.]. Это касается всей православной кучки. Твое предложение собраться нам всем и жаловаться на Бируковых может иметь худые последствия. На основании военного устава, если более двух офицеров в одно время подают рапорт, таковой поступок приемлется за бунт. Не знаю, подвержены ли писатели военному суду, но общая жалоба с нашей стороны может навлечь на нас ужасные подозрения и причинить большие беспокойства... Соединиться тайно — но явно действовать в одиночку, кажется, вернее. В таком случае должно смотреть на поэзию, с позволения сказать, как на ремесло. Руссо не впервой соврал, когда утверждает que c’est le plus vil des métiers. Pas plus vil qu’un autre (что это самое подлое ремесло. Не подлее других. (фр.) [Пушкин полемизирует с высказыванием Руссо в его педагогическом трактате «Эмиль»]. Аристократические предубеждения пристали тебе, но не мне — на конченную свою поэму я смотрю, как сапожник на пару своих сапог: продаю с барышом. Цеховой старшина находит мои ботфорты не по форме, обрезывает, портит товар; я в накладе; иду жаловаться частному приставу; всё это в порядке вещей. Думаю скоро связаться с Бируковым и стану доезжать его в этом смысле — но за 2000 верст мудрено щелкать его по носу. Я барахтаюсь в грязи молдавской, черт знает когда выкарабкаюсь. Ты — барахтайся в грязи отечественной и думай:

Отечества и грязь сладка нам и приятна.
[пародия на слова Державина в стихотворении «Арфа» («Отечества и дым нам сладок и приятен»)]

Сверчок [«арзамасское» прозвище Пушкина].

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
5 апреля 1823 г. Из Кишинева в Москву.
Мои надежды не сбылись: мне нынешний год нельзя будет приехать ни в Москву, ни в Петербург. Если летом ты поедешь в Одессу, не завернешь ли по дороге в Кишинев? я познакомлю тебя с героями Скулян и Секу [разбитые у этих мест греческие повстанцы], сподвижниками Иордаки [Олимпиод — один из вождей греков; фигурирует в рассказе Пушкина «Кирджали»], и с гречанкою, которая целовалась с Байроном.

Говорят, что Чаадаев едет за границу — давно бы так; но мне его жаль из эгоизма — любимая моя надежда была с ним путешествовать — теперь бог знает когда свидимся.


В. Л. ДАВЫДОВУ (?)
Июнь 1823 г.— июль 1824 г. Кишинев — Одесса. (Черновое)
Люди по большой части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую всё-таки не худо повторить. Они редко терпят противуречие, никогда не прощают неуважения; они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней привыкнув, уже не могут с нею расстаться.
Когда что-нибудь является общим мнением, то глупость общая вредит ему столь же, сколько единодушие ее поддерживает.

В. Л. ДАВЫДОВУ (?)
Июнь 1823 г. — июль 1824 г. Кишинев — Одесса
...из Константинополя — толпа трусливой сволочи, воров и бродяг, которые не могли выдержать даже первого огня дрянных турецких стрелков, составила бы забавный отряд в армии графа Витгенштейна. Что касается офицеров, то они еще хуже солдат. Мы видели этих новых Леонидов на улицах Одессы и Кишинева — со многими из них лично знакомы, мы можем удостоверить их полное ничтожество — они умудрились быть болванами даже в такую минуту, когда их рассказы должны были интересовать всякого европейца — ни малейшего понятия о военном деле, никакого представления о чести, никакого энтузиазма — французы и русские, которые здесь живут, выказывают им вполне заслуженное презрение; они все сносят, даже палочные удары, с хладнокровием, достойным Фемистокла. Я не варвар и не проповедник Корана, дело Греции вызывает во мне горячее сочувствие, именно поэтому-то я и негодую, видя, что на этих ничтожных людей возложена священная обязанность защищать свободу. (фр.)

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
13 июня 1823 г. Из Кишинева в Петербург.
Покамест жалуюсь тебе об одном: как можно в статье о русской словесности забыть Радищева? кого же мы будем помнить? Это умолчание не простительно ни тебе, ни Гречу — а от тебя его не ожидал.

Я уверен, что те, которые приписывают новую сатиру Аркадию Родзянке несохранившийся пасквиль на «либералистов», написанный бывшим членом «Зеленой лампы» А. Родзянко], ошибаются. Он человек благородных правил и не станет воскрешать времена слова и дела. Донос на человека сосланного [в пасквиле фигурировал Пушкин] есть последняя степень бешенства и подлости, да и стихи, сами по себе, недостойны певца сократической любви.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
19 августа 1823 г. Из Одессы в Москву.
Мне скучно, милый Асмодей [«арзамасское» прозвище Вяземского], я болен, писать хочется — да сам не свой.
Я обещал ему [Гнедичу] предисловие [для издания «Руслана и Людмилы»] — но от прозы меня тошнит. Перепишись с ним — возьми на себя это второе издание и освяти его своею прозой, единственною в нашем прозаическом отечестве. Не хвали меня, но побрани Русь и русскую публику — стань за немцев и англичан — уничтожь этих маркизов классической поэзии... Еще одна просьба: если возьмешься за издание — не лукавь со мною, возьми с меня, что оно будет стоить — не дари меня — я для того только до сих пор и не хотел иметь с тобою дела, милый мой аристократ. Отвечай мне по extra-почте!

