Monday, September 12, 2011

О Набокове - с любовью/ about Nabokov - with love

Я люблю Набокова именно за то, что многие ставят ему в вину, даже признавая высокий писательский талант – за высокомерный снобизм и ниспровержение всяческих авторитетов. За презрение к так называемой великой русской классике ХIХ века, за пасквили на Достоевского, презрение к Горькому, ерничанье над Гоголем и т. п.
Просто он – один из тех, очень немногих, кто м о ж е т с е б е э т о п о з в о л и т ь. Не умаляя ни собственного значения, ни значения вышеназванных. Потому что тех, кого Набоков действительно презирает и ни в грош не ставит, он просто не замечает, как мы, глядя в окно, не замечаем находящегося в нем стекла.

Потому что только в такой снобистской форме проявляется и любовь самого Набокова к великой русской литературе. К Пушкину и Гоголю, выведенными в романе «Приглашение на казнь» в виде смешных детских кукол, пародирующих стандартные памятники и клише школьных учебников советской эпохи...
Да и к Горькому, если разобраться, у Набокова отношение точно такое же, как к Добролюбову и Чернышевскому в сцене их драки в романе «Дар»: он не отказывает им в писательском таланте как таковом, только вот подчинение таланта идеологическим установкам превращает талант в извращение, а носителей оного – в моральных монстров, вроде незабвенного мсье Пьера.

*
Иное дело, что, по мнению Набокова, нравственное чувство в человеке вряд ли изначально, как это следует из творчества М. Булгакова, а люди только забыли об этом, - чувство это, скорее есть производное от культуры в качестве редкого д а р а, наличие которого превращает носителя его в Личность. А Личность, как известно, реализует себя только в протесте против н о р м ы, противостоянием «законопослушной т о л п е» - в кавычках, потому что в основе законопослушного поведения обывателя лежит либо корысть, либо страх.

Но д а р у Набокова – это не только признак самоиндефикации, но и т а л а н т. И у Владимира Владимировича достаточно внутренних убеждений в своей правоте, чтобы не прятаться за какой-либо авторитет. За Пушкина, например, с его хрестоматийным «Гений и злодейство – вещи несовместные». Потому что все книги Набокова – об этом. А дабы не потрафлять низменным инстинктам толпы, нуждающейся в общепризнанных и окаменевших фразах в качестве руководства к действию, Набоков скорее образно бросит в Пушкина камень, подобно тому, как это делал Д. Хармс...

*
Как бы то ни было, Владимир Владимирович имеет право на это пренебрежение. Он настолько далек от народности, настолько не обременен щемящим благостным чувством обожания, спровоцированном ностальгией по запаху прелых онучей и гастрономической любовью к блинам и окрошке, что это качество не может восприниматься недостатком. В конце концов, сторонний взгляд на какое-либо явление – самый трезвый и объективный взгляд. Вышеприведенный пример из «Лолиты» есть своеобразный логический перевертыш знаменитого Тютчевского «Умом Россию не понять». Для Набокова, человека в высшей степени рационального, то, что умом понять нельзя, никак с умом и не вяжется. И умиляться взахлеб этой отдаленностью России от ума вряд ли стоит: чему тут умиляться-то? Готовностью русских нагадить в доме соседа?

И не стоит видеть в этом нечто порочащее Набокова. Свой взгляд на вещи он никому не навязывает, всегда предпочитая во всем быть оригинальным и на других не похожим, даже через эпатаж чувств почтеннейшей академической публики, в то же время кому бы то ни было отказывая в праве соглашаться с ним по любому вопросу. Апологетов он не терпит в большей степени, чем тех, к мнению которых оппонирует, – у последних оно хотя бы есть.

*
Писатель (творец!) ни в к коем случае не должен объяснять им творимое – мало того, что это неизбежно приводит к искажению сотворенного, этим сам писатель превращается из пророка в проповедника, трансформируя сокровенный дар прозрения Истины в заискивание перед мнениями и раболепие перед идеями. Произведение, если это произведение Искусства, само за себя скажет, а истинный признак высокого таланта – ощущение, что сотворенное больше творителя, а изреченное Слово обретает некий сакральный смысл, гораздо больший по сравнению с тем, который говорящий – пишущий изначально в это слово вкладывал.

*
Если бы не последнее – то есть яростный протест против любых форм тоталитаризма, Набокова с легким сердцем можно было бы классифицировать по ведомству представителей так называемого «чистого искусства». На самом деле он намеренно избегает какой-либо глобальности, всегда выбирая для своих произведений нечто, на первый взгляд, мелкотемное, частное, абсолютно не характерное для н о р м ы. И в его персонажах нет ничего героического и быть не может, но именно противостояние н о р м е и делает их героями! Глобальность общественная значимость написанного Набокова не волнует – отчасти из-за этого он и нападает на Толстого с Достоевским. Потому что общественная польза - это и есть норма, декларируя которую любой писатель делегирует себя в менторы, навязывая свое мнение все той же толпе. А поскольку толпа не управляема ничем, кроме зоологических лозунгов, то и писатель из поводыря превращается в угодника, лебезящего перед так называемым общественным мнением и идущего у толпы на поводу. Более того, изысканный эстет, Владимир Владимирович Набоков в гражданственности и актуальности склонен замечать только действительно в них имеющую место быть изначальную ущербность таланта: возьмите любой отдельный отрывок из Достоевского (кроме диалогов!), попробуйте прочитать его вслух – и увидите, что Достоевский косноязычен. Про Льва Николаевича в подобной ситуации тактичнее было бы вообще промолчать – на уровне лексики и синтаксиса любой отрывок из «Войны и мира» может служить наглядным примером для школьного урока «Типология речевых и грамматических ошибок».

Юрий Лукин. О Набокове - с любовью

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...