Sunday, December 04, 2011

Дневник А. А. Олениной (1828—1829)/ Anna Olenina diaries (on Pushkin)

Запись Олениной в ее дневнике (18 июля 1828 года): «Annette l’avait connu, quand elle était encore enfant».

Вновь встретились они спустя семь лет, когда Пушкин приехал после ссылки в Петербург. В первые же дни по приезде (в конце мая 1827 года) он, несомненно, перебывал у всех друзей, не тронутых декабрьским разгромом, а также и у доброжелателей своих.
Среди последних был и А. Н. Оленин, принявший участие в хлопотах о Пушкине в тревожные дни 1820 года, когда над молодым поэтом нависла угроза ссылки в Сибирь или в Соловки. Не мог, конечно, Пушкин забыть и о том, что Оленин дал виньетку со своей подписью к изданию первой поэмы ссыльного поэта. Дочери Оленина в это время Пушкин не видел. Семейство Олениных было уже, вероятно, на своей даче, в Приютине, а затем (около 27 июля) и Пушкин уехал в Михайловское.

Осенью или ранней зимой 1827 года [Пушкин вернулся из Михайловского в Петербург числа 17 октября] Пушкин встретил Анну Алексеевну Оленину в доме общих знакомых. То была уже девятнадцатилетняя девушка. Рассказ об этой встрече записан Олениной в дневнике 18 июля 1828 года, когда она пыталась в романической форме описать историю своего знакомства с поэтом [Оленина пишет о себе в третьем лице]:

«Однажды, на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой, Анета увидела самого интересного человека своего времени и выдающегося на поприще литературы: это был знаменитый поэт Пушкин (франц.).
Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава, природного и принужденного, и неограниченное самолюбие — вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия. Говорили еще, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно всё знать; что он распутный человек, но, впрочем, вся молодежь почти такова. Итак всё, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умен, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен.

Среди особенностей поэта была та, что он питал страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что предпочитает их даже красоте. Анета соединяла с посредственной внешностью две вещи: у нее были глаза, которые порой бывали хороши, порой глупы. Но ее нога была действительно очень мала, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфель. Пушкин заметил это преимущество, и его жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной.

Он только что вернулся из шестилетней ссылки. Все — мужчины и женщины — старались оказывать ему внимание, которое всегда питают к гению. Одни делали это ради моды, другие — чтобы иметь прелестные стихи и приобрести благодаря этому репутацию, иные, наконец, вследствие истинного почтения к гению, но большинство — потому, что он был в милости у государя Николая Павловича, который был его цензором.

Анета знала его, когда была еще ребенком. С тех пор она с восторгом восхищалась его увлекательной поэзией. Она тоже захотела отличить знаменитого поэта: она подошла и выбрала его на один из танцев; боязнь, что она будет осмеяна им, заставила ее опустить глаза и покраснеть, подходя к нему. Небрежность, с которой он спросил у нее, где ее место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять ее за дуру, оскорбило ее, но она ответила просто и за весь остальной вечер уже не решалась выбрать его. Но тогда он в свою очередь подошел выбрать ее исполнить фигуру, и она увидела его, приближающегося к ней. Она подала ему руку, отвернув голову и улыбаясь, потому что это была честь, которой все завидовали.»

О Пушкине, недавно вернувшемся из ссылки и появившемся на вечере у Е. М. Хитрово [вопрос о времени окончательного возвращения Е. М. Хитрово в Россию, а в связи с этим и о времени знакомства Пушкина с нею рассматривался Н. В. Измайловым в его статье «Пушкин и Е. М. Хитрова» в книге «Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово» (Л., 1927). Н. В. Измайлов считает, что приезд Хитрово был вызван «коронацией императора Николая, в августе 1826 года; осторожнее его отнести к 1827 году». Предположение это правильно: «Г-жа Хитрово вчера вечером приехала в Рим, а в воскресенье опять уедет во Флоренцию. Она едет в Москву на коронацию!» — писал 4 апреля 1826 года князь Дм. Ив. Долгоруков брату Михаилу из Рима («Русский архив», 1915, № 3). Не известно, состоялось ли знакомство Пушкина с Е. М. Хитрово в 1826 году, в Москве. Если нет, то оно завязалось в 1827 году, в Петербурге], вспоминала и А. О. Смирнова (тогда Россет):

