Thursday, September 29, 2011

Пушкин, письма 1826 года / Pushkin, letters

В. А. ЖУКОВСКОМУ.
20-е числа января 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Я не писал к тебе во-первых, потому, что мне было не до себя, во вторых, за неимением верного случая. Вот в чем дело: мудрено мне требовать твоего заступления пред государем; не хочу охмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел, но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто ж, кроме полиции и правительства, не знал о нем? о заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства etc.

Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.
В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным [П. С., участник войны 1812 г. Был членом «Союза благоденствия»] и Орловым.
Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи.
Я наконец был в связи с большою частью нынешних заговорщиков.
Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии.
Письмо это неблагоразумно, конечно, но должно же доверять иногда и счастию. Прости, будь счастлив, это покамест первое мое желание.

Прежде, чем сожжешь это письмо, покажи его Карамзину и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать царю: Ваше величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться?

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
20-е числа января 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Милый барон! вы обо мне беспокоитесь и напрасно. Я человек мирный. Но я беспокоюсь — и дай бог, чтобы было понапрасну. Мне не сказывали, что А. Раевский под арестом [был арестован 29 декабря и вскоре освобожден]. Не сомневаюсь в его политической безвинности. Но он болен ногами, и сырость казематов будет для него смертельна. Узнай, где он, и успокой меня. Прощай, мой милый друг.
П.

П. А. ПЛЕТНЕВУ.
Вторая половина (не позднее 25) января 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Душа моя, спасибо за «Стихотворения Александра Пушкина» [первый сборник стихотворений Пушкина, печатавшийся под наблюдением Плетнева; вышел в свет 30 дек. 1825 г.], издание очень мило; кое-где ошибки, это в фальшь не ставится. Еще раз благодарю сердечно и обнимаю дружески.

Что делается у вас в Петербурге? я ничего не знаю, все перестали ко мне писать. [...] не может ли Жуковский узнать, могу ли я надеяться на высочайшее снисхождение, я шесть лет нахожусь в опале, а что ни говори — мне всего 26. Покойный император в 1824 году сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные — других художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь, где бы потеплее? — если уж никак нельзя мне показаться в Петербурге — а?

Прости, душа, скучно мочи нет.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
Начало февраля 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Насилу ты мне написал и то без толку, душа моя. Вообрази, что я в глуши ровно ничего не знаю, переписка моя отовсюду прекратилась, а ты пишешь мне, как будто вчера мы целый день были вместе и наговорились досыта. Конечно, я ни в чем не замешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как-то совестно, особенно ныне; образ мыслей моих известен. Гонимый шесть лет сряду, замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма [см. письма за 1824 г., В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРУ (?) Апрель — первая половина мая (?) 1824 г. Одесса], я, конечно, не мог доброжелательствовать покойному царю, хотя и отдавал полную справедливость истинным его достоинствам, но никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции — напротив. Класс писателей, как заметил Alfieri, более склонен к умозрению, нежели к деятельности, и если 14 декабря доказало у нас иное, то на то есть особая причина. Как бы то ни было, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и, конечно, это ни от кого, кроме его, не зависит. В этом желании более благоразумия, нежели гордости с моей стороны.

С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародование заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни — как французские трагики: но взглянем на трагедию взглядом Шекспира. Прощай, душа моя.

П. А. КАТЕНИНУ.
Первая половина февраля 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Стихи о Колосовой [«Кто мне пришлет ее портрет...» (послание «Катенину»)] были написаны в письме, которое до тебя не дошло. Я не выставил полного твоего имени, потому что с Катениным говорить стихами только о ссоре моей с актрисою показалось бы немного странным.

П. А. ОСИПОВОЙ.
20 февраля 1826 г. Из Михайловского в Тверь.
Сударыня,
Вот новая поэма Баратынского, только что присланная мне Дельвигом; это образец грации, изящества и чувства. Вы будете от нее в восторге.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
20 февраля 1826 г. Из Михайловского в Петербург.

Когда друзья мои женятся, им смех, а мне горе; но так и быть: апостол Павел говорит в одном из своих посланий, что лучше взять себе жену, чем идти в геенну и во огнь вечный, — обнимаю и поздравляю тебя — рекомендуй меня баронессе Дельвиг.

