Tuesday, September 27, 2011

Пушкин, письма 1824/ Pushkin, letters

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
12 января 1824 г. Из Одессы в Петербург.
Конечно, я на тебя сердит и готов с твоего позволения браниться хоть до завтра. Ты напечатал именно те стихи, об которых я просил тебя: ты не знаешь, до какой степени это мне досадно.
Я давно уже не сержусь за опечатки [в стихотворениях «Нереида» и «Простишь ли мне ревнивые мечты...», напечатанных в «Полярной звезде на 1824 год»], но в старину мне случалось забалтываться стихами, и мне грустно видеть, что со мною поступают, как с умершим, не уважая ни моей воли, ни бедной собственности.

Ты — все ты: то есть мил, жив, умен. Баратынский — прелесть и чудо [о напечатанных в «Полярной звезде на 1824 год» стихотворениях Баратынского («Признание», «Истина» и др.)], «Признание» — совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий, хотя бы наборщик клялся мне евангелием поступать со мною милостивее.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
8 февраля 1824 г. Из Одессы в Петербург.
Баратынский — чудо — мои пиесы плохи [«Элегия» («Редеет облаков летучая гряда...»), «Нереида» и др. В оценке Пушкиным своих стихотворений сказывается, по-видимому, досада на исказившие их опечатки]: Вот тебе и всё о «Полярной».
Радуюсь, что мой «Фонтан» шумит. Недостаток плана не моя вина. Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины.
К нежным законам стиха я приноровлял звуки
Ее милых и бесхитростных уст. [из стихотворения А. Шенье «Юная пленница»]
Впрочем, я писал его единственно для себя, а печатаю потому, что деньги были нужны.

... ты требуешь [для альманаха «Полярная звезда»] от меня десятка пиес, как будто у меня их сотни. Едва ли наберу их и пяток, да и то не забудь моих отношений с цензурой. Даром у тебя брать денег не стану; к тому же я обещал Кюхельбекеру [для предпринятого им совместно с В. Одоевским альманаха «Мнемозина»], которому, верно, мои стихи нужнее, нежели тебе. Об моей поэме [«Евгений Онегин»] нечего и думать — если когда-нибудь она и будет напечатана, то, верно, не в Москве и не в Петербурге. Прощай, поклон Рылееву, обними Дельвига, брата и братью [Л. С. Пушкин и дружеский круг передовой молодежи].

Л. С. ПУШКИНУ.
1 апреля 1824 г. Из Одессы в Петербург.
Вот что пишет ко мне Вяземский:

«В «Благонамеренном» читал я [в журнале А. Е. Измайлова «Благонамеренный» (1824) было помещено сообщение о чтении «Бахчисарайского фонтана», состоявшемся в «Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств». Булгарин напечатал в «Литературных листках» (1824) отрывок из письма Пушкина к А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 г. («Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины...»)], что в каком-то ученом обществе читали твой «Фонтан» еще до напечатания. На что это похоже? И в Петербурге ходят тысяча списков с него — кто ж после будет покупать; я на совести греха не имею и проч.».

Ни я. Но мне скажут: а какое тебе дело? ведь ты взял свои 3000 р. — а там хоть трава не расти. — Все так, но жаль, если книгопродавцы, в первый раз поступившие по-европейски, обдернутся и останутся в накладе — да вперед невозможно и мне будет продавать себя с барышом. Таким образом, обязан я за все про все — друзьям моей славы — черт их возьми и с нею; тут смотри, как бы с голоду не околеть, а они кричат слава! Видишь, душа моя, мне на всех вас досадно [Пушкин упрекает брата за чтение в обществе еще не напечатанных его произведений]; требую от тебя одного: напиши мне, как «Фонтан» расходится — или запишусь в графы Хвостовы [Д. И., сам скупавший свои нерасходившиеся произведения] и сам раскуплю половину издания. Что это со мною делают журналисты! Булгарин хуже Воейкова — как можно печатать партикулярные письма — мало ли, что мне приходит на ум в дружеской переписке — а им бы все и печатать. Это разбой; решено: прерываю со всеми переписку — не хочу с ними иметь ничего общего. А они, глупо ругай или глупо хвали меня — мне все равно — их ни в грош не ставлю, а публику почитаю наравне с книгопродавцами — пусть покупают и врут, что хотят.
1 апреля 1824.

Письмо это доставит тебе Синявин, адъютант графа Воронцова, славнейший малый, мой приятель; он доставит тебе обо мне все сведения, которых только пожелаешь. Мне сказывали, что ты будто собираешься ко мне; куда тебе! Разве на казенный счет да в сопровождении жандарма. Пиши мне. Ни ты, ни отец ни словечка не отвечаете мне на мои элегические отрывки — денег не шлете — а подрываете мой книжный торг. Куда хорошо.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Начало апреля 1824 г. Из Одессы в Москву.
Сейчас возвратился из Кишинева и нахожу письма, посылки и «Бахчисарай» [1-е издание «Бахчисарайского фонтана», вышедшее в 1824 г. под наблюдением Вяземского]. Не знаю, как тебя благодарить.

Знаешь ли что? твой «Разговор» [предисловие к этому изданию («Разговор между издателем и классиком...»), в котором Вяземский защищал принципы романтической поэзии] более писан для Европы, чем для Руси. Ты прав в отношении романтической поэзии. Но старая <блядь> классическая, на которую ты нападаешь, полно существует ли у нас? это еще вопрос.
Где же враги романтической поэзии? где столпы классические? Обо всем этом поговорим на досуге. Теперь поговорим о деле, то есть о деньгах. Слёнин [книгопродавец] предлагает мне за «Онегина», сколько я хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе — а я думал, что это ошибка географов. Дело стало за цензурой, а я не шучу, потому что дело идет о будущей судьбе моей, о независимости — мне необходимой. Чтоб напечатать Онегина, я в состоянии — — — то есть или рыбку съесть, или <на хуй> сесть. Дамы принимают эту пословицу в обратном смысле. Как бы то ни было, готов хоть в петлю. Кюхельбекеру, Матюшкину, Верстовскому усердный мой поклон, буду немедленно им отвечать. Брата я пожурил за рукописную известность «Бахчисарая». Каков Булгарин и вся братья! Это не соловьи-разбойники, а грачи-разбойники. Прости, душа — да пришли мне денег.

В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРУ (?)
[Вильгельм Карлович (1797—1846) — поэт, декабрист, один из ближайших друзей Пушкина со времен лицея. Публикуемый текст — выписка, сделанная полицией из перехваченного и не дошедшего до нас письма. «Крамольные» атеистические строки послужили поводом для высылки Пушкина из Одессы в Михайловское]
Апрель — первая половина мая (?) 1824 г. Одесса. (Отрывок)
...читая Шекспира и Библию, святый дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. — Ты хочешь знать, что я делаю, — пишу пестрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ [по-видимому, преподаватель Ришельевского лицея Вольсей], единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu’il ne peut exister d’être intelligent, Créateur et régulateur [что не может быть существа разумного, творца и правителя. (франц.)], мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная.