«Стефани и я мы были званы на этот вечер. В углу между многими мужчинами стоял Пушкин. Я сказала в мазурке Стефани: „Выбери Пушкина“. Она пошла. Он небрежно прошелся с ней по зале, потом я его выбрала. Он и со мной очень небрежно прошелся, не сказав ни слова». [А. О. Смирнова-Россет. Автобиография (Неизданные материалы). Подготовила к печати Л. В. Крестова. С предисловием Д. Д. Благого, М., 1931, стр. 110. Л. В. Крестова, вслед за В. В. Вересаевым, относит знакомство Пушкина с Россет (Смирновой) к январю 1829 года (см. там же, стр. 320). Это неправильно, хотя бы потому, что стихотворение Пушкина «Ее глаза», в котором говорится и о Россет, написано в 1828 году. К тому же приглашение Россет на бал совместно с княжной Стефанией Радзивил (1809—1832) говорит о времени, когда обе были еще фрейлинами, а это было не позднее весны 1828 года, когда Радзивил (14 апреля) вышла замуж за графа Л. П. Витгенштейна.]

Вяземский пишет жене 18 апреля 1828 года: «Вчера немного восплясовали мы у Олениных. Ничего, потому что никого замечательного не было. Девица Оленина довольно бойкая штучка: Пушкин называет ее „драгунчиком“ и за этим драгунчиком ухаживает». В другом письме, от 3 мая, Вяземский пишет ей же о проведенном накануне дне: «После был я у Олениной, праздновали день рождения старушки [Елизавета Марковна Оленина, рожденная Полторацкая, родилась 2 мая 1768 года, ей исполнилось в этот день шестьдесят лет.]. У них очень добрый дом. Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, то есть волочились за Зубовой-Щербатовой [графиня Наталья Павловна Зубова, рожденная княжна Щербатова (1801—1868), жена графа Александра Николаевича Зубова], сестрою покойницы Юсуповой [княгиня Прасковья Павловна Юсупова, рожденная княжна Щербатова (1795—1820)], которая похожа на кошку, и малюткой Олениной, которая мала и резва, как мышь».

7 мая Вяземский пишет жене, что день 5 числа он окончил балом «у наших Мещерских». Это был дом его племянницы, новобрачной Екатерины Николаевны Мещерской, младшей дочери Карамзина, за неделю до того (27 апреля 1828 года) вышедшей замуж за князя П. И. Мещерского. Пушкин знавал ее, как и Оленину, ребенком, а вернувшись из ссылки в 1827 году, посвятил ей свой «Акафист Е. Н. Карамзиной». Описывая вечер у Мещерских, Вяземский рассказывает: «С девицей Олениной танцевал я pot-pourri и хвалил ее кокетство... Пушкин думает и хочет дать думать ей и другим, что он в нее влюблен, и вследствие моего pot-pourri играет ревнивого. Зато вчера на балу у Авдулиных [Алексей Николаевич Авдулин (1776—1838), генерал-майор, и жена его Екатерина Сергеевна, рожденная Яковлева (ум. в 1832 году)] совершенно отбил он меня у Закревской [графиня Аграфена Федоровна Закревская, рожденная графиня Толстая (1800? — 1879)], но я не ревновал».
Непринужденность Пушкина, резко отличающаяся от принятой в светском обществе сдержанности, часто вводила в заблуждение даже самых близких его друзей. [Все эти внешние впечатления Вяземского дали повод М. С. Боровковой-Майковой присоединиться к мнению В. В. Вересаева, указывавшего на «несовпадение поэта с человеком в плане реальной жизни» (указанный сборник журнала «Красная панорама», стр. 50)]
Поэт в эти дни чертит среди черновиков «Полтавы» анаграммы: «Eli Eninelo», «ettenna eninelo», «eninelo ettenna», «Olenina» и, наконец, «Annette» и поверх этого имени свою фамилию «Pouchkine». Пушкин задумывался уже о возможности брака с Олениной.

