Friday, October 07, 2011

Пушкин, письма 1827: я богат через мою торговлю стишистую... / A. S. Pushkin, letters

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
3 января 1827 г. Из Москвы в Петербург.
С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего превосходительства, уведомляющее меня о всемилостивейшем отзыве его величества касательно моей драматической поэмы [«Борис Годунов». Николай I советовал переделать трагедию в роман «наподобие Вальтер Скотта». Это мнение было основано на замечаниях Булгарина, о чем Пушкин не знал]. Согласен, что она более сбивается на исторический роман, нежели на трагедию, как государь император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное.

П. П. КАВЕРИНУ.
18 февраля 1827 г. Из Москвы в Боровск.
Вот тебе янтарь, душа моя Каверин, — каково поживаешь ты в свином городке; здесь тоска по-прежнему — Зубков на днях едет к своим хамам [Зубков собирался в свое имение] — наша съезжая [квартира Соболевского, у которого жил Пушкин (в Москве, на Собачьей площадке)] в исправности — частный пристав Соболевский бранится и дерется по-прежнему, шпионы, драгуны, - - - - - и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера.
Прощай до свиданья.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
2 марта 1827 г. Из Москвы в Петербург.
Милый мой, на днях, рассердясь на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровое письмо. Извини: у нас была весна, оттепель — и я ни слова от тебя не получал около двух месяцев — поневоле взбесишься. Теперь у нас опять мороз, весну дуру мы опять спровадили, от тебя письмо получено — всё, слава богу, благополучно. Жду «Цыганов» и тотчас тисну [поэма «Цыганы» была представлена на просмотр Бенкендорфу].

Лев [Лев Сергеевич Пушкин] был здесь — малый проворный, да жаль, что пьет. Он задолжал у вашего Andrieux [петербургский ресторатор] 400 рублей и ублудил жену гарнизонного майора. Он воображает, что имение его расстроено и что истощил всю чашу жизни. Едет в Грузию, чтоб обновить увядшую душу. Уморительно.

Плетнев, наш мизантроп, пишет мне трогательное письмо; жалуется на меня, на тебя, на твой гран-пасианс и говорит: мне страшно думать: это люди! Плетнев, душа моя! что тут страшного? люди — сиречь дрянь, - - - - -. Плюнь на них да и квит.

см.
П. А. Плетнев — Пушкину. 2 января 1827 г. Петербург.
Очень жалею, что ты не побывал у нас и не порадовал собою друзей своих. Москва счастливее. Она перетянула тебя. Боюсь, чтобы теперь с петербургской литературой не случилось казуса, какой воспоследовал с московской по отъезде Карамзина и Жуковского к нам. А, кажется, этого не миновать, хотя Фаддей и уверяет благоразумных читателей, что не опасно, когда преимущественно участвует в издании журнала первокласный поэт. Мне т<а>к более всего обидно, что ты не намекнул даже мне, какие у тебя литературные планы. Правду сказать, что я в любви самый несчастный человек. Кого ни выберу для страсти, всякой меня бросит. Баратынский, которого я право больше любил всегда, нежели теперь кто-нибудь любит его, уехавши в Москву, не хотел мне ни строчкой плюнуть. Сам Дельвиг скоро променяет меня на гранпасьянс. Но бог с вами, братцы! Вижу, что любви и дружбы нет без равенства или, по крайней мере, без денег.

В. Д. СОЛОМИРСКОМУ.
15 апреля 1827 г. В Москве.
Немедленно, если вы этого желаете, приезжайте вместе с секундантом.
[Соломирский ревновал Пушкина к одной из княжен Урусовых. Настоящее письмо — вызов на дуэль вследствие происшедшей ссоры. Дуэль не состоялась.]

М. П. ПОГОДИНУ.
Апрель (до 23) 1827 г. В Москве.
Ради господа бога, оставьте «Черкешенку» в покое; вы больно огорчите меня, если ее напечатаете. У вас «К Языкову» [«Языков, кто тебе внушил...»] тисните, но зато я решительно в двух следующих № не помещусь.
А. П.
[стихотворение Пушкина «Ответ Ф. Т.» («Нет, не черкешенка она...»), посвященное С. Ф. Пушкиной. Первое серьезное московское увлечение Пушкина — его дальняя родственница и однофамилица Софья Федоровна Пушкина (1806—1862), с которой он познакомился осенью 1826 года в доме у своего приятеля Василия Зубкова. Она считалась одной из первых московских красавиц.
Современница так описывала ее внешность: «Стройна и высока ростом, с прекрасным греческим профилем и черными, как смоль, глазами». Поэт Ф. А. Туманский посвятил Софье Пушкиной мадригал:

Она черкешенка собою,—
Горит агат в ее очах,
И кудри черные волною,
На белых лоснятся плечах...

Ответом на эти строчки стало стихотворение Пушкина «Ответ Ф. Т***».

ОТВЕТ Ф. Т***
Нет, не черкешенка она,—
Но в долы Грузии от века
Такая дева не сошла
С высот угрюмого Казбека.

Нет, не агат в глазах у ней,—
Но все сокровища Востока
Не стоят сладостных лучей
Ее полуденного ока.
1826
см. также письма Зубкову 1826 г.]

Л. С. ПУШКИНУ.
18 мая 1827 г. Из Москвы в Тифлис.
Что ты мне не пишешь, и что не пишет ко мне твой командир? Завтра еду в Петербург увидаться с дражайшими родителями, comme on dit {как говорится. (франц.)}, и устроить свои денежные дела. Из Петербурга поеду или в чужие края, т. е. в Европу, или восвояси, т. е. во Псков, но вероятнее в Грузию, не для твоих прекрасных глаз, а для Раевского [Н. Н.-младший, под начальством которого служил Лев Сергеевич Пушкин].

П. А. ОСИПОВОЙ.
Около (но позднее) 10 июня 1827 г. Из Петербурга в Тригорское.
Так как вы изволите еще мною интересоваться, что же мне вам сказать, сударыня, о пребывании моем в Москве и о моем приезде в Петербург — пошлость и глупость обеих наших столиц равны, хотя и различны, и так как я притязаю на беспристрастие, то скажу, что, если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское,— почти как Арлекин, который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным? — ответил: я предпочитаю молочный суп.— Я уже накануне отъезда и непременно рассчитываю провести несколько дней в Михайловском; покамест же от всего сердца приветствую вас и всех ваших. (франц.)

Е. М. ХИТРОВО.
18 июня 1827 г. (?) В Петербурге.
Не знаю, сударыня, как выразить вам всю свою благодарность за участие, которое вам угодно было проявить к моему здоровью; мне почти совестно чувствовать себя так хорошо. Одно крайне досадное обстоятельство лишает меня сегодня счастья быть у вас. Прошу принять мои сожаления и извинения, равно как и выражение моего глубокого уважения.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
15 июля 1827 г. Из Петербурга в Москву.
Вечор узнал я о твоем горе [смерть матери] и получил твои два письма. Что тебе скажу? про старые дрожжи не говорят трожды; не радуйся нашед, не плачь потеряв — посылаю тебе мою наличность, остальные 2500 получишь вслед. «Цыганы» мои не продаются вовсе [вышли в свет вторым изданием в мае 1827 г.]; деньги же эти — трудовые, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга [С. Д.] Полторацкого. Приезжай в Петербург, если можешь. Мне бы хотелось с тобою свидеться да переговорить о будущем. Перенеси мужественно перемену судьбы твоей, т. е. по одежке тяни ножки — всё перемелется, будет мука. Ты видишь, что, кроме пословиц, ничего путного тебе сказать не сумею. Прощай, мой друг.

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
20 июля 1827 г. В Петербурге.
В 1824 году г. статский советник Ольдекоп без моего согласия и ведома перепечатал стихотворение мое «Кавказский пленник» и тем лишил меня невозвратно выгод второго издания, за которое уже предлагали мне в то время книгопродавцы 3 000 рублей. Вследствие сего родитель мой, статский советник Сергей Львович Пушкин, обратился с просьбою к начальству, но не получил никакого удовлетворения, а ответствовали ему, что г. Ольдекоп перепечатал-де «Кавказского пленника» для справок оригинала с немецким переводом, что к тому же не существует в России закона противу перепечатывания книг, и что имеет он, статский советник Пушкин, преследовать Ольдекопа токмо разве яко мошенника, на что не смел я согласиться из уважения к его званию и опасения заплаты за бесчестие.

Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, и ныне лично ободренный Вашим превосходительством, осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
31 июля 1827 г. Из Михайловского в Ревель.
Я в деревне и надеюсь много писать, в конце осени буду у вас; вдохновенья еще нет, покамест принялся я за прозу [за «Арапа Петра Великого»].

Что твоя жена? помогло ли ей море? Няня [Арина Родионовна] ее целует, а я ей кланяюсь. — Пиши же.

М. П. ПОГОДИНУ.
Вторая половина (не позднее 30) августа 1827 г. Из Михайловского в Москву.
...
Я убежал в деревню, почуя рифмы.

М. П. ПОГОДИНУ.
31 августа 1827 г. Из Михайловского в Москву.
Победа, победа! «Фауста» [«Сцена из Фауста»] царь пропустил, кроме двух стихов: Да модная болезнь, она Недавно вам подарена. Скажите это от меня господину [И. М. Снегирев, цензор], который вопрошал нас, как мы смели представить пред очи его высокородия такие стихи! Покажите ему это письмо и попросите его высокородие от моего имени впредь быть учтивее и снисходительнее. Плетнев доставит Вам сцену, с копией отношения Бенкендорфа. Если московская цензура все-таки будет упрямиться, то напишите мне, а я опять буду беспокоить государя императора всеподданнейшей просьбою и жалобами на неуважение высочайшей его воли.

P. S. Еще слово: издание «Урании» [альманах «Урания» не был издан], ей-богу, может, хотя и несправедливо, повредить вам в общем мнении порядочных людей. Прочтите, что Вяземский сказал об альманахе издателя «Благонамеренного»; он совершенно прав [«Календарь Муз» А. Е. Измайлова; Вяземский в статье об альманахах («Московский телеграф», 1827, ч. XIII, № 1) отозвался о нем презрительно]. Публика наша глупа, но не должно ее морочить. Издатель журнала должен все силы употребить, дабы сделать свой журнал как можно совершенным, а не бросаться за барышом. Лучше уж прекратить издание; но сие было бы стыдно. Говорю вам просто и прямо, потому что вас искренно уважаю. Прощайте.
«Стансы к царю» [«В надежде славы и добра...»] им позволены, «Песни о Стеньке» [Разине] не пропущены.

А. П. КЕРН.
1 сентября 1827 г. Из Тригорского в Петербург.
Анна Петровна, я Вам жалуюсь на Анну Николавну — она меня не целовала в глаза, как Вы изволили приказывать. Adieu, belle dame.
Весь ваш
Яблочный Пирог.
[Приписка на письме Алексея Н. Вульфа и А. Н. Вульф. Шутливая подпись Пушкина вызвана замечанием Алексея Н. Вульфа об орехах — «кои для меня столь же вкусны, как для тебя пироги яблочные».]

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
10 сентября 1827 г. Из Опочки в Петербург.
Что касается до моего дела с г. Ольдекопом, то я не осмелюсь вновь по оному беспокоить Ваше превосходительство. Вы изволили весьма справедливо заметить, что и там, где находятся положительные законы насчет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками. Но сие относится только к сочинениям древних или умерших писателей, если же допустить у нас, что перевод дает право на перепечатание подлинника, то невозможно будет оградить литературную собственность от покушений хищника.

Повергая сие мое мнение на благоусмотрение Вашего превосходительства, полагаю, что в составлении постоянных правил для обеспечения литературной собственности вопрос о праве перепечатывать книгу при переводе, замечаниях или предисловии весьма важен.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
Ноябрь (после 10) 1827 г. Из Петербурга в Москву.
Безалаберный! полно тебе писать глупости Анне Петровне [Керн], напиши мне слово путное. Где «Онегина» 2-я часть? здесь ее требуют, остановилась из-за нее продажа и других глав. А кто виноват? ты, живот, Калибан etc. [Калибан - невоздержанный, чувственный дикарь из «Бури» Шекспира, живот — прозвища Соболевского]
— еще слово: ты перевелся на Трубецкого, а он терпел, терпел целый месяц — а как стало невтерпеж, пристал ко мне внезапно: давай денег! — денег — а где их взять? — Что ваши, т. е. наши [редакция «Московского вестника»]? Погодин мне писал, а я, виноват, весь изленился, не отвечал еще и не послал стихов — да они сами меня обескуражили. Здесь в Петербурге дают мне (à la lettre) {буквально. (франц.)} 10 рублей за стих, — а у вас в Москве — хотят меня заставить даром и исключительно работать журналу. Да еще говорят: он богат, чёрт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича.

М. П. ПОГОДИНУ.
Около (не позднее) 17 декабря 1827 г. Из Петербурга в Москву.
Теперь я должен перед вами зело извиняться за долгое молчание. — Непонятная, неотразимая, неизъяснимая лень мною овладела, это еще лучшее оправдание мое.

Я не лишен прав гражданства и могу быть цензирован нашею цензурою, если хочу, — а с каждым нравоучительным четверостишием я к высшему цензору [Николай I, пожелавший сам быть цензором Пушкина] не полезу — скажите это им.

А. С. Пушкин, письма

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...