А. И. КАЗНАЧЕЕВУ.
[Александр Иванович (1788—1881) — правитель канцелярии Воронцова, одесский знакомый Пушкина]
22 мая 1824 г. В Одессе. (Вторая черновая редакция)
Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, не знаю, вправе ли отозваться на предписание его сиятельства [*о представлявшемся Пушкину неуместным поручении (обследование мест, пораженных саранчой)]. Как бы то ни было, надеюсь на вашу снисходительность и приемлю смелость объясниться откровенно насчет моего положения.
Семь лет я службою не занимался, не написал ни одной бумаги, не был в сношении ни с одним начальником. Эти семь лет, как вам известно, вовсе для меня потеряны. Жалобы с моей стороны были бы не у места. Я сам заградил себе путь и выбрал другую цель. Ради бога не думайте, чтоб я смотрел на стихотворство с детским тщеславием рифмача или как на отдохновение чувствительного человека: оно просто мое ремесло, отрасль честной промышленности, доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость. Думаю, что граф Воронцов не захочет лишить меня ни того, ни другого.
Мне скажут, что я, получая 700 рублей, обязан служить.
Правительству угодно вознаграждать некоторым образом мои утраты, я принимаю эти 700 рублей не так, как жалование чиновника, но как паёк ссылочного невольника. Я готов от них отказаться, если не могу быть властен в моем времени и занятиях.

Знаю, что довольно этого письма, чтоб меня, как говорится, уничтожить. Если граф прикажет подать в отставку, я готов; но чувствую, что, переменив мою зависимость, я много потеряю, а ничего выиграть не надеюсь.

Еще одно слово: Вы, может быть, не знаете, что у меня аневризм. Вот уж 8 лет, как я ношу с собою смерть. Могу представить свидетельство которого угодно доктора. Ужели нельзя оставить меня в покое на остаток жизни, которая, верно, не продлится.

[*«Состоящему в штате ведомства Коллегии Иностранных дел Господину Коллежскому секретарю Пушкину.
Желая удостовериться о количестве появившейся в херсонской губернии саранчи, равно и в том, с каким успехом исполнены меры, преподанные мною к истреблению оной, я поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елисаветградский и Александровский. По прибытии в город Херсон, Елисаветград и Александрию явиться в тамошние общие уездные присутствия и потребуйте от них сведения: в каких местах саранча возродилась, в каком количестве… После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть, с каким успехом действуют употребленные по истреблению оной средства, и достаточно ли распоряжения учиненные Уездными Присутствиями. Обо всем, что по сему вами найдено будет, рекомендую донести мне.
Новороссийский Генерал-Губернатор Полномочный наместник Бессарабской области гр. М.С. Воронцов».

В 1824 году нашествие саранчи наблюдалось в Новороссии, причем на борьбу с ней был откомандирован А. С. Пушкин. Он составил краткий отчет:
23 мая — Летела, летела
24 мая — И села
25 мая — Сидела, сидела
26 мая — Всё съела
27 мая — И вновь улетела]

А. И. КАЗНАЧЕЕВУ.
Начало (после 2) июня 1824 г. В Одессе. (Черновое)
Мне очень досадно, что отставка моя так огорчила вас, и сожаление, которое вы мне по этому поводу высказываете, искренне меня трогает. Что касается опасения вашего относительно последствий, которые эта отставка может иметь, то оно не кажется мне основательным. О чем мне жалеть? О своей неудавшейся карьере? С этой мыслью я успел уже примириться. О моем жаловании? Поскольку мои литературные занятия дают мне больше денег, вполне естественно пожертвовать им моими служебными обязанностями и т.д. Вы говорите мне о покровительстве и о дружбе. Это две вещи несовместимые. Я не могу, да и не хочу притязать на дружбу графа Воронцова, еще менее на его покровительство: по-моему, ничто так не бесчестит, как покровительство, а я слишком уважаю этого человека, чтобы желать унизиться перед ним. На этот счет у меня свои демократические предрассудки, вполне стоящие предрассудков аристократической гордости.

Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моем отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу-англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной.

Единственное, чего я жажду, это — независимости (слово неважное, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь ее. Я уже поборол в себе отвращение к тому, чтобы писать стихи и продавать их, дабы существовать на это, — самый трудный шаг сделан. Если я еще пишу по вольной прихоти вдохновения, то, написав стихи, я уже смотрю на них только как на товар по столько-то за штуку.— Не могу понять ужаса своих друзей (не очень-то знаю, кто они — эти мои друзья).

Несомненно, граф Воронцов, человек неглупый, сумеет обвинить меня в глазах света: победа очень лестная, которою я позволю ему полностью насладиться, ибо я столь же мало забочусь о мнении света, как о брани и о восторгах наших журналов. (франц.)

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
7 июня 1824 г. Из Одессы в Москву.
...на Воронцова нечего надеяться. Он холоден ко всему, что не он; а меценатство вышло из моды. Никто из нас не захочет великодушного покровительства просвещенного вельможи, это обветшало вместе с Ломоносовым. Нынешняя наша словесность есть и должна быть благородно-независима. Мы одни должны взяться за дело и соединиться. Но беда! мы все лентяй на лентяе — материалы есть, материалисты есть, но où est le cul de plomb qui poussera ça (где тот свинцовый зад, который будет толкать всё это. (франц.), где найдем своего составителя...?

Еще беда: мы все прокляты и рассеяны по лицу земли — между нами сношения затруднительны, нет единодушия; золотое кстати поминутно от нас выскользает.

С женою [В. Ф. Вяземская] отошлю тебе 1-ую песнь «Онегина» [вышла в свет отдельным изданием в 1825 г.]. Авось с переменой министерства [назначение в 1824 г. А. С. Шишкова министром народного просвещения вместо обскуранта кн. А. Н. Голицына. На изменении пушкинского отношения к Шишкову сказалась переоценка им «карамзинского» направления в литературе] она и напечатается — покамест мне предлагают за второе издание «Кавказского пленника» 2000 рублей. Как думаешь? согласиться? Третье ведь от нас не ушло.

Л. С. ПУШКИНУ
13 июня 1824 г. Из Одессы в Петербург
Ты спрашиваешь моего мнения насчет булгаринского вранья [заметка Булгарина о высокой цене на издание сочинений Пушкина («Литературные листки», 1824)] — черт с ним. Охота тебе связываться с журналистами на словах, как Вяземскому на письме. Должно иметь уважение к самому себе. Ты, Дельвиг и я можем все трое плюнуть на сволочь нашей литературы — вот тебе и весь мой совет.