Я брату должен письмо. Что он за человек? говорят, что он славный малый и московский франт — правда ли?

Прощай, моя прелесть — вперед буду писать тебе толковее.

Л. С. ПУШКИНУ.
25 августа 1823 г. Из Одессы в Петербург.
Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман — три последние месяца моей жизни. Вот в чем дело: здоровье мое давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу — я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и, ей-богу, обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе — кажется и хорошо — да новая печаль мне сжала грудь — мне стало жаль моих покинутых цепей [цитата из «Шильонского узника» Байрона в переводе Жуковского]. Приехал в Кишинев на несколько дней, провел их неизъяснимо элегически — и, выехав оттуда навсегда, — о Кишиневе я вздохнул [перефразировка стиха из той же поэмы («Я о тюрьме моей вздохнул»)]. Теперь я опять в Одессе и всё еще не могу привыкнуть к европейскому образу жизни — впрочем, я нигде не бываю, кроме в театре.

Здесь Туманский. Он добрый малый, да иногда врет — например, он пишет в Петербург письмо, где говорит, между прочим, обо мне: Пушкин открыл мне немедленно свое сердце и porte-feuille [портфель (фр.)] — любовь и пр... — фраза, достойная В. Козлова; дело в том, что я прочел ему отрывки из «Бахчисарайского фонтана» (новой моей поэмы), сказав, что я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру. Туманский принял это за сердечную доверенность и посвящает меня в Шаликовы — помогите! — Здесь еще Раич. Знаешь ли ты его? Будет Родзянка-предатель [имеется в виду написание А. Родзянко сатиры на «либералистов»] — жду его с нетерпением. Пиши же мне в Одессу — да поговорим о деле.

Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила — но служу и не по своей воле — и в отставку идти невозможно.— Всё и все меня обманывают — на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить — не хочу и полно — крайность может довести до крайности — мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург — когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги). Прощай, душа моя — у меня хандра — и это письмо не развеселило меня.

Одесса. 25 августа.

Так и быть, я Вяземскому пришлю «Фонтан» — выпустив любовный бред — а жаль!

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
14 октября 1823 г. Из Одессы в Москву.
По твоему совету, милый Асмодей [«арзамасское» прозвище Вяземского], я дал знать Гнедичу, что поручаю тебе издание «Руслана» и «Пленника», следственно дело сделано. Не помню, просил ли я тебя о вступлении, предисловии и т. п., но сердечно благодарю тебя за обещание. Твоя проза обеспечит судьбу моих стихов.

Не много радостных ей дней
Судьба на долю ниспослала.
Зарезала меня цензура! я не властен сказать [перефразировка стиха из баллады Жуковского «Иванов вечер»], я не должен сказать, я не смею сказать ей дней в конце стиха. Ночей, ночей — ради Христа, ночей Судьба на долю ей послала. То ли дело. Ночей, ибо днем она с ним не видалась — смотри поэму. И чем же ночь неблагопристойнее дня? которые из 24 часов именно противны духу нашей цензуры? Бируков добрый малый, уговори его или я слягу.

Да вот еще два замечания [Пушкин возражает анонимному автору рецензии в «Вестнике Европы» (1823, № 1). Об’он’пол — по ту сторону (старинное выражение). Брошюра А. С. Стурдзы — «La Grèce en 1821—1822» («Греция в 1821—1822 годах»)], в роде антикритики. 1) Под влажной буркой. Бурка не промокает и влажна только сверху, следственно можно спать под нею, когда нечем иным накрыться — а сушить нет надобности. 2) На берегу заветных вод. Кубань — граница. На ней карантин, и строго запрещается казакам переезжать об’ он’ пол. Изъясни это потолковее забавникам «Вестника Европы».

«Бахчисарайский фонтан», между нами, дрянь, но эпиграф его прелесть.
[Е.К.: «Многие также, как и я, посещали сей фонтан; но иных уж нет, другие странствуют далече». Это изречение Саади было использовано (в несколько измененной форме) А. С. Пушкиным в качестве эпиграфа к поэме «Бахчисарайский фонтан» (1824). Саади, знаменитый персидский поэт, писатель и мыслитель (Муслихиддин Абу Мухаммед Абдаллах ибн Мушрифаддин, 1203 или 1210-1292)]
Кстати об эпиграфах — знаешь ли эпиграф «Кавказского пленника»?
Под бурей рока твердый камень,
В волненьях страсти — легкий лист.

[из послания Вяземского к Ф. И. Толстому (Американцу), бывшему в то время злейшим врагом Пушкина]. Понимаешь, почему не оставил его [чтобы Толстого не сочли прообразом пленника]. Но за твои четыре стиха я бы отдал три четверти своей поэмы. Addiо.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
4 ноября 1823 г. Из Одессы в Москву.