Покамест я совершенно один. Прасковья Александровна [Осипова] уехала в Тверь, сейчас пишу к ней и отсылаю «Эду» [поэма Баратынского] — что за прелесть эта «Эда»! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описания лифляндской природы! а утро после первой ночи! а сцена с отцом! — чудо! — Видел я и Слепушкина [Ф. Н., крестьянский поэт], неужто никто ему не поправил «Святки», «Масленицу», «Избу»? у него истинный, свой талант; пожалуйста, пошлите ему от меня экз. «Руслана» и моих «Стихотворений» — с тем, чтоб он мне не подражал, а продолжал идти своею дорогою.

П. А. ПЛЕТНЕВУ.
3 марта 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Карамзин болен! — милый мой, это хуже многого — ради бога успокой меня, не то мне страшно вдвое [ожидании известий об участи декабристов и о состоянии здоровья Карамзина] будет распечатывать газеты. Гнедич не умрет прежде совершения «Илиады» — или реку в сердце своем: несть Феб. Ты знаешь, что я пророк. Не будет вам «Бориса», прежде чем не выпишете меня в Петербург — что это в самом деле? стыдное дело. Сле-Пушкину [Ф. Н., крестьянский поэт] дают и кафтан, и часы, и полумедаль, а Пушкину полному — шиш. Так и быть: отказываюсь от фрака, штанов и даже от академического четвертака [жетон, получаемый за каждое заседание членами Российской Академии] (что мне следует), по крайней мере пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское. Вопрос: невинен я или нет? но в обоих случаях давно бы надлежало мне быть в Петербурге. Вот каково быть верноподданным! забудут и квит. Получили ли мои приятели письма мои дельные, т. е. деловые? Что ж не отвечают? — А ты хорош! пишешь мне: переписывай да нанимай писцов опоческих да издавай «Онегина». Мне не до «Онегина». Чёрт возьми «Онегина»! я сам себя хочу издать или выдать в свет. Батюшки, помогите.

П. А. ПЛЕТНЕВУ.
7 (?) марта 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Знаешь ли? уж если печатать что, так возьмемся за «Цыганов». Надеюсь, что брат по крайней мере их перепишет — а ты пришли рукопись ко мне — я доставлю предисловие и, может быть, примечания — и с рук долой. А то всякий раз, как я об них подумаю или прочту слово в журналах, у меня кровь портится [Л. С. Пушкин распространял еще не напечатанных «Цыган»] — в собрании же моих поэм для новинки поместим мы другую повесть вроде Верро [«Верро» (Байрона) — «Граф Нулин»], которая у меня в запасе.

При сем письмо к Жуковскому в треугольной шляпе и в башмаках. Не смею надеяться, но мне бы сладко было получить свободу от Жуковского, а не от другого — впрочем, держусь стоической пословицы: не радуйся нашед, не плачь потеряв.

Какого вам «Бориса» и на какие лекции? [Жуковский через Плетнева просил Пушкина прислать ему «Бориса Годунова» для лекций вел. княгине Елене Павловне] в моем «Борисе» бранятся по-матерну на всех языках. Это трагедия не для прекрасного полу.

Прощай, мой друг; деньги мои держи крепко, никому не давай. Они мне нужны.

В. А. ЖУКОВСКОМУ.
7 марта 1826 г. Из Михайловского в Петербург. [Письмо предназначено для представления Николаю I]
Поручая себя ходатайству Вашего дружества, вкратце излагаю здесь историю моей опалы. В 1824 году явное недоброжелательство графа Воронцова [новороссийский генерал-губернатор] принудило меня подать в отставку. Давно расстроенное здоровье и род аневризма, требовавшего немедленного лечения, служили мне достаточным предлогом. Покойному государю императору не угодно было принять оного в уважение. Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме, суждение легкомысленное, достойное, конечно, всякого порицания.
Вступление на престол государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, его величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости.
7 марта 1826.
Село Михайловское.