Попытаюсь толкнуться ко вратам цензуры с первою главой или песнью «Онегина». Авось пролезем. Ты требуешь от меня подробностей об «Онегине» — скучно, душа моя. В другой раз когда-нибудь. Теперь я ничего не пишу; хлопоты другого рода. Неприятности [столкновение с Воронцовым] всякого рода; скучно и пыльно. Сюда приехала княгиня Вера Вяземская, добрая и милая баба — но мужу был бы я больше рад.
Жуковского [«Стихотворения» Жуковского, изд. 1824 г.] я получил. Славный был покойник [в этих словах выразилось недовольство придворной службой Жуковского, отвлекавшей его от поэтического творчества], дай бог ему царство небесное!

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
24 — 25 июня 1824 г. Из Одессы в Москву.
Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку. Но чем кончат власти, еще неизвестно. Тиверий [здесь — Александр I] рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна [Сеян — приближенный Тиверия, здесь — М. С. Воронцов. Говоря об «европейской молве», Пушкин имеет в виду репутацию Воронцова как просвещенного и гуманного «вельможи»] обратит всю ответственность на меня. Покамест не говори об этом никому. А у меня голова кругом идет. По твоим письмам к княгине Вере вижу, что и тебе и кюхельбекерно и тошно; тебе грустно по Байроне [Байрон умер 7 апреля 1824 г.], а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии. Гений Байрона бледнел с его молодостию. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уже не тот пламенный демон, который создал «Гяура» и «Чильд Гарольда». Первые две песни «Дон-Жуана» выше следующих. Его поэзия видимо изменялась. Он весь создан был навыворот; постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал — пропел и замолчал; и первые звуки его уже ему не возвратились — после 4-ой песни Child-Harold. Байрона мы не слыхали, а писал какой-то другой поэт с высоким человеческим талантом.

Греция мне огадила. О судьбе греков позволено рассуждать, как о судьбе моей братьи негров, можно и тем и другим желать освобождения от рабства нестерпимого. Но чтобы все просвещенные европейские народы бредили Грецией — это непростительное ребячество. Иезуиты натолковали нам о Фемистокле и Перикле, а мы вообразили, что пакостный народ, состоящий из разбойников и лавочников, есть законнорожденный их потомок и наследник их школьной славы. Ты скажешь, что я переменил свое мнение. Приехал бы ты к нам в Одессу посмотреть на соотечественников Мильтиада и ты бы со мною согласился. Да посмотри, что писал тому несколько лет сам Байрон в замечаниях на Child Harold [в примечаниях ко 2-й части «Чайльд-Гаролъда» Байрон критически отзывался о нравах современных греков].

Хотелось мне с тобою говорить о перемене министерства. Что ты об этом думаешь? я и рад и нет. Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше. Оппозиция русская, составившаяся, благодаря русского бога, из наших писателей, каких бы то ни было, приходила уже в какое-то нетерпение, которое я исподтишка поддразнивал, ожидая чего-нибудь. А теперь, как позволят Фите Глинке говорить своей любовнице, что она божественна, что у ней очи небесные и что любовь есть священное чувство, вся эта сволочь опять угомонится, журналы пойдут врать своим чередом, чины своим чередом, Русь своим чередом — вот как Шишков сделает всю обедню <говном>. С другой стороны деньги, «Онегин», святая заповедь Корана — вообще мой эгоизм. Еще слово: я позволил брату продать второе издание «Кавказского пленника» [речь идет о праве на 2-е издание «Кавказского пленника», ранее обещанное Пушкиным Вяземскому. Продано не было; поэма вышла 2-м изданием в 1828 г.]. Деньги были нужны — а (как я говорил) 3-е издание от нас не уйдет. Да ты пакостишь со мною: даришь меня и связываешься черт знает с кем.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
29 июня 1824 г. Из Одессы в Москву.
Милый Бестужев, ты ошибся, думая, что я сердит на тебя — лень одна мне помешала отвечать на последнее твое письмо (другого я не получил). Булгарин другое дело. С этим человеком опасно переписываться [Булгарин напечатал в «Литературных листках» (1824, № 3) отрывок из письма Пушкина к А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 г. («Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины...»)]. Гораздо веселее его читать. Посуди сам: мне случилось когда-то быть влюблену без памяти. Я обыкновенно в таком случае пишу элегии, как другой мажет - - - - свою кровать. Но приятельское ли дело вывешивать напоказ мокрые мои простыни? Бог тебя простит! но ты острамил меня в нынешней «Звезде» — напечатав три последние стиха моей элегии; чёрт дернул меня написать еще кстати о «Бахчисарайском фонтане» какие-то чувствительные строчки и припомнить тут же элегическую мою красавицу. Вообрази мое отчаяние, когда увидел их напечатанными. Журнал может попасть в ее руки. Что ж она подумает, видя с какой охотою беседую об ней с одним из петербургских моих приятелей [перефразировка слов Булгарина, предпосланных строкам напечатанного им пушкинского письма]. Обязана ли она знать, что она мною не названа, что письмо распечатано и напечатано Булгариным — что проклятая Элегия доставлена тебе чёрт знает кем — и что никто не виноват. Признаюсь, одной мыслию этой женщины дорожу я более, чем мнениями всех журналов на свете и всей нашей публики. Голова у меня закружилась. Я хотел просто напечатать в «Вестнике Европы» (единственном журнале, на которого не имею права жаловаться), что Булгарин не был вправе пользоваться перепискою двух частных лиц, еще живых, без согласия их собственного. Но перекрестясь предал это всё забвению. Отзвонил и с колокольни долой.

«Онегин» мой растет. Да чёрт его напечатает — я думал, что цензура ваша поумнела при Шишкове — а вижу, что и при старом по-старому.

...постарайся увидеть Никиту Всеволожского, лучшего из минутных друзей моей минутной младости. Напомни этому милому, беспамятному эгоисту, что существует некто А. Пушкин, такой же эгоист и приятный стихотворец. Оный Пушкин продал ему когда-то [речь идет о проигранной Пушкиным Всеволожскому в 1820 г. рукописной тетради стихов, подготовленных Пушкиным к изданию по подписке; билеты были розданы до того, как он проиграл рукопись. Собрание стихотворений Пушкина, основанное на рукописной «тетради Всеволожского», вышло в 1826 г.] собрание своих стихотворений за 1000 р. ассигнациями. Ныне за ту же цену хочет у него их купить.