Вот тебе, милый и почтенный Асмодей, последняя моя поэма [«Бахчисарайский фонтан»]. Я выбросил то, что цензура выбросила б и без меня, и то, что не хотел выставить перед публикою. Если эти бессвязные отрывки покажутся тебе достойными тиснения, то напечатай, да сделай милость, не уступай этой суке цензуре, отгрызывайся за каждый стих и загрызи ее, если возможно, в мое воспоминание. Кроме тебя у меня там нет покровителей; еще просьба: припиши к «Бахчисараю» предисловие или послесловие, если не ради меня, то ради твоей похотливой Минервы, Софьи Киселевой; прилагаю при сем полицейское послание [(то есть материалы для предисловия) — не сохранилось], яко материал; почерпни из него сведения (разумеется, умолчав об их источнике). Посмотри также в «Путешествии» Апостола-Муравьева [«Путешествие по Тавриде» И. М. Муравьева-Апостола, отца декабристов С. И., М. И. и И. И. Муравьевых-Апостолов] статью «Бахчисарай», выпиши из нее что посноснее — да заворожи всё это своею прозою, богатой наследницею твоей прелестной поэзии, по которой ношу траур. Полно, не воскреснет ли она, как тот, который пошутил? Что тебе пришло в голову писать оперу [ Вяземский совместно с Грибоедовым написал одноактную оперу-водевиль «Кто брат? кто сестра? или Обман за обманом» на музыку А. Н. Верстовского] и подчинить поэта музыканту? Чин чина почитай. Я бы и для Россини не пошевелился. Что касается до моих занятий, я теперь пишу не роман, а роман в стихах [«Евгений Онегин», начатый 9 мая 1823 г.] — дьявольская разница. Вроде «Дон-Жуана» — о печати и думать нечего [эти слова не следует понимать как свидетельство особой сатирической остроты первоначального замысла «Евгения Онегина». Просто постоянно сталкиваясь по самым мелким поводам с придирками цензуры, Пушкин вначале считал 1-ю главу, с ее язвительным описанием светского общества, совершенно нецензурной. Однако в дальнейшем ему удалось «пробиться сквозь цензуру». ]; пишу спустя рукава. Цензура наша так своенравна, что с нею невозможно и размерить круга своего действия — лучше об ней и не думать — а если брать, так брать [перефразировка стиха из басни Крылова «Вороненок»], не то что и когтей марать.

Вообрази, что я еще не читал твоей статьи [статья Вяземского «О двух статьях, напечатанных в «Вестнике Европы». Статья эта, направленная против М. Т. Каченовского, была опубликована лишь в 1878 г.], победившей цензуру? вот каково жить по-азиатски, не читая журналов. Одесса город европейский — вот почему русских книг здесь и не водится.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
16 ноября 1823 г. Из Одессы в Петербург.

Жалею, что мои элегии писаны против религии и правительства: я полу-Хвостов [Пушкин имеет в виду стих бездарного графомана Д. И. Хвостова «Люблю писать стихи и отдавать в печать» («К Ивану Ивановичу Дмитриеву»)]: люблю писать стихи (но не переписывать) и не отдавать в печать (а видеть их в печати). Ты просишь «Бахчисарайского фонтана». Он на днях отослан к Вяземскому. Это бессвязные отрывки, за которые ты меня пожуришь и всё-таки похвалишь. Пишу теперь новую поэму [первоначально Пушкин часто называл «Евгения Онегина» поэмой в связи с лирической структурой своего романа в стихах], в которой забалтываюсь донельзя. Бируков ее не увидит за то, что он фи-дитя, блажной дитя. Бог знает когда и мы прочитаем ее вместе — скучно, моя радость! вот припев моей жизни.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
1 — 8 декабря 1823 г. Из Одессы в Москву.
Конечно, ты прав [в не дошедшем до нас письме Вяземский критиковал отдельные места «Бахчисарайского фонтана». В издании поэмы 1824 г. Пушкин последовал советам Вяземского и изменил некоторые места, но потом вернулся к первоначальной редакции. ], и вот тебе перемены —

Язвительные лобзания напоминают тебе твои <хуерики> поставь пронзительных. Это будет ново. Дело в том, что моя Грузинка кусается, и это непременно должно быть известно публике.

Меня ввел во искушение Бобров: он говорит в своей «Тавриде»: Под стражею скопцов гарема. Мне хотелось что-нибудь у него украсть, а к тому же я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали.

Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева [имеется в виду «Горе от ума»; современники в Чацком находили сходство с П. Я. Чаадаевым]; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны.

А. И. ТУРГЕНЕВУ.
1 декабря 1823 г. Из Одессы в Петербург.
...я на досуге пишу новую поэму [вторую главу Пушкин закончил 8 декабря 1823 г.], «Евгений Онегин», где захлёбываюсь желчью. Две песни уже готовы.

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 9

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...