А. П. ВУЛЬФУ.
7 мая 1826 г. Из Пскова или Острова в Дерпт.
...и что делает Вавилонская блудница Анна Петровна [Керн]? Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ермолая Федоровича [муж А. П. Керн]. Мое дело — сторона; но что скажете вы? Я писал ей: Vous avez placé vos enfants, c’est très bien. Mais avez-vous placé votre mari? celui-ci est bien plus embarassant {Вы пристроили своих детей,— это превосходно. Но пристроили ли вы мужа? а ведь он много стеснительнее. (Франц.)}. Прощайте, любезный Алексей Николаевич, привезите же Языкова и с его стихами.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Конец апреля — начало мая 1826 г. Из Михайловского в Москву.
Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу; и хорошо делаем — потолкуем когда-нибудь на досуге. Покамест дело не о том. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка [О. М. Калашникова, крепостная Пушкина], которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе [«К кн. Вяземскому», 1814 (с просьбой помочь семье священника)]; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах.

При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню — хоть в Остафьево [подмосковное имение Вяземского]. Милый мой, мне совестно ей-богу... но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болен ли ты или нет; мы все больны — кто чем. Отвечай же подробно.

П. А. Вяземский — Пушкину.
10 мая 1826 г. Москва.
Сей час получил я твое письмо, но живой чреватой грамоты твоей не видал, а доставлено мне оно твоим человеком. Твоя грамота едет завтра с отцом своим и семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим.

Было время не до писем. Потом мы опять имели несчастие лишиться сына 3-х летнего. Из 5 сыновей остается один. Тут замолчишь по неволе. Теперь я был болен недели с две. Скучно, грустно, душно, тяжко. Я рад, что ты здоров, и не был растревожен. Сиди смирно, пиши, пиши стихи и отдавай в печать! Только не трать чернил и времени на рукописное. Я надеюсь, что дело обойдется для тебя хорошо. Ты вероятно знаешь, что Карамзины отправляются в чужие краи за болезнию Ник.<олая> Мих.<айловича>, Жуковский также. А Хвостовы и Булгарины здравствуют. Что ты давно ничего не печатаешь? А Цыгане? А продолжение Евгения? Ты знаешь, что твой Евгений [Баратынский] захотел продолжиться и женится на соседке моей Энгельгардт, девушке любезной, умной и доброй, но не элегиаческой по наружности. Я сердечно полюбил и уважил Баратынского. Чем более растираешь его, тем он лучше и сильнее пахнет. В нем, кроме дарования, и основа плотная и прекрасная. Прощай, ma chair à beaux vers <см. перевод>. Как Василий Львович потеет вековечно, так и от тебя идет испарина хороших стихов. Тебе не нужно для того топить бани: ты везде в бане. — В конце месяца думаю съездить в Петерб.<ург> проститься с Карамзиными.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Вторая половина (не позднее 24) мая 1826 г. Из Михайловского в Москву.
Судьба не перестает с тобою проказить [Весной 1826 г. у Вяземского умер другой сын]. Не сердись на нее, не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего.
Видел ли ты мою Эду? вручила ли она тебе мое письмо? Не правда ли, что она очень мила? [Эда — героиня поэмы Баратынского «Эда», обольщенная офицером; здесь — О. М. Калашникова, см. письмо Вяземскому конец апреля — начало мая 1826 г.]
Я не благодарил тебя за стансы Ольге [стихи Вяземского, посвященные О. С. Пушкиной. В них восторженно упоминается Пушкин]. Как же ты можешь дивиться моему упрямству [подразумевается гордость Пушкина участью гонимого] и приверженности к настоящему положению? — Счастливее, чем Андрей Шенье, — я заживо слышу голос вдохновения.

Твои стихи к Мнимой Красавице (ах извини: Счастливице) слишком умны. — А поэзия, прости господи, должна быть глуповата. Характеристика зла. Экой ты неуимчивый, как говорит моя няня. «Семь пятниц» лучший твой водевиль. [Стихотворение Вяземского «К мнимой счастливице» и отрывок из его водевиля «Семь пятниц на неделе» были напечатаны в «Северных цветах на 1826 год».]

Напиши же мне что-нибудь, моя радость, я без твоих писем глупею: это нездорово, хоть я и поэт.