А. И. ТУРГЕНЕВУ.
14 июля 1824 г. Из Одессы в Петербург.
Вы уж узнали, думаю, о просьбе моей в отставку; с нетерпеньем ожидаю решения своей участи и с надеждой поглядываю на ваш север. Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов — вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое.
Старичок Инзов сажал меня под арест всякий раз, как мне случалось побить молдавского боярина [Тодор Балш]. Правда — но зато добрый мистик в то же время приходил меня навещать и беседовать со мною об гишпанской революции. Не знаю, Воронцов посадил ли бы меня под арест, но уж верно не пришел бы ко мне толковать о конституции Кортесов. Удаляюсь от зла и сотворю благо: брошу службу, займусь рифмой. Зная старую вашу привязанность к шалостям окаянной музы, я было хотел прислать вам несколько строф моего «Онегина», да лень. Не знаю, пустят ли этого бедного «Онегина» в небесное царствие печати; на всякий случай попробую. Последняя перемена министерства [назначение А. С. Шишкова министром народного просвещения] обрадовала бы меня вполне, если бы вы остались на прежнем своем месте. Это истинная потеря для нас, писателей; удаление Голицына [кн. А. Н., уволенный с поста министра народного просвещения и замещенный А. С. Шишковым] едва ли может оную вознаградить. Простите, милый и почтенный! Это письмо будет вам доставлено княгиней Волконской [Софья Гр., сестра декабриста С. Г. Волконского], которую вы так любите и которая так любезна. Если вы давно не видались с ее дочерью [А. П. Волконская], то вы изумитесь правоте и верности прелестной ее головы. Обнимаю всех, то есть весьма немногих — целую руку К. А. Карамзиной и княгине [Е.И.] Голицыной constitutionnelle ou anticonstitutionnelle, mais toujours adorable comme la liberté. {конституционалистке или анти-конституционалистке, но всегда обожаемой, как свобода. (фр.)} [Княгиня Голицына в своем салоне высказывала неудовольствие по поводу дарования Александром I конституции Польше.]

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ
15 июля 1824 г. Из Одессы в Москву
За что ты меня бранишь в письмах к своей жене? за отставку? [Вяземский, так же как и влиятельные петербургские друзья Пушкина (А. Тургенев, Жуковский), уговаривал его не обострять своих отношений с правительством] то есть за мою независимость? За что ты ко мне не пишешь? Приедешь ли к нам в полуденную пыль? Дай бог! но поладишь ли ты с здешними властями — это вопрос, на который отвечать мне не хочется, хоть и можно бы. Кюхельбекер едет сюда [речь идет о несостоявшихся планах устройства В. К. Кюхельбекера на службу в канцелярии М. С. Воронцова] — жду его с нетерпением. Да и он ничего ко мне не пишет; что он не отвечает на мое письмо? Дал ли ты ему «Разбойников» [отрывки из поэмы «Братья-разбойники» были опубликованы в «Полярной звезде на 1825 год»] для «Мнемозины»? — Я бы и из «Онегина» переслал бы что-нибудь, да нельзя: все заклеймено печатью отвержения. Я было хотел сбыть с рук «Пленника», но плутня Ольдекопа [переиздание Е. П. Ольдекопом немецкого перевода «Кавказского пленника» с приложением русского текста] мне помешала. Он перепечатал «Пленника», и я должен буду хлопотать о взыскании по законам. Прощай, моя радость. Благослови, преосвященный владыко Асмодей.

А. Н. ВУЛЬФУ
20 сентября 1824 г. Из Михайловского в Дерпт
[Вульф Алексей Николаевич (1805—1881) — друг Пушкина, сын от первого брака его соседки и приятельницы, помещицы с. Тригорское П. А. Осиповой. Вместе с поэтом Н. М. Языковым обучался в Дерптском университете]
Здравствуй, Вульф, приятель мой!
Приезжай сюда зимой
Да Языкова поэта
Затащи ко мне с собой
Погулять верхом порой,
Пострелять из пистолета.
Лайон, мой курчавый брат
(Не михайловский приказчик),
Привезет нам, право, клад...
Что? — бутылок полный ящик.
Запируем уж, молчи!
Чудо — жизнь анахорета!
В Троегорском до ночи,
А в Михайловском до света;
Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены.

В самом деле, милый, жду тебя с отверстыми объятиями и с откупоренными бутылками. Уговори Языкова да отдай ему мое письмо; так как я под строгим присмотром, то если вам обоим заблагорассудится мне отвечать, пришли письма под двойным конвертом на имя сестры твоей Анны Николаевны.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
8 или 10 октября 1824 г. Из Михайловского в Москву.
Каков граф Воронцов?

Полу-герой, полу-невежда,
К тому ж еще полу-подлец!....
Но тут однако ж есть надежда,
Что полный будет наконец.

Кстати о стихах: сегодня кончил я поэму «Цыганы». Не знаю, что об ней сказать. Она покамест мне опротивела, только что кончил и не успел обмыть запревшие <муде>. Посылаю тебе маленькое поминаньице [стихотворение «К морю»; три строфы в нем посвящены Байрону, умершему 7 апреля 1824 г.] за упокой души раба божия Байрона — я было и целую панихиду затеял, да скучно писать про себя — или, справляясь в уме с таблицей умножения, глупости Бирукова, разделенного на Красовского. Брат Лайон тебе кланяется. Пришли мне стихов, умираю — скучно.

В. А. ЖУКОВСКОМУ
Конец октября 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Не знаю, получил ли ты очень нужное письмо; на всякий случай повторю вкратце о деле, которое меня задирает заживо. 8-летняя Родоес Сафианос, дочь грека, падшего в Скулянской битве [битва греческих повстанцев с турками под м. Скуляны (1821)] героя, воспитывается в Кишиневе у Катерины Христофоровны Крупенской, жены бывшего виц-губернатора Бессарабии. Нельзя ли сиротку приютить? она племянница русского полковника, следственно может отвечать за дворянку. Пошевели сердце Марии [вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Александра I, активно занималась благотворительностью], поэт! и оправдаем провиденье [заключительный стих из послания Жуковского «К князю Вяземскому» (1814). В этом послании Жуковский просил Вяземского о помощи впавшей в нищету семье священника]. О себе говорить не намерен, я хладнокровно не могу всего этого раздумать [речь идет о высылке Пушкина в Михайловское]; может быть, тебя рассержу, вывалив что у меня на сердце. Брат привезет тебе мои стихи, жду твоих, как утешения. Обнимаю тебя горячо, хоть и грустно. Введи меня в семейство Карамзина, скажи им, что я для них тот же. Обними из них кого можно; прочим — всю мою душу.

П. А. ПЛЕТНЕВУ
Конец октября 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Ты издал дядю моего:
Творец «Опасного соседа»
Достоин очень был того,
Хотя покойная Беседа
И не заметила его. —
Теперь издай меня, приятель,
Плоды пустых моих трудов,
Но ради Феба, мой Плетнев,
Когда ж ты будешь свой издатель?

Беспечно и радостно полагаюсь на тебя в отношении моего «Онегина»! — Созови мой Ареопаг, ты, Жуковский, Гнедич и Дельвиг — от вас ожидаю суда и с покорностью приму его решение.

Жалею, что нет между вами Баратынского [Баратынский служил в Финляндии], говорят, он пишет.

