Tuesday, December 06, 2011

Пушкин, письма 1828 / A.S.Pushkin, letters

Н. В. ПУТЯТЕ.
Январь — середина октября 1828 г. (?) В Петербурге
Вчера, когда я подошел к одной даме, разговаривавшей с г-ном де Лагренэ, последний сказал ей достаточно громко, чтобы я его услышал: прогоните его. Поставленный в необходимость потребовать у него объяснений по поводу этих слов, прошу вас, милостивый государь, не отказать посетить г-на Лагренэ для соответственных с ним переговоров.
Ответьте пожалуйста. (Франц.)

Пушкин.
[Записка Пушкина — приглашение быть секундантом на его дуэли с секретарем французского посольства де Лагренэ. Дуэль не состоялась (де Лагренэ принес уверения, что Пушкин ослышался)]

П. А. ОСИПОВОЙ.
24 января 1828 г. Из Петербурга в Тригорское.
Мне ужасно совестно, сударыня, что я так долго не писал вам: я едва осмеливаюсь взяться за перо; и сейчас мне еще придают смелость лишь воспоминание о вашей дружбе, которое вечно будет для меня сладостным, и уверенность в вашей снисходительной доброте. Дельвиг, который покидает свои Цветы ради дипломатических терниев, расскажет вам о нашей жизни в Петербурге. Жизнь эта, признаться, довольно пустая, и я горю желанием так или иначе изменить ее. Не знаю, приеду ли я еще в (Михайловское). Однако мне бы хотелось этого. Признаюсь, сударыня, шум и сутолока Петербурга мне стали совершенно чужды — я с трудом переношу их. Я предпочитаю ваш чудный сад и прелестные берега Сороти. Вы видите, сударыня, что, несмотря на отвратительную прозу нынешнего моего существования, у меня всё же сохранились поэтические вкусы. Правда, мудрено писать вам и не быть поэтом.

Примите, сударыня, уверение в моем уважении и совершенной преданности. От всего сердца приветствую всё ваше милое семейство. Довольна ли м-ль Евпраксия своим пребыванием в Торжке? И много ли она одерживает там побед?

24 января. (Франц.)
А. П.

Е. М. ХИТРОВО.
6 февраля 1828 г. В Петербурге.
Как это мило с вашей стороны, что вы захотели рассеять скуку моего заточения своим вниманием! Разные заботы, огорчения, неприятности и т. д. более чем когда-либо удерживали меня вдали от света, и я узнал о несчастном случае с графиней, только уже будучи болен сам. Арендт был так добр, что дал мне сведения о ней и сообщил, что ей гораздо лучше.— Как только позволит состояние моего здоровья, я надеюсь, сударыня, иметь счастье немедленно засвидетельствовать вам свое почтение. А покамест я скучаю, лишенный даже такого развлечения, как физическое страдание.
Понедельник.
Пушкин.

Беру на себя смелость, сударыня, послать вам только что вышедшие 4 и 5 части Онегина. От всего сердца желаю, чтобы они вызвали у вас улыбку. (франц.)


Е. М. ХИТРОВО.
10 февраля 1828 г. В Петербурге.
Такой скучный больной, как я, вовсе не заслуживает столь любезной сиделки, как вы, сударыня. Но я весьма признателен вам за это чисто христианское и поистине очаровательное милосердие. Я в восхищении, что вы покровительствуете моему другу Онегину; ваше критическое замечание столь же справедливо, как и тонко, как всё, что вы говорите; я поспешил бы прийти и выслушать все остальные, если бы не хромал еще немного и не боялся лестниц. Пока что я разрешаю себе бывать только в нижних этажах. (франц.)

М. П. ПОГОДИНУ.
19 февраля 1828 г. Из Петербурга в Москву.
На днях пришлю вам прозу [проза Пушкина в «Московском вестнике» не появилась] — да Христа ради, не обижайте моих сирот-стишонков опечатками и т. п.
Шевыреву пишу особо. Грех ему не чувствовать Баратынского — но бог ему судья.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
Вторая половина февраля 1828 г. Из Петербурга в Москву.
Безалаберный!
Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-me Kern, которую с помощию божией я на днях - - - -. Вот в чем дело: хочешь ли оную сумму получить с «Московского вестника» — узнай, в состоянии ли они мне за нынешний год выдать 2100?
...
Кто этот атенеический мудрец [автор придирчивого разбора IV и V глав «Евгения Онегина» («Атеней», 1828, ч. 1, № 4), за подписью «В»], который так хорошо разобрал IV и V главу? Зубарев [Д. Е., третьестепенный литератор, критиковавший «Историю государства Российского» Карамзина]? или Иван Савельич [Сальников, шут кн. В. А. Хованского]?
Я собирался к вам, мои милые, да не знаю, попаду ли: во всяком случае в Петербурге не остаюсь.

П. А. ОСИПОВОЙ.
Около (не позднее) 10 марта (?) 1828 г. Из Петербурга в Тригорское.
Беру на себя смелость послать вам три последние песни Онегина; надеюсь, что они заслужат ваше одобрение. Прилагаю еще один экземпляр для м-ль Евпраксии, принося ей большую благодарность за лаконический ответ, которым она удостоила мой вопрос. Не знаю, сударыня, буду ли я иметь счастье видеть вас в нынешнем году; говорят, что вы хотели приехать в Петербург. Правда ли это? Между тем я по-прежнему рассчитываю на соседство Тригорского и Зуева.— На зло судьбе мы в конце концов всё же соберемся под рябинами Сороти. Примите, сударыня, выражение моего уважения, привязанности, сожалений и совершенной преданности вам и всему вашему семейству. (франц.)

И. Е. ВЕЛИКОПОЛЬСКОМУ.
Конец марта 1828 г. Из Петербурга в Москву.
Любезный Иван Ермолаевич,
Булгарин показал мне очень милые ваши стансы [стихотворение «Узнал я тотчас по замашке...»] ко мне в ответ на мою шутку [«Послание к В., сочинителю сатиры на игроков»].

Глава Онегина вторая
Съезжала скромно на тузе,
и ваше примечание, — конечно, личность и неприличность [слова из эпиграммы Пушкина «Журналами обиженный жестоко…»]. И вся станса недостойна вашего пера. Прочие очень милы. Мне кажется, что вы немножко мною недовольны. Правда ли? По крайней мере отзывается чем-то горьким ваше последнее стихотворение. Неужели вы захотите со мною поссориться не на шутку и заставить меня, вашего миролюбивого друга, включить неприязненные строфы в 8-ю главу «Онегина»?
NB. Я не проигрывал 2-й главы, а ее экземплярами заплатил свой долг, так точно, как вы заплатили мне свой родительскими алмазами и 35-ю томами Энциклопедии. Что, если напечатать мне сие благонамеренное возражение? Но я надеюсь, что я не потерял вашего дружества и что мы при первом свидании мирно примемся за карты и за стихи.
Простите.
Весь Ваш А. П.

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
21 апреля 1828 г. В Петербурге.
Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я, вероятно, в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние [Просьбу о разрешении на поездку в Париж Бенкендорф царю не передал.].

Пользуюсь сим последним случаем, дабы испросить от Вашего превосходительства подтверждения данного мне Вами на словах позволения: вновь издать раз уже напечатанные стихотворения мои [«Кавказского пленника» и «Руслана и Людмилу» (обе поэмы вышли вторым изданием в 1828 г.)].

Н. М. ЯЗЫКОВУ.
14 июня 1828 г. Из Петербурга в Дерпт.
К тебе сбирался я давно...
Стихов, ради бога стихов! Душа просит. Простите, желал бы сказать до свидания.
14 июня.
СПб.

М. П. ПОГОДИНУ.
1 июля 1828 г. Из Петербурга в Москву.
Простите мне долгое мое молчание, любезный Михайло Петрович; право, всякий день упрекал я себя в неизвинительной лени, всякий день собирался к вам писать и всё не собрался. По сему самому не присылал вам ничего и в «Московский вестник». Правда, что и посылать было нечего; но дайте сроку — осень у ворот; я заберусь в деревню и пришлю вам оброк сполна. Надобно, чтоб наш журнал издавался и на следующий год. Он, конечно, буде сказано между нами, первый, единственный журнал на святой Руси. Должно терпением, добросовестностию, благородством и особенно настойчивостию оправдать ожидания истинных друзей словесности и ободрение великого Гёте [письмо его (на имя собирателя автографов Н. И. Борхарда) с одобрительным отзывом о русской литературе и, в частности, о разборе С. П. Шевыревым «Фауста»].

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
Вторая половина (не ранее 17) августа 1828 г. В Петербурге. (Черновое)
Вследствие высочайшего повеления господин обер-полицеймейстер требовал от меня подписки в том, что я впредь без предварительной обычной цензуры... [о ненаписании им впредь богохульных сочинений (III отделением было начато дело о «Гавриилиаде»).] Повинуюсь священной для меня воле; тем не менее прискорбна мне сия мера. Государь император в минуту для меня незабвенную изволил освободить меня от цензуры, я дал честное слово государю, которому изменить я не могу, не говоря уж о чести дворянина, но и по глубокой, искренней моей привязанности к царю и человеку. Требование полицейской подписки унижает меня в собственных моих глазах, и я, твердо чувствую, того не заслуживаю, и дал бы и в том честное мое слово, если б я смел еще надеяться, что оно имеет свою цену. Что касается до цензуры, если государю императору угодно уничтожить милость, мне оказанную, то, с горестью приемля знак царственного гнева, прошу Ваше превосходительство разрешить мне, как надлежит мне впредь поступать с моими сочинениями, которые, как Вам известно, составляют одно мое имущество.

Е. М. ХИТРОВО.
Август — первая половина октября 1828 г. (?) В Петербурге.
Боже мой, сударыня, бросая слова на ветер, я был далек от мысли вкладывать в них какие-нибудь неподобающие намеки. Но все вы таковы, и вот почему я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо проще и удобнее. Я не прихожу к вам потому, что очень занят, могу выходить из дому лишь поздно вечером и мне надо повидать тысячу людей, которых я всё же не вижу.

Хотите, я буду совершенно откровенен? Может быть, я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце мое совершенно вульгарно, и наклонности у меня вполне мещанские. Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т.д. Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем. Всего этого слишком достаточно для моих забот, а главное — для моего темперамента.

Вы не будете на меня сердиться за откровенность? не правда ли? Простите же мне слова, лишенные смысла, а главное — не имеющие к вам никакого отношения. (франц.)

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
1 сентября 1828 г. Из Петербурга в Пензу.
Благодарствуй за письмо — оно застало меня посреди хлопот и неприятностей всякого рода.
Я пустился в свет, потому что бесприютен [по-видимому, намек на сватовство к А. А. Олениной и отказ (Приютино — имение Олениных); Вяземский расшифровал в своем ответном письме: «Ты говоришь, что ты бесприютен: разве уже тебя не пускают в Приютино?»]. Если б не твоя медная Венера [графиня Аграфена Федоровна Закревская], то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи [стихотворения «Портрет» и «Наперсник»]. А она произвела меня в свои сводники (к чему влекли меня и всегдашняя склонность и нынешнее состоянье моего Благонамеренного, о коем можно сказать то же, что было сказано о его печатном тезке: ей-ей намерение благое, да исполнение плохое) [острота поэта М. В. Милонова по поводу журнала «Благонамеренный»].

Ты зовешь меня в Пензу, а того и гляди, что я поеду далее.

Прямо, прямо на восток.
[из стихотворения Жуковского «Путешественник». Пушкин намекает на возможность репрессий в связи с делом о «Гавриилиаде» (см. также); приписывает поэму Д. П. Горчакову (умер в 1824 г.) в ожидании, что письмо его будет вскрыто].

Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец «Гавриилиада»; приписывают ее мне; донесли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами. Всё это не весело, но критика кн. Павла веселит меня, как прелестный цвет, обещающий со временем плоды. [критика «Евгения Онегина» 8-летним сыном Вяземского, сообщенная Вяземским в указанном письме. Павел Петрович Вяземский - впоследствии дипломат, литератор и историк русской литературы] Попроси его переслать мне свои замечания; я буду на них отвечать непременно. Благодарю тебя умом и сердцем, т. е. вкусом и самолюбием — за портрет Пелагеи Николаевны [стихотворение Вяземского «Простоволосая головка», посвященное П. Н. Всеволожской, где похвально упоминался Пушкин]. Стихов ей не шлю, ибо на такой дистанции не стреляют даже и турки. Перед княгиней Верой [жена Вяземского] не смею поднять очей; однако ж вопрошаю, что думает она о происшествиях в Одессе (Раевский и графиня Воронцова) [А. Н. Раевский по доносу М. С. Воронцова, ревновавшего его к своей жене, был выслан в Полтаву с обвинением в «дурных отзывах» о правительстве].

А. Н. ВУЛЬФУ.
27 октября 1828 г. Из Малинников в Петербург.
Тверской Ловелас [безнравственный герой романа Ричардсона «Кларисса Гарлоу»] С.-Петербургскому Вальмону [такой же у Шодерло де Лакло («Опасные связи»)] здравия и успехов желает.
––––
Честь имею донести, что в здешней губернии, наполненной вашим воспоминанием, всё обстоит благополучно. Меня приняли с достодолжным почитанием и благосклонностию. Утверждают, что вы гораздо хуже меня (в моральном отношении), и потому не смею надеяться на успехи, равные вашим. Требуемые от меня пояснения насчет вашего петербургского поведения дал я [приятельнице Вульфа, Е. П. Полторацкой] с откровенностию и простодушием — отчего и потекли некоторые слезы и вырвались некоторые недоброжелательные восклицания, как например: какой мерзавец! какая скверная душа! но я притворился, что их не слышу.
А. А. ДЕЛЬВИГУ.
Середина ноября 1828 г. Из Малинников в Петербург.
Я совершенно разучился любезничать; мне так же трудно проломать мадригал, как и - - - - -. А всё Софья Остафьевна виновата [содержательница публичного дома в Петербурге]. Не знаю, долго ли останусь в здешнем краю. Жду ответа от Баратынского. К новому году, вероятно, явлюся к вам в Чухландию. Здесь мне очень весело. Прасковью Александровну [Осипову] я люблю душевно; жаль что она хворает и всё беспокоится. Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито [известная в то время дрессированная собака]; скажи это графу Хвостову. Петр Маркович [Полторацкий, отец А. П. Керн] здесь повеселел и уморительно мил. На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться. Но Петр Маркович их взбуторажил, он к ним прибежал: дети! дети! мать вас обманывает — не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин — он весь сахарный, а зад его яблочный, его разрежут и всем вам будет по кусочку — дети разревелись; не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать — их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь — но увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили. Здесь очень много хорошеньких девчонок (или девиц, как приказывает звать Борис Михайлович) [Федоров; его разбору IV и V глав «Евгения Онегина» («Санкт-Петербургский зритель», 1828) посвящено примечание Пушкина к «Евгению Онегину»: В журналах удивлялись, как можно было назвать девою простую крестьянку, между тем как благородные барышни, немного ниже, названы девчонками!], я с ними вожусь платонически, и от того толстею и поправляюсь в моем здоровье — прощай, поцелуй себя в пупок, если можешь. Сестра просит для своего Голубчика моего Ворона; как ты думаешь [Ольга Сергеевна; вышла замуж за Н. И. Павлищева; для его альманаха «Лирический альбом на 1829 год» Ольга Сергеевна просила стихотворение «Два ворона»]. Пускай шурин гравирует, а ты печатай. Vale et mihi favere {Будь здоров и благосклонен ко мне. (латин.)}, как Евгений Онегин. Баронессе [С. М., жена Дельвига] не говорю ничего — однако ж целую ручку, но весьма чопорно.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
26 ноября 1828 г. Из Малинников в Петербург.
Вот тебе ответ Готовцовой (чёрт ее побери) [стихотворение Пушкина; было послано Дельвигу для «Северных цветов на 1829 год»], как ты находишь ces petits vers froids et coulants {эти холодные и гладенькие стишки. (франц.)}. Что-то написал ей мой Вяземский? а от меня ей мало барыша. Да в чем она меня и впрям упрекает — ? в неучтивости ли противу прекрасного полу или в похабностях, или в беспорядочном поведении? Господь ее знает. Правда ли, что ты едешь зарыться в смоленской крупе? [по делам, в Смоленскую губернию] видишь, какую ты кашу наварил. Посылаешь меня за Баратынским, а сам и драла. Что мне с тобою делать? Здесь мне очень весело, ибо я деревенскую жизнь очень люблю. Здесь думают, что я приехал набирать строфы в «Онегина» и стращают мною ребят как букою. А я езжу по пороше, играю в вист по 8 гривн роберт — и таким образом прилепляюсь к прелестям добродетели и гнушаюсь сетей порока — скажи это нашим дамам; я приеду к ним омолодившийся и телом и душою — — — полно. Я что-то сегодня с тобою разоврался.

26 ноября.
Что «Илиада» и что Гнедич? [Гнедич печатал свой перевод «Илиады»]

Пушкин, письма

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...