Правда ли, что Баратынский женится? [Баратынский женился на А. Л. Энгельгардт (10 мая 1826 г.)] боюсь за его ум. Законная - - - - - — род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит. Ты, может быть, исключение. Но и тут я уверен, что ты гораздо был бы умнее, если лет еще 10 был холостой. Брак холостит душу. Прощай и пиши.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
27 мая 1826 г. Из Пскова в Петербург.
Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и - - - - - - - — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой [пародия на стихотворение И. И. Дмитриева «К Маше»]: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай-да умница.
27 мая.
Прощай.

Думаю, что ты уже в Петербурге, и это письмо туда отправится. Грустно мне, что не прощусь с Карамзиными [Карамзин собирался за границу, но умер 22 мая 1826 г.; Пушкин еще не знал об этом] — бог знает, свидимся ли когда-нибудь. Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде.

П. А. Вяземский и А. А. Дельвиг — Пушкину.
12 июня и вторая половина июня 1826 г. Петербург.
<П. А. Вяземский:>
12-го июня.
Ты знаешь о печальной причине приезда моего в Петербург. Хотя ты и шалун и грешил иногда эпиграммами против Карамзина, чтобы сорвать улыбку с некоторых сорванцов и подлецов, но без сомнения ты оплакал его смерть сердцем и умом: ибо всякое доброе сердце, каждый русский ум сделали в нем потерю не возвратную, по крайней мере для нашего поколения. Говорят, что святое место пусто не будет, но его было истинно святое и истинно на долго пустым останется. Завтра едем с Карамзиными в Ревель: не знаю, долго ли там останусь с ними, но буду тебе писать оттуда, а теперь писатъ нет ни времени, ни мысли, ни духа. — На твоем месте написал бы я письмо к государю искреннее, убедительное: сознался бы в шалостях языка и пера с указанием однакоже, что поступки твои не были сообщниками твоих слов, ибо ты остался цел и невредим в общую бурю; обещал бы держать впредь язык и перо на привязи, посвящая всё время свое на одни занятия, которые могут быть признаваемы (а пуще всего сдержал бы свое слово), и просил бы дозволения ехать лечиться в Петерб.<ург>, Москву или чужие краи. Вот мой совет! — Обнимаю тебя.

<А. А. Дельвиг:>
Баратынский другим образом плох, женился и замолчал, вообрази, даже не уведомляет о своей свадьбе.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
10 июля 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Коротенькое письмо твое огорчило меня по многим причинам. Во-первых, что ты называешь моими эпиграммами противу Карамзина? довольно и одной, написанной мною в такое время, когда Карамзин меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и мое честолюбие и сердечную к нему приверженность. До сих пор не могу об этом хладнокровно вспомнить. Моя эпиграмма [известны две эпиграммы Пушкина на Карамзина: «В его истории изящность, простота...» и «Послушайте, я сказку вам начну...»] остра и ничуть не обидна, а другие, сколько знаю, глупы и бешены: ужели ты мне их приписываешь? Во-вторых. Кого ты называешь сорванцами и подлецами? Ах, милый... слышишь обвинение, не слыша оправдания, и решишь: это Шемякин суд. Если уж Вяземский etc., так что же прочие? Грустно, брат, так грустно, что хоть сейчас в петлю.

Читая в журналах статьи о смерти Карамзина, бешусь. Как они холодны, глупы и низки. Неужто ни одна русская душа ни принесет достойной дани его памяти? Отечество вправе от тебя того требовать. Напиши нам его жизнь, это будет 13-й том «Русской истории» [Карамзин кончил свою «Историю» на 12-м томе]; Карамзин принадлежит истории. Но скажи всё; для этого должно тебе будет иногда употребить то красноречие, которое определяет Гальяни в письме о цензуре. [автор «Неизданной переписки..» (Paris, 1818), где прокламируется искусство «сказать всё и не попасть в Бастилию в стране, где запрещено говорить всё»]
— Я писал тебе в Петербург, еще не зная о смерти Карамзина. Получил ли ты это письмо? отпиши. Твой совет кажется мне хорош — я уже писал царю, тотчас по окончании следствия, заключая прошение точно твоими словами. Жду ответа, но плохо надеюсь. Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова. Если б я был потребован комиссией, то я бы, конечно, оправдался, но меня оставили в покое, и, кажется, это не к добру. Впрочем, чёрт знает. Прощай, пиши.

10 июля.
Что Катерина Андреевна? [вдова Карамзина]


П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
14 августа 1826 г. Из Михайловского в Петербург.
Еще таки я всё надеюсь на коронацию: повешенные повешены [24 июля Пушкин узнал о казни пяти декабристов]; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна. Из моих записок [незадолго перед тем уничтоженные] сохранил я только несколько листов и перешлю их тебе, только для тебя. Прощай, душа.

П. А. ОСИПОВОЙ.
4 сентября 1826 г. Из Пскова в Тригорское.
Я еду прямо в Москву, где рассчитываю быть 8-го числа текущего месяца; лишь только буду свободен, тотчас же поспешу вернуться в Тригорское, к которому отныне навсегда привязано мое сердце.

П. А. ОСИПОВОЙ.
16 сентября 1826 г. Из Москвы в Тригорское.
Вот уже 8 дней, что я в Москве, и не имел еще времени написать вам, это доказывает вам, сударыня, насколько я занят. Государь принял меня самым любезным образом. Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому, т. е. по Тригорскому; я рассчитываю выехать отсюда самое позднее через две недели. — Сегодня, 15-го сент., у нас большой народный праздник; версты на три расставлено столов на Девичьем Поле; пироги заготовлены саженями, как дрова; так как пироги эти испечены уже несколько недель назад, то будет трудно их съесть и переварить их, но у почтенной публики будут фонтаны вина, чтобы их смочить; вот — злоба дня. Завтра бал у графини Орловой; огромный манеж превращен в зал; она взяла напрокат бронзы на 40 000 рублей и пригласила тысячу человек. Много говорят о новых, очень строгих, постановлениях относительно дуэлей и о новом цензурном уставе; но, поскольку я его не видал, ничего не могу сказать о нем. — Простите нескладицу моего письма,— оно в точности отражает вам нескладицу моего теперешнего образа жизни.

В. П. ЗУБКОВУ (?)
1 — 2 ноября 1826 г. (?) В Москве.
...злой рок мой преследует меня во всем том, чего мне хочется. Прощай же, дорогой друг,— еду похоронить себя в деревне до первого января,— уезжаю со смертью в сердце. (Франц.)

В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ.
3 ноября 1826 г. Из Торжка в Москву.
Прощайте, княгиня,— еду похоронить себя среди моих соседей. Молитесь богу за упокой моей души.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
9 ноября 1826 г. Из Михайловского в Москву.
Вот я в деревне. Доехал благополучно без всяких замечательных пассажей; самый неприятный анекдот было-то, что сломались у меня колесы, растрясенные в Москве другом и благоприятелем моим г. Соболевским. Деревня мне пришла как-то по сердцу. Есть какое-то поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму. Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни — ей-богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянности и пр. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70-ти лет она выучила наизусть новую молитву о умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы, вероятно, сочиненной при царе Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом.
[...] Милый мой, Москва оставила во мне неприятное впечатление, но всё-таки лучше с вами видеться — чем переписываться. К тому же журнал... [«Московский вестник», начавший выходить с 1827 г.] Я ничего не говорил тебе о твоем решительном намерении соединиться с [Н.А.] Полевым, а ей-богу — грустно. Итак, никогда порядочные литераторы вместе у нас ничего не произведут! всё в одиночку.
Мы слишком ленивы, чтоб переводить, выписывать, объявлять etc. etc. Это черная работа журнала; вот зачем и издатель существует; но он должен 1) знать грамматику русскую, 2) писать со смыслом, т. е. согласовать существительное с прилагательным и связывать их глаголом. — А этого-то Полевой и не умеет.

9 ноября.
Сейчас перечел мои листы о Карамзине [отрывок из уничтоженных Пушкиным «Записок»] — нечего печатать. Соберись с духом и пиши.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
9 ноября 1826 г. Из Михайловского в Москву.
Мой милый Соболевский — я снова в моей избе. Восемь дней был в дороге, сломал два колеса и приехал на перекладных. Дорогою бранил тебя немилосердно; но в доказательства дружбы (сего священного чувства) посылаю тебе мой Itinéraire {путеводитель (Франц.)} от Москвы до Новагорода. Это будет для тебя инструкция. Во-первых, запасись вином, ибо порядочного нигде не найдешь. Потом
На голос: Жил да был петух индейский У Гальяни иль Кольони... [стихотворение Соболевского и Баратынского «Цапли»]

На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие. Прощай, пиши.

Н. М. ЯЗЫКОВУ.
9 ноября 1826 г. Из Михайловского в Дерпт.
Царь освободил меня от цензуры. Он сам мой цензор. Выгода, конечно, необъятная. Таким образом, «Годунова» тиснем. О цензурном уставе [новый, очень жесткий; опубликован в начале сентября 1826 г.] речь впереди. Пишите мне. Обнимаю Вас и Вульфа.
Получили ли Вы мои стихи? [«К Языкову» («Языков, кто тебе внушил...»)] У меня их нет.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
1 декабря 1826 г. Из Пскова в Москву.
В деревне я писал презренную прозу [по заказу Николая I («О народном воспитании»)], а вдохновение не лезет. Во Пскове вместо того, чтобы писать 7-ую главу «Онегина», я проигрываю в штос четвертую: не забавно.

Н. С. АЛЕКСЕЕВУ.
1 декабря 1826 г. Из Пскова в Кишинев.
Не могу изъяснить тебе моего чувства при получении твоего письма. Твой почерк, опрятный и чопорный, кишиневские звуки, берег Быка, Еврейка [М. Е. Эйхфельдт], Соловкина [Е. Ф., кишиневская знакомая Пушкина], Калипсо [Калипсо Полихрони. В письме Вяземскому 5 апреля 1823 г. Из Кишинева в Москву: Если летом ты поедешь в Одессу, не завернешь ли по дороге в Кишинев? я познакомлю тебя с героями Скулян и Секу, сподвижниками Иордаки, и с гречанкою, которая целовалась с Байроном]. Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии! я опять в своих развалинах — в моей темной комнате, перед решетчатым окном или у тебя, мой милый, в светлой, чистой избушке, смазанной из молдавского - - - - -. Опять рейн-вейн, опять Champan, и Пущин, и Варфоломей [кишиневский знакомый Пушкина], и всё...

Липранди [И. П., кишиневский приятель Пушкина, знаток дуэльного этикета. Был привлечен по делу декабристов и, подобно Пушкину, отправлен в столицу с фельдъегерем. Вскоре был освобожден и награжден деньгами] обнимаю дружески, жалею, что в разные времена съездили мы на счет казенный и не соткнулись где-нибудь.

Прощай, отшельник бессарабский,
Лукавый друг души моей —
Порадуй же меня не сказочкой арабской,
Но русской правдою твоей.
1 дек.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
1 декабря 1826 г. Из Пскова в Москву.
Вот в чем дело: освобожденный от цензуры, я должен, однако ж, прежде чем что-нибудь напечатать, представить оное выше [Николаю I]; хотя бы безделицу. Мне уже (очень мило, очень учтиво) вымыли голову. Конечно, я в точности исполню высшую волю и для того писал Погодину дать знать в цензуру, чтоб моего ничего нигде не пропускали. Из этого вижу для себя большую пользу: освобождение от альманашников, журнальщиков и прочих щепетильных литературщиков. С Погодиным уговоримся снова.

Перешли письмо Зубкову, без задержания малейшего. Твои догадки — гадки; виды мои гладки. На днях буду у вас, покамест сижу или лежу во Пскове. Мне пишут, что ты болен; чем ты объелся? Остановлюсь у тебя.

В. П. ЗУБКОВУ.
1 декабря 1826 г. Из Пскова в Москву.
Дорогой Зубков, ты не получил письма от меня,— и вот этому объяснение: я хотел сам явиться к вам, как бомба, 1 дек., т. е. сегодня, и потому выехал 5 — 6 дней тому назад из моей проклятой деревушки на перекладной, из-за отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня; у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю. Довольно об этом; жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых.

Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее [Софья Федоровна Пушкина (1806—1862), с которой поэт познакомился в доме Зубкова. Он ей сделал предложение, которое было отвергнуто] не быть счастливейшим из людей,— но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, ее ожидает — содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать ее столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой — неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно — вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья.— Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером — судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?.. Бог мой, как она хороша! и как смешно было мое поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на нее произвести,— скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу, а доказательство тому — (что тебе в голову придет...).

Пушкин, письма

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...