Н. В. ВСЕВОЛОЖСКОМУ.
[Всеволожский Никита Всеволодович (1799—1862) — друг Пушкина, богатый помещик и вольнодумец; в его доме собиралось общество «Зеленая лампа»]
Конец октября 1824 г. Из Михайловского в Петербург. (Черновое)
Не могу поверить, чтоб ты забыл меня, милый Всеволожский — ты помнишь Пушкина, проведшего с тобою столько веселых часов, — Пушкина, которого ты видал и пьяного и влюбленного, не всегда верного твоим субботам, но неизменного твоего товарища в театре, наперсника твоих шалостей, того Пушкина, который отрезвил тебя в страстную пятницу и привел тебя под руку в церковь театральной дирекции, да помолишься господу богу и насмотришься на госпожу Овошникову. Сей самый Пушкин честь имеет напомнить тебе ныне о своем существовании и приступает к некоторому делу, близко до него касающемуся... Помнишь ли, что я тебе полупродал, полупроиграл рукопись моих стихотворений? Ибо знаешь: игра несчастливая родит задор. Я раскаялся, но поздно — ныне решился я исправить свои погрешности, начиная с моих стихов; большая часть оных ниже посредственности и годится только на совершенное уничтожение, некоторых хочется мне спасти. Всеволожский милый, царь не дает мне свободы! продай мне назад мою рукопись, — за ту же цену 1000 (я знаю, что ты со мной спорить не станешь; даром же взять не захочу).[«тетрадь Всеволожского» была возвращена Пушкину и положена в основу издания «Стихотворений» 1826 г.]

В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ.
[Вяземская Вера Федоровна (1790—1886) — жена П. А. Вяземского; Пушкин ценил ее ум и доброжелательное отношение]
Конец октября 1824 г. Из Михайловского в Москву (или Одессу) (Черновое)
Вашей нежной дружбы было бы достаточно для всякой души менее эгоистичной, чем моя; каков я ни на есть, она одна утешила меня во многих горестях и одна могла успокоить бешенство скуки, снедающей мое нелепое существование. Вы хотите знать его, это нелепое существование: то, что я предвидел, сбылось. Пребывание среди семьи только усугубило мои огорчения, и без того достаточно существенные. Меня попрекают моей ссылкой; считают себя вовлеченными в мое несчастье; утверждают, будто я проповедую атеизм сестре — небесному созданию — и брату — дурашливому юнцу, который восторгался моими стихами, но которому со мной явно скучно. Одному богу известно, помышляю ли я о нем. Мой отец имел слабость согласиться на выполнение обязанностей, которые, во всех обстоятельствах, поставили его в ложное положение по отношению ко мне; вследствие этого всё то время, что я не в постели, я провожу верхом в полях.
Все, что напоминает мне море, наводит на меня грусть — журчанье ручья причиняет мне боль в буквальном смысле слова — думаю, что голубое небо заставило бы меня плакать от бешенства <но слава богу небо у нас сивое, а луна точная репка...>. Что касается соседей, то мне лишь поначалу пришлось потрудиться, чтобы отвадить их от себя: больше они мне не докучают — я слыву среди них Онегиным, — и вот я — пророк в своем отечестве. Да будет так. В качестве единственного развлечения я часто вижусь с одной милой старушкой соседкой [П. А. Осипова, ей в это время 43 года]; — я слушаю ее патриархальные разговоры. Ее дочери [Анна, Евпраксия, Мария, Екатерина и падчерица Александра], довольно непривлекательные во всех отношениях, играют мне Россини, которого я выписал. Я нахожусь в наилучших условиях, чтобы закончить мой роман в стихах, но скука — холодная муза, и поэма моя не двигается вперед — вот, однако, строфа, которою я вам обязан, — покажите ее князю Петру. Скажите ему, чтобы он не судил о целом по этому образцу.

Прощайте, уважаемая княгиня, в тоске припадаю к вашим стопам, показывайте это письмо только тем, кого я люблю и кто интересуется мною дружески, а не из любопытства. Ради бога, хоть одно слово об Одессе — о ваших детях!

Б. А. АДЕРКАСУ
[Адеркас Борис Антонович (ум. в 1831 г.) — в 1816—1826 гг. псковский гражданский губернатор. Письмо, сохранившееся в отрывке, по-видимому, не было отослано]
Конец октября (31) 1824 г. Из Михайловского в Псков
Милостивый государь Борис Антонович,
Государь император высочайше соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Неважные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к прочим детям. Решился для его спокойствия и своего собственного просить его императорское величество, да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства.

В. А. ЖУКОВСКОМУ.
31 октября 1824 г. Из Михайловского и Тригорского в Петербург.
Милый, прибегаю к тебе. Посуди о моем положении.
Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро всё переменилось: отец, испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче — быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я всё молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно... Отец осердился. Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, ce fils dénaturé [с этим чудовищем, с этим выродком-сыном (фр.)] (Жуковский, думай о моем положении и суди). Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю всё, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить... Перед тобою не оправдываюсь. Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем. Не говорю тебе о том, что терпят за меня брат и сестра — еще раз спаси меня.

А. П.
31 окт.

Поспеши: обвинение отца известно всему дому. Никто не верит, но все его повторяют. Соседи знают. Я с ними не хочу объясняться — дойдет до правительства, посуди, что будет. Доказывать по суду клевету отца для меня ужасно, а на меня и суда нет. Я hors la loi (вне закона (фр.).

Р.S. Надобно тебе знать, что я уже писал бумагу губернатору, в которой прошу его о крепости, умалчивая о причинах. П. А. Осипова, у которой пишу тебе эти строки, уговорила меня сделать тебе и эту доверенность. Признаюсь, мне немного на себя досадно, да, душа моя, — голова кругом идет.

Л. С. ПУШКИНУ
1 — 10 ноября 1824 г. Из Тригорского в Петербург
Дела мои все в том же порядке, я в Михайловском редко, Annette [Анна Н. Вульф] очень смешна; сестра расскажет тебе мои новые фарсы. Все там [в Тригорском] о тебе сожалеют, я ревную и браню тебя — скука смертная везде.
Скажи от меня Жуковскому, чтоб он помолчал о происшествиях ему известных. Я решительно не хочу выносить сору из Михайловской избы — и ты, душа, держи язык на привязи.
Видел ты всех святых [речь идет, по-видимому, о влиятельных петербургских друзьях (Жуковском, А. Тургеневе, Карамзине), на которых Пушкин возлагал надежды в отношении своего освобождения]? Шумит ли Питер? что твой приезд и что «Онегин» [1-я глава романа, представленная в цензуру (вышла в свет отдельным изданием в 1825 г.)]?

NB. пришли мне 1) Сочинения Лебрена, оды, элегии и проч. (фр.). найдешь у St. Florent. 2) Серные спички. 3) Карты, то есть картежные (об этом скажи Михайле [М. И. Калашников, управляющий имением?]; пусть он их и держит и продает). 3) «Жизнь Емельки Пугачева» [«Ложный Петр III, или Жизнь, характер и злодеяния бунтовщика Емельки Пугачева», М. 1809]. 4) «Путешествие по Тавриде» Муравьева. 5) Горчицы и сыру; но это ты и сам мне привезешь. Что наши литературные паны и что сволочь?