9 мая Пушкин участвовал в поездке морем вместе с Олениными и художником Дау, англичанином, жившим в России и писавшим портреты героев Отечественной войны для Военной галереи Зимнего дворца. Об этом говорит помета, сделанная на следующем листе тетради Пушкина, под вторым стихотворением, обращенным к Олениной: «9 мая 1828. Море Ол.‹енина›.25 Дау».

Приехавший в Петербург Вяземский [время приезда его в Петербург в 1828 году — 27 февраля вечером — выясняется из письма Вяземского к жене от 2 марта 1828 года. Письма Вяземского к жене за 1827 и 1828 годы были подготовлены к печати М. С. Боровковой-Майковой. Несостоявшаяся публикация эта сохранилась в сверстанных листах невышедшего седьмого тома сборников «Звенья»). Данное письмо находится на листах 193—194 названного собрания писем. Тексты всех цитируемых писем Вяземского к жене за 1828 год выверены нами по автографам] был поражен огненными глазами А. О. Россет. Он писал о них прозой и стихами. В письме к жене [от 4 и 7 мая 1828 года] Вяземский сообщает, что он «не спускал с глаз глаза девицы Россети и кончил импровизацию, которую начал было в первый раз, как встретился с этими глазами.
Южные звезды! черные очи!
Неба чужого огни!
Вас ли встречают взоры мои
На небе хладном бледной полночи?»
Не замедлил Вяземский, конечно, показать стихи и Пушкину. В полной мере ценя своеобразную прелесть южной красоты Россет, Пушкин, влюбленный в Оленину, не мог не противопоставить искрометным глазам Россет задумчивых глаз любимой девушки. Он пишет известное стихотворение «Ее глаза» («Она мила, — скажу меж нами — Придворных витязей гроза...»

В эти майские дни Пушкин имел с Олениной «тайные свидания». «Происходили они так, — вспоминал с ее слов ее внучатный племянник А. А. Оленин, — она уезжала со своей гувернанткой англичанкой в Летний сад; в эти же часы туда являлся Пушкин, и вот они там под надзором этой англичанки прогуливались. Англичанка была, так сказать, в заговоре, и моя тетушка с ней уговаривалась всегда в обществе называть Пушкина „Брянским“, чтобы скрыть с первым свои свидания.»

В середине мая Оленины переехали за город, на свою дачу Приютино. О встрече с Пушкиным 20 мая на даче у Олениных рассказал Вяземский на другой день в письме к жене [от 21 мая]:
«Ездил я с Мицкевичем вечером к Олениным в деревню в Приютино, верст за 17. Там нашли мы и Пушкина с своими любовными гримасами. Деревня довольно мила, особливо же для Петербурга: есть довольно движения в видах, возвышения, вода, лес. Но зато комары делают из этого места сущий ад. Я никогда не видал подобного множества. Нельзя ни на минуту не махать руками; поневоле пляшешь комаринскую. Я никак не мог бы прожить тут и день один. На другой я верно сошел бы с ума и проломил себе голову об стену. Mickiewicz говорил, que c’est une journée sanglante [«Что это кровавый день»]. Пушкин был весь в прыщах и, осаждаемый комарами, нежно восклицал: сладко».
Анна Алексеевна Оленина ошиблась, говоря Пушкину ты, и на другое воскресенье он привез эти стихи», — так записала она под своей копией стихотворения «Ты и вы» ( («Пустое вы сердечным ты...») и датировав его «23 мая».

Это было в среду, а в пятницу (25 мая) ездили всей компанией в Кронштадт: Оленины — отец, сын Алексей и Анна Алексеевна, Вяземский, Грибоедов, Н. Д. Киселев, П. Л. Шиллинг и Пушкин. Вяземский описал эту увеселительную поездку в письме к жене (от 26 мая):
«Наконец, вчера совершил я свое путешествие в Кронштадт с Олениными, Пушкиным и проч. В два часа ночи возвратился я из Царского Села, в девятом утра был я уже на пристани. Вот деятельность. В Кронштадте осматривали мы флот или часть флота, которая выступает в море... Туда поехали мы при благоприятной погоде; но на возвратном пути, при самых сборах к отплытию, разразилась такая гроза, поднялся такой ветр, полил такой дождь, что любо. Надобно было видеть, как весь народ засуетился, кинулся в каюты, шум, крики, давка... Пушкин дуется, хмурится, как погода, как любовь. У меня в глазах только одна картина: англичанка молодая, бледная, новобрачная, прибывшая накануне с мужем из Лондона, прострадавшая во всё плавание, страдает и на пароходе. Удивительно милое лицо, выразительное: Пушкин нашел, что она похожа на сестру игрока des eaux de Ronan [«Сен-Ронанские воды» — роман Вальтера Скотта, вышедший в подлиннике в 1823 году, а во французском (в котором, судя по тексту письма, Вяземский и Пушкин читали его) и русском переводе — в 1828 году]. Они едут в Персию, он советник посольства, недавно проезжал через Москву к Персии, очень знаком с Корсаковым, поехал жениться в Англию вследствие любви нескольколетней и теперь опять возвращается. И он красивый мужчина и, по словам Киселева и Грибоедова, знавших его в Персии, очень милый и образованный человек. А жена — живописная мечта».

Через тридцать лет вспоминала еще Оленина об этой поездке: «Помните ли вы, — писала она Вяземскому, — то счастливое время, где мы были молоды, и веселы, и здоровы! Где Пушкин, Грибоедов и вы сопутствовали нам на невском пароходе в Кронштадте. Ах, как всё тогда было красиво и жизнь текла быстрым шумливым ручьем...» [письмо А. А. Андро к Вяземскому от 18 апреля 1857 года].

Следующий день, 26 мая, был днем рождения Пушкина. Поэт ознаменовал его одним из самых мрачных своих стихотворений:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?

[Не известно, в какой день точно было написано это стихотворение. Помета при его тексте — 26 мая — говорит не о дне написания, а о дне, которому посвящено стихотворение, дне рождения Пушкина]

А в воскресенье, 27 мая, он опять поехал в Приютино и отдал Анне Алексеевне стихотворение «Ты и вы».

В доме Олениных процветали искусства — поэзия, живопись, музыка. Анна Алексеевна обладала незаурядными музыкальными способностями. Она участвует в пенье «хором и soli» [«После этого мы переменили игру и стали петь хором и soli» (запись от 11 августа 1828 года)], в вокальном трио (исполняет Гайдна) [перед шарадами, «пока всё на сцене приготавливается, Голицын, Елена Ефимовна и я поем за занавесом трио Гайдна» (запись от 5 сентября 1828 года, сделанная 19 или 20 сентября], берет уроки пения у Глинки, восхищает своим пением «даже папеньку» [«В то время как я пела и восхищала Александра ‹Мейендорфа› и даже папеньку...» (запись от 25 июня 1829 года)], очевидно, строгого ценителя исполнительского искусства. Оленина написала музыку к произведению огромной эмоциональной силы — к «Смерти Ермака» Рылеева.
[Музыка эта не известна. Узнаем мы об этом факте из рассказа Олениной о ее знакомстве с молодым казаком А. П. Чечуриным. 19 июля 1828 года Оленина пишет: «... он подошел к нам; мы стали разговаривать, и он рассказал мне всю свою жизнь.
История казака
Иртыш кипел в крутых брегах,
Вздымалися седые волны
И рассыпались с ревом в прах,
Бия о брег казачьи челны.
(Положено мною на музыку)».
Это — шестая строфа «Смерти Ермака».]

Напевая однажды грузинскую мелодию, привезенную в Петербург Грибоедовым и обрабатываемую Глинкой, Оленина взволновала Пушкина далеким воспоминанием. Отсюда родилось его лирическое стихотворение:
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный...
Написаны были эти стихи 12 июня 1828 года.

В летние дни 1828 года, когда Пушкин подумывал о браке с Олениной, ее отец стал ближайшим свидетелем того, что политическая репутация Пушкина вновь привлекает к себе настороженное внимание правительства. 11 июня (т. е. накануне написания стихотворения «Не пой, красавица...») А. Н. Оленин поставил свою подпись в качестве статс-секретаря Департамента гражданских и духовных дел под решением о распространившемся ненапечатанном отрывке Пушкина из элегии «Андрей Шенье». Решение Департамента смягчило суждение Сената в отношении Пушкина, может быть, благодаря участию Оленина в обсуждении этого вопроса. [Именно так толкует этот момент Ф. Я. Прийма. П. Е. Щеголев полагал, что то было заступничество Н. С. Мордвинова] 19 июня Пушкин случайно встретился с Олениной. Об этой встрече мы читаем в первой записи ее дневника:
«1828 год.
20 июня. Приютино.
Как много Ты в немного дней
Прожить, прочувствовать успела!
В мятежном пламени страстей
Как страшно Ты перегорела!
Раба томительной мечты
В тоске душевной пустоты
Чего еще душою хочешь?
Как покаянье плачешь Ты
И как безумие хохочешь.
[Стихотворение Баратынского «К...», обращенное к А. Ф. Закревской, было впервые напечатано в издании: Стихотворения Евгения Баратынского, М., 1827, — именно в таком виде; стих «Как Магдалина плачешь Ты» был «нецензурен». Оленина ошиблась в последнем стихе, читаемом в издании: «И как безумье ты хохочешь»]
Вот настоящее положение сердца моего в конце прошедшей бурной зимы. Но, слава богу, дружба и рассудок взяли верх над расстроенным воображением моим; холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Всё прошло с зимой холодной, а с летом настал сердечный холод! И к счастью, а то бы проститься надобно с рассудком! Вообразите каникульный жар [перевод французского выражения chaleur caniculaire - (жара в середине лета, самое жаркое время)] в уме, сердце и... в воздухе: это и мудреца могло бы свести с ума.
Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе испугался, увидя на Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с полковничьими эполетами и походивший на... [Комментатор издания дневника Олениной сообщает на основании семейной традиции имя человека, которого любила Оленина, — князя Алексея Яковлевича Лобанова-Ростовского (1795—1848), вдовца с 1825 года, отца трех малолетних сыновей, полковника]
Но зачем называть его! Зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой и быть спутницей его жизни, потому что то и другое смешивалось в моем воображении. Счастье и Он... Но я хотела всё забыть!.. Ах, зачем попалась мне коляска? Она напомнила мне время... невозвратное!
Вчера была я в городе, видела моего ангела Машу Эльмпт [графиня Мария Филипповна Эльмпт (род. между 1799 и 1810 годами, ум. в 1853 году?), дочь генерал-лейтенанта графа Фил. Ив. Эльмпт и его жены баронессы Анны Ив. Будберг, рожденной Барановой] и обедала у верного друга, Варвары Дмитриевны Полторацкой [В. Д. Полторацкая, рожденная Киселева (1798—1843), сестра П. Д., С. Д. и Н. Д. Киселевых (см. ниже), жена (с 1823 года) дяди Олениной, Алексея Марковича Полторацкого (ум. в 1843 году). Знакомство Пушкина с нею не было до сих пор известно].
Как я ее люблю! Она так добра и мила! Там был Пушкин и Миша Полторацкий.
[Михаил Александрович Полторацкий (р. 1801), сын Александра Марковича (1766—1839) и второй жены Татьяны Михайловны, рожденной Бакуниной (ум. в 1858 году), двоюродный брат А. А. Олениной; приятель Пушкина по Кишиневу, где он был офицером Генерального штаба. М. А. Полторацкий был среди тех четырех офицеров, которым Пушкин посвятил стихотворение «К—у, П—им и Г—ву. 15 февраля 1822» (т. е. Кеку, Полторацким и Горчакову), названное им в печати «Друзьям» («Вчера был день разлуки шумной...»).]
Первый довольно скромный. Я даже с ним говорила и перестала бояться, чтобы не соврал чего в сентиментальном роде.»

28 июня А. Н. Оленин участвует в заседании Государственного совета, которое выносит решение учредить за Пушкиным секретный надзор, и подписывается под этим определением. Этот день должен был окончательно утвердить Оленина в мнении, что его дочь не может быть женой Пушкина. Мысль эта, конечно, могла прийти ему в голову еще в начале июня, когда он увидел подозрительность правящих кругов по отношению к Пушкину. Вероятно, Оленин намекнул ему, что против него складываются неблагоприятные данные.
Под этим впечатлением и рождаются проникновенные строфы стихотворения «Предчувствие»:
Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне...

Запись Олениной от 17 июля:
«Я лениво пишу в журнале, а, право, так много имею вещей сказать, что и стыдно пренебрегать ими: они касаются, может быть, счастья жизни моей. Несчастный случай заставил нас поехать в город, а именно смерть Александра Ивановича Ермолаева [конференц-секретарь Академии художеств, рисовальщик и археолог (1780—10 июля 1828). Пушкин списал себе мнение Ермолаева о «Слове о полку Игореве», записанное Востоковым]. Он умер, прохворавши несколько времени. Отец в нем много потерял. Но что же делать! Воля божья видна во всем. Надобно ей покоряться без ропота, ежели можно.
Когда мы возвратились из города, я после обеда разговорилась с Иваном Андреевичем Крыловым о наших делах. Он вообразил себе, что Двор вскружил мне голову и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь генерала.
В доказательство, что я не простираю так далеко своих видов, я назвала ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них: Мейендорфа [барон Александр Казимирович Мейендорф (1798—1865), будущий посланник в Берлине (1842)] и Киселева [из трех Киселевых, братьев Варвары Дмитриевны Полторацкой, — генерала Павла Дмитриевича (1788—1872), Сергея Дмитриевича (1793—1851) и Николая Дмитриевича (1802—1869) — речь может идти только о последнем]. При имени последнего он изумился.
„Да“, повторила я, „я думаю, что они — не такие большие партии, и уверена, что Вы не пожелаете, чтобы я вышла за Краевского [кто такой Краевский, несколько раз называемый Олениной в дневнике, раскрывается в позднейшей записи от 1829 года: «22 мая. Маменьке всё еще недомогается. Прошлое воскресенье совсем не принимали дам, но вечер, проведенный в обществе мужчин, был очень приятен. Был Краевский, который почти обезумел от счастья, что он принят в Коллегию иностранных дел. Если Краевский предполагает, что его белые пуговицы могут ему помочь заслужить мое расположение, — он ошибается, потому что ни белые пуговицы, ни зеленые, ни красные, ни желтые не заставят меня переменить мнение. Я не знаю никого более скучного, чем он и Штоль, живописец цветов»] или за Пушкина“.
„Боже избави“, сказал он, „но я желал бы, чтобы Вы вышли за Киселева и, ежели хотите знать, он сам того желает. Но он и сестра говорят, что нечего ему соваться, когда Пушкин того же желает“.
Я всегда думала, что Варвара Дмитриевна того же хотела, но не думала, чтобы она скрыла от меня эту тайну. Жаль, очень жаль, что не знала я этого, а то бы поведение мое было иное. Но хотя я и думала иногда, что Киселев любит меня, но не была довольно горда, чтобы то полагать наверное. Но, может быть, всё к лучшему! Бог решит судьбу мою. Я сама вижу, что мне пора замуж: я много стою родителям. Пора, пора мне со двора.»

Когда познакомился Пушкин с Николаем Дмитриевичем Киселевым — не известно. Может быть, они встретились в конце октября 1826 года в Москве, во время триумфального успеха вернувшегося из ссылки Пушкина. ...главное, что вызвало к нему симпатии Пушкина, — это его дружба с Языковым. Товарищ Языкова по Дерптскому университету, адресат нескольких посланий Языкова, Киселев считал Языкова своим лучшим другом и говорил, что «благодаря Языкову познакомился с Пушкиным».
Летом — 14 июня — Киселев уехал за границу. Еще до Киселева, 7 июня, уехал из Петербурга Вяземский. Веселая мужская компания распадалась. Пушкин перестает бывать у Карамзиных. Екатерина Андреевна пишет брату, Вяземскому (28 июня из Царского Села): «Что касается Пушкина, я утратила после Вас к нему привычку, так как я даже не слышу о нем и понятия не имею, что с ним делается». Дочь ее Софья Николаевна сообщает Вяземскому от себя: «Говорят, что Пушкин, чтобы утешиться в превратностях любви, играет и проигрывает все свои деньги. У него дух поэтический, но не характер».

Вот запись Олениной от 18 июля того же 1828 года:
«18 июля.
О память сердца, ты сильней
Рассудка памяти печальной.
Батюшков
Батюшков прав, говоря, что память сердца сильнее памяти рассудка. Я с трудом могу сказать, что со мной было вчера, а между тем я могу пересказать слово в слово разговоры, происходившие несколько месяцев назад. Пушкин и Киселев — два героя моего настоящего романа. Сергей Голицын, Глинка, Грибоедов и в особенности Вяземский — персонажи более или менее интересные».

«11 августа.
И вот багряною рукой
Заря от утренних долин
Выводит с солнцем за собой
Веселый праздник именин».
«Евгений Онегин».
[Оленина любила поэзию, восхищалась стихами Пушкина, как она сама признается. В дневнике ее постоянно встречаются цитаты из его произведений. Наряду со стихами Баратынского, Рылеева, Батюшкова, Крылова, Ламартина — Оленина прибегает к стихам Пушкина (постоянно из «Евгения Онегина» и однажды из «Я помню чудное мгновенье...»), когда хочет поэтически выразить свою мысль или подыскивает эпиграфы к своим записям.]

Настал желанный день. Мне минуло, увы, 20 лет. О боже, как я стара, но что же делать?
Стали приезжать гости.
Приехал премилый Сергей Голицын, Крылов, Гнедич, Зубовы, милый Глинка, который после обеда играл чудесно и в среду придет дать мне первый урок пения. Приехал, по обыкновению, Пушкин, или Red-Rower, как прозвала я его [«Red Rower» — благородный разбойник из модного романа Фенимора Купера, вышедшего в 1828 году]. Он влюблен в Закревскую [графиня Аграфена Федоровна Закревская, рожденная графиня Толстая (1799—1879), жена финляндского генерал-губернатора графа А. А. Закревского, — одна из самых интересных, незаурядных и ярких женщин петербургского общества того времени; образ ее отразился в ряде произведений Пушкина и Баратынского.]
Всё об ней толкует, чтобы заставить меня ревновать, но притом тихим голосом прибавляет мне разные нежности.
Под вечер все дамы разъехались и остались одни мужчины. Мы сели ужинать за особливый стол и тут пошла возня! Всякий пел свою песню или представлял какое-нибудь животное.»

В дневнике Олениной за 19 сентября мы читаем подробное описание семейного праздника 5 сентября, где передается и рассказ о недавних «известных событиях» [Пушкин был вызван к петербургскому военному губернатору П. В. Голенищеву-Кутузову, где в его присутствии должен был отвечать, им ли написана «Гавриилиада». Как известно, поэт отказался от авторства этого нецензурного произведения, высмеивающего государственную религию.]:
«Пока всё приготовлялось в зале, я напомнила Сергею Голицыну его обещание рассказать мне об известных событиях. После некоторого жеманства он сказал мне, что это касается поэта. Он умолял меня не менять поведения по отношению к нему. Сергей порицал маменьку за ее суровость к Пушкину, говоря, что это не способ успокоить его. Когда я сказала ему о дерзости, с которой Штерич говорил мне у графини Кутайсовой о любви Пушкина ко мне, Сергей мне отвечал, что он уже заметил Штеричу, что это не его дело, и что я ему очень хорошо ответила. Я была в ярости от речей, которые Пушкин держал на мой счет. Он сказал мне тогда: „Вам передавали, не правда ли, что Пушкин сказал: „Мне бы ~ [«мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам»] Варвара Дмитриевна!“
Тогда я подумала, что он знал так же хорошо, как я, причину этого, и замолчала. Мы поговорили потом о