Thursday, October 06, 2011

Пушкин. О холере (1830-е) / Cholera-morbus - Pushkin, memoirs

В конце 1826 года я часто видался с одним дерптским студентом [Алексеем Николаевичем Вульфом (1805—1881), соседом Пушкина по имению (см. Тригорское), сыном П. А. Осиповой] (ныне он гусарский офицер и променял свои немецкие книги, свое пиво, свои молодые поединки на гнедую лошадь и на польские грязи). Он много знал, чему научаются в университетах, между тем как мы с вами выучились танцевать. Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затверженное понятие в ожидании собственной поверки. Его занимали такие предметы, о которых я и не помышлял. Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, он мне сказал при том: «Cholera-morbus [Холера азиатская, или индийская, проникла впервые в Россию (в Закавказье, Тифлис, Баку и Астрахань) в 1823 г.] подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас».

О холере имел я довольно темное понятие, хотя в 1822 году старая молдаванская княгиня, набеленная и нарумяненная, умерла при мне в этой болезни. Я стал его расспрашивать. Студент объяснил мне, что холера есть поветрие, что в Индии она поразила не только людей, но и животных, но и самые растения, что она желтой полосою стелется вверх по течению рек, что по мнению некоторых она зарождается от гнилых плодов и прочее — всё, чему после мы успели наслыхаться.

Таким образом, в дальном уезде Псковской губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга, вероятно одни во всей России, беседовали о бедствии, которое через пять лет сделалось мыслию всей Европы [С 1829 г. холера распространилась по России, с 1831 г. была занесена в Пруссию, Австрию, Англию; в Европе холера продержалась до 1837 г.].

Спустя пять лет я был в Москве, и домашние обстоятельства требовали непременно моего присутствия в нижегородской деревне [Болдине]. Перед моим отъездом Вяземский показал мне письмо, только что им полученное: ему писали о холере, уже перелетевшей из Астраханской губернии в Саратовскую. По всему видно было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами [в Закавказье, во время путешествия в Арзрум, в 1829 г.]. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на известные предосторожности, а в моем воображении холера относилась к чуме, как элегия к дифирамбу.

Приятели (у коих дела были в порядке или в привычном беспорядке, что совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество.

На дороге встретил я Макарьевскую ярманку [большой торг на Средней Волге, происходивший с середины XVII в. в городе Макарьеве Нижегородской губернии и собиравший ежегодно купцов со всей России и из-за границы. В 1817 г. местом ярмарки стал Нижний Новгород. Пушкин выехал из Москвы в Болдино 31 августа 1830 г. Описание «бежавшей ярманки» — впечатление первых чисел сентября, времени ее окончания (она происходила с 15 июля по 15 августа). Макарьевская ярмарка описана Пушкиным в «Путешествии Онегина»], прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала, как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!

Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой.

Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины. Народ ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению. Мятежи вспыхивают то здесь, то там.

Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки [В Болдине осенью 1830 г. Пушкин написал «Сказку о попе и о работнике его Балде» и «Сказку о медведихе»] и не ездя по соседям. Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня пронял — в Москве... [В Москве находилась в это время невеста Пушкина, Н. Н. Гончарова] но об этом когда-нибудь после. Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается: застава!

Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета.

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...