Я тружусь во славу Корана [речь идет о работе Пушкина над «Подражаниями Корану»] и написал еще кое-что — лень прислать.

Прощай, отвыкни со временем от Нащокина, от Сабурова [приятели Л. С. Пушкина и его партнеры по карточной игре; Нащокин — впоследствии один из ближайших друзей Пушкина], от вина и от Воейковой — а то будешь un freluquet (ветрогон, вертопрах (фр.), что гораздо хуже чем Mirtil и godelureau dissolu (Миртиль (и) распутный волокита (фр.).

Языков будет в Дерпт не прежде января [Н. М. Языков обучался в Дерптском университете].
Всем поклон — пиши же живее.

Л. С. ПУШКИНУ
1 — 10 ноября 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Брат, вот тебе картинка для «Онегина» — найди искусный и быстрый карандаш.

Если и будет другая, так чтоб все в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно.
[рисунок Пушкина на обороте письма, изображающий Онегина и «автора» на набережной, против Петропавловской крепости. Пушкин настаивает на этом «местоположении», чтобы подчеркнуть общественный смысл судеб героев. К 1-му изд. 1 главы рисунок приложен не был]

Да пришли мне калоши — с Михайлом.

<Под рисунком:>
1 хорош — 2 должен быть опершися на гранит, 3 лодка, 4 крепость, Петропавловская.

Л. С. ПУШКИНУ
Первая половина ноября 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Брат, ты мне пришлешь немецкую критику «Кавказского пленника» [краткое упоминание в книге К. Ф. Борга «Poetische Erzeugnisse der Russen...» («Поэтические произведения русских...», 1823)]? (спросить у Греча) да книг, ради бога книг. Если гг. издатели не захотят удостоить меня присылкою своих альманахов, то скажи Слёнину, чтоб он мне их препроводил, в том числе и «Талию» Булгарина [издававшийся Булгариным альманах «Русская Талия... на 1825 год»]. Кстати о талии: на днях я мерился поясом с Евпраксией [Е. Н. Вульф], и тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила, с Анеткою [Анна Н. Вульф] бранюсь; надоела! Еще комиссии: пришли мне рукописную мою книгу [по-видимому, «тетрадь Всеволожского»] да портрет Чаадаева, да перстень [подаренный Пушкину Е. К. Воронцовой и воспетый в стихотворении «Талисман»] — мне грустно без него; рискни — с Михайлом. Надеюсь, что разбойники тебя не ограбили. NB. Как можно ездить без оружия! Это и в Азии не делается.

Что «Онегин»? [речь идет о подготовлявшейся к печати 1-й главе романа; вышла в Петербурге отдельным изданием в 1825 г.]

Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за нехрист? он русский, из перерусских русский. Здесь слышно, будто губернатор приглашает меня во Псков. Если не получу особенного поселения, верно я не тронусь с места. Разве выгонят меня отец и мать. Впрочем, я всего ожидаю. Однако поговори, заступник мой, с Жуковским и с Карамзиным. Я не прошу от правительства полумилостей; это было бы полумера, и самая жалкая. Пусть оставят меня так, пока царь не решит моей участи. Зная его твердость и, если угодно, упрямство, я бы не надеялся на перемену судьбы моей, но со мной он поступил не только строго, но и несправедливо. Не надеясь на его снисхождение, надеюсь на справедливость его. Как бы то ни было, не желаю быть в Петербурге, и, верно, нога моя дома уж не будет. Сестру целую очень. Друзей моих также — тебя в особенности. Стихов, стихов, стихов! Conversations de Byron! [«Conversations de lord Byron» («Беседы лорда Байрона»), Paris, 1824] Walter Scott! это пища души. Знаешь мои занятия? до обеда пишу «Записки», обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма! Ах! боже мой, чуть не забыл! вот тебе задача: историческое, сухое известие о Сеньке Разине, единственном поэтическом лице русской истории.

Прощай, моя радость. Что ж чухонка Баратынского? [поэма Баратынского «Эда. Финляндская повесть»] я жду.

Л. С. ПУШКИНУ
Начало 20-х чисел ноября 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Скажи моему гению-хранителю, моему Жуковскому, что, слава богу, все кончено [речь идет об относительном восстановлении семейного согласия и отъезде С. Л. и Н. О. Пушкиных в Петербург]. Письмо мое к Адеркасу [см. выше; содержавшее чреватую тяжелыми последствиями просьбу Пушкина о заключении его в крепость] у меня, наши, думаю, доехали, а я жив и здоров. Что это у вас? потоп! [наводнение в Петербурге 7 ноября 1824 г.; далее названо «Александрийским пожаром». Вначале Пушкин не знал о размерах этого стихийного бедствия и потому пишет здесь о нем шутливо. Впоследствии тема наводнения 1824 г. легла в основу «Медного всадника».] ничто проклятому Петербургу! voilà une belle occasion à vos dames de faire bidet (вот прекрасный случай вашим дамам подмыться (фр.). Жаль мне «Цветов» Дельвига [о происшедшей в связи с наводнением задержке издания альманаха Дельвига «Северные цветы»]; да надолго ли это его задержит в тине петербургской? Что погреба? признаюсь, и по них сердце болит. Не найдется ли между вами Ноя, для насаждения винограда? На святой Руси не штука ходить нагишом, а хамы смеются. Впрочем, это все вздор. А вот важное: тетка умерла! [Анна Львовна Пушкина, незамужняя тетка; умерла в Москве] Еду завтра в Святые горы и велю отпеть молебен или панихиду, смотря по тому, что дешевле. Думаю, что наши [родители] отправятся в Москву; добрый путь! Печатай, печатай «Онегина» и с «Разговором» [о подготовлявшейся к печати 1-й главе романа; вышла в Петербурге отдельным изданием в 1825 г.; предпосланный этому изданию «Разговор книгопродавца с поэтом» ]. Обними Плетнева и Гнедина; обоим буду писать на будущей почте. Вот тебе: Анна Николаевна [Вульф] на тебя сердита. Рокотов пересказал Прасковье Александровне [Осиповой] твои письма в Лубны [к А. П. Керн] и к матери. Опять сплетни! и ты хорош. Все-таки она приказала тебя, пустельгу, расцеловать. Евпраксея [Е. Н. Вульф] уморительно смешна, я предлагаю ей завести с тобою философическую переписку. Она все завидует сестре, что та пишет и получает письма.

Отправь с Михайлом все, что уцелело от Александрийского пожара, да книги, о которых упоминаю в письме с сестрой. Библию, библию! и французскую непременно.
Образ жизни моей все тот же, стихов не пишу, продолжаю свои «Записки» да читаю «Клариссу» [роман английского писателя XVIII в. Ричардсона «Кларисса Гарлоу»], мочи нет какая скучная дура! Жду твоих писем, что Всеволожский, что моя рукопись, что письмо мое к княгине Вере Федоровне [Вяземской]? Будет ли картинка у «Онегина»? что делают Полярные господа [К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев, издатели альманаха «Полярная звезда»]? что Кюхля? Прощай, душа моя, будь здоров и не напейся пьян, как тот — после своего потопа [имеет в виду библейскую легенду о всемирном потопе и праведнике Ное, который после спасения напился от радости пьяным].
NВ. Я очень рад этому потопу, потому что зол. У вас будет голод, слышишь ли? Торопи Дельвига, присылай мне чухонку Баратынского, не то прокляну тебя. Скажи сестре, что я получил письмо к ней от милой кузины графини Ивелич и распечатал, полагая, что оно столько же ответ мне, как и ей: объявление о потопе, о Колосовой, ум, любезность и все тут. Поцелуй ее за меня, то есть сестру Ольгу — а графине Екатерине дружеское рукожатие. Скажи Сабурову, чтоб он не дурачился, усовести его. Пиши же ко мне.

Ах, милый, богатая мысль! распечатал нарочно. Верно, есть бочки, per fas et nefas (законным или незаконным образом (лат.)) продающиеся в Петербурге — купи, что можно будет, подешевле и получше [речь идет о покупке вина]. Этот потоп — оказия.

Адрес: Льву Сергеевичу Пушкину в собственные лапки.

В. А. ЖУКОВСКОМУ.
29 ноября 1824 г. Из Михайловского в Петербург.
Мне жаль, милый, почтенный друг, что наделал эту всю тревогу; но что мне было делать? я сослан за строчку глупого письма [см. выше], что было бы, если правительство узнало бы обвинение отца? это пахнет палачом и каторгою. Отец говорил после: Экой дурак, в чем оправдывается! да он бы еще осмелился меня бить! да я бы связать его велел! — зачем же обвинять было сына в злодействе несбыточном? да как он осмелился, говоря с отцом, непристойно размахивать руками? Это дело десятое. Да он убил отца словами! — каламбур и только. Воля твоя, тут и поэзия не поможет.

Что ж, милый? будет ли что-нибудь для моей маленькой гречанки [см. выше; 8-летняя Родоес Сафианос]? она в жалком состоянии, а будущее для нее и того жалчее. Дочь героя, Жуковский! Они родня поэтам по поэзии. Но полумилорд Воронцов даже не полугерой. Мне жаль, что он бессмертен твоими стихами [имеются в виду две строфы, посвященные Воронцову в «Певце во стане русских воинов» Жуковского («Наш твердый Воронцов, хвала!..» и т. д.). В 1812 г. Воронцов имел чин генерала и был ранен в Бородинском бою], а делать нечего. Получил я вчера письмо от Вяземского [от 6 ноября 1824 г., где Вяземский язвительно острил по адресу своих литературных противников], уморительно смешное. Как мог он на Руси сохранить свою веселость?

Ты увидишь Карамзиных — тебя да их люблю страстно. Скажи им от меня что хочешь.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ
29 ноября 1824 г. Из Михайловского в Москву
Предложение твое касательно моих элегий несбыточно и вот почему: в 1820 г. переписал я свое вранье и намерен был издать его по подписке; напечатал билеты и роздал около сорока. Я проиграл потом рукопись мою Никите Всеволожскому (разумеется, с известным условием). Между тем принужден был бежать из Мекки в Медину, мой Коран пошел по рукам — и доныне правоверные ожидают его [в эти дни Пушкин писал «Подражания Корану»; отсюда — сравнение себя с Магометом (бегство, то есть изгнание), рукописи — с Кораном, читателей — с правоверными]. Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись, и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси. Должно будет объявить в газетах, что так как розданные билеты могли затеряться по причине долговременной остановки издания, то довольно будет, для получения экземпляра, одного имени с адресом, ибо (солжем на всякий страх) имена всех гг. подписавшихся находятся у Издателя. Если понесу убыток и потеряю несколько экземпляров, пенять не на кого, сам виноват (это остается между нами).
Брат увез «Онегина» [речь идет о 1-й главе романа, отдельное издание которой вышло в 1825 г.] в Петербург и там его напечатает. Не сердись, милый; чувствую, что в тебе теряю вернейшего попечителя, но в нынешние обстоятельства всякий другой мой издатель невольно привлечет на себя внимание и неудовольствия.
Дивлюсь, как письмо Тани очутилось у тебя.
NВ. Истолкуй это мне. Отвечаю на твою критику: Нелюдим не есть мизантроп, то есть ненавидящий людей, а убегающий от людей. Онегин нелюдим для деревенских соседей; Таня полагает причиной тому то, что в глуши, в деревне все ему скучно и что блеск один может привлечь его... если, впрочем, смысл и не совсем точен, то тем более истины в письме; письмо женщины, к тому же 17-летней, к тому же влюбленной!

Смерть моей тетки frétillon ((Резвушка) — прозвище героини одноименной песенки Беранже) не внушила ли какого-нибудь перевода Василию Львовичу? нет ли хоть эпитафии [ирония над салонной поэзией В. Л. Пушкина]?

Пиши мне: Ее высокородию Парасковье Александровне Осиповой, в Опочку, в село Тригорское, для дост. А. С. и все тут, да найди для конверта ручку почетче твоей. Прощай добрый слышатель; отвечай же мне на мое полуслово. Княгине Вере я писал; получила ли она письмо мое? Не кланяюсь, а поклоняюсь ей.

Л. С. ПУШКИНУ и О. С. ПУШКИНОЙ.
4 декабря 1824 г. Из Михайловского в Петербург.
Не стыдно ли Кюхле напечатать ошибочно моего «Демона» [был напечатан в альманахе Кюхельбекера «Мнемозина» (1824)]! моего «Демона»! после этого он и «Верую» напечатает ошибочно. Не давать ему за то ни «Моря», ни капли стихов от меня.

С журналистами делай что угодно, дарю тебе мои мелочи на пряники; продавай или дари, что упомнишь, а переписывать мочи нет. Михайло привез мне все благополучно, а библии нет. Библия для христианина то же, что история для народа. Этой фразой (наоборот) начиналось прежде предисловие «Истории» Карамзина. При мне он ее и переменил. — Закрытие феатра [в связи с наводнением в Петербурге] и запрещение балов — мера благоразумная. Благопристойность того требовала. Конечно, народ не участвует в увеселениях высшего класса, но во время общественного бедствия не должно дразнить его обидной роскошью. Лавочники, видя освещение бельэтажа, могли бы разбить зеркальные окна, и был бы убыток. Ты видишь, что я беспристрастен. Желал бы я похвалить и прочие меры правительства, да газеты говорят об одном розданном миллионе. Велико дело миллион, но соль, но хлеб, но овес, но вино? об этом зимою не грех бы подумать хоть в одиночку, хоть комитетом. Этот потоп с ума мне нейдет, он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется. Если тебе вздумается помочь какому-нибудь несчастному, помогай из Онегинских денег. Но прошу, без всякого шума, ни словесного, ни письменного. Ничуть не забавно стоять в «Инвалиде» [то есть фигурировать в качестве благотворительного лица в газете «Русский инвалид»] наряду с идиллическим коллежским асессором Панаевым.
Пришли же мне «Эду» Баратынскую. Ах он чухонец! да если она милее моей черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду.

Милая Оля, благодарю за письмо, ты очень мила, и я тебя очень люблю, хоть этому ты и не веришь. Если то, что ты сообщаешь о завещании Анны Львовны, верно, то это очень мило с ее стороны. В сущности, я всегда любил тетку, и мне неприятно, что Шаликов обмочил ее могилу (фр.) [Шаликов напечатал чувствительное послание «К В. Л. Пушкину. На кончину его сестры»]. Няня исполнила твою комиссию, ездила в Святые горы и отправила панихиду или что было нужно. Она целует тебя, я также. Твои троегорские приятельницы несносные дуры [А. Н. и Е. Н. Вульф (дочери П. А. Осиповой) и А. И. Осипова (ее падчерица)], кроме матери. Я у них редко. Сижу дома да жду зимы.

Лев! сожги письмо мое.
Кланяйся Василию Васильевичу Энгельгардту и Гнедичу, и Плетневу, и Онегину, и Слёнину.

А. Г. РОДЗЯНКЕ
[Родзянко Аркадий Гаврилович (1793—1846) — помещик Полтавской губернии, поэт. Был членом общества «Зеленая лампа»]
8 декабря 1824 г. Из Михайловского в Лубны
Милый Родзянко, твой поклон меня обрадовал; не решишься ли ты, так как ты обо мне вспомнил, написать мне несколько строчек? Они бы утешили мое одиночество.
Объясни мне, милый, что такое А. П. Керн, которая написала много нежностей обо мне своей кузине [Анне Н. Вульф]? Говорят, она премиленькая вещь — но славны Лубны за горами [А. П. Керн жила в г. Лубны, Полтавской губ.]. На всякий случай, зная твою влюбчивость и необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю дело твое сделанным или полусделанным. Поздравляю тебя, мой милый: напиши на это все элегию или хоть эпиграмму.

Полно врать. Поговорим о поэзии, то есть о твоей. Что твоя романтическая поэма «Чуп»? Злодей! не мешай мне в моем ремесле — пиши сатиры, хоть на меня, не перебивай мне мою романтическую лавочку.
Кстати: Баратынский написал поэму (не прогневайся — про Чухонку) [поэма Баратынского «Эда. Финляндская повесть»], и эта чухонка говорят чудо как мила. — А я про Цыганку; каков? подавай же нам скорее свою Чупку — ай да Парнас! ай да героини! ай да честная компания! Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ведете мне не ту? А какую ж тебе надобно, проклятый Феб? гречанку? итальянку? чем их хуже чухонка или цыганка <Пизда одна — еби>, то есть оживи лучом вдохновения и славы.
Если Анна Петровна так же мила, как сказывают, то, верно, она моего мнения: справься с нею об этом.

Д. М. ШВАРЦУ
[Шварц Дмитрий Максимович (1797—1839) — одесский знакомый Пушкина, чиновник особых поручений при Воронцове.]
Около 9 декабря 1824 г. Из Михайловского в Одессу
Буря, кажется, успокоилась, осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда и подать вам голос, милый Дмитрий Максимович. Вот уже 4 месяца, как нахожусь я в глухой деревне — скучно, да нечего делать; здесь нет ни моря, ни неба полудня, ни итальянской оперы. Но зато нет — ни саранчи, ни милордов Уоронцовых [Пушкин высмеивает англоманию «европеизированного» вельможи].
Уединение мое совершенно — праздность торжественна. Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством [семействе П. А. Осиповой] и то вижу его довольно редко — целый день верхом — вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны; вы, кажется, раз ее видели, она единственная моя подруга — и с нею только мне не скучно. Об Одессе ни слуху, ни духу. Сердце вести просит — долго не смел затеять переписку с оставленными товарищами — долго крепился, но не утерпел. Ради бога! слово живое об Одессе — скажите мне, что у вас делается — скажите, во-первых, выздоровела ли маленькая графиня Гурьева [семилетняя дочь одесского градоначальника А. Д. Гурьева], я сердечно желаю всего счастья, почт. и благ.

Л. С. ПУШКИНУ
Около (не позднее) 20 декабря 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Христом и богом прошу скорее вытащить «Онегина» из-под цензуры — слава <еб ее мать>, — деньги нужны. Долго не торгуйся за стихи — режь, рви, кромсай хоть все 54 строфы, но денег, ради бога, денег!

У меня с Тригорскими завязалось дело презабавное — некогда тебе рассказывать, а уморительно смешно. Благодарю тебя за книги, да пришли же мне всевозможные календари [сборники, альманахи и пр.], кроме Придворного и Академического. Кстати — начало речи старика Шишкова меня тронуло, да конец подгадил все [Речь А. С. Шишкова, произнесенная в собрании членов Главного правления училищ, оканчивалась заявлением о вреде грамотности для народа (была напечатана в «СПб. ведомостях», 1824]. Что ныне цензура? Напиши мне нечто о
Карамзине, ой, ых.
Жуковском
Тургеневе А.
Северине
Рылееве и Бестужеве.

И вообще о толках публики [о ссылке Пушкина в Михайловское]. Насели ли на Воронцова? Царь, говорят, бесится — за что бы, кажется, да люди таковы!

Пришли мне бумаги почтовой и простой, если вина, так и сыру, не забудь и (говоря по-Делилевски) [далее иронически имитирует изысканный «перифрастический» стиль французского поэта Ж. Делиля] витую сталь, пронзающую засмоленную главу бутылки — то есть штопор.

Мне дьявольски не нравятся петербургские толки о моем побеге. Зачем мне бежать? Здесь так хорошо! Когда ты будешь у меня, то станем трактовать [далее перечисляются условные термины плана побега Пушкина за границу] о банкире, о переписке, о месте пребывания Чаадаева. Вот пункты, о которых можешь уже осведомиться.

Л. С. ПУШКИНУ
20 — 23декабря 1824 г. Из Михайловского в Петербург
Брат! здравствуй — писал тебе на днях; с тебя довольно. Поздравляю тебя с рожеством господа нашего и прошу поторопить Дельвига [Дельвиг собирался навестить Пушкина в Михайловском (приехал в апреле 1825 г.)]. Пришли мне «Цветов» [«Северные цветы», альманах Дельвига] да «Эду» [поэма Баратынского] да поезжай к Энгельгардтову обеду. Кланяйся господину Жуковскому. Заезжай к Пущину и Малиновскому. Поцелуй Матюшкина, люби и почитай Александра Пушкина.
Да пришли мне кольцо [см. выше; перстень Е.К.Воронцовой], мой Лайон.

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 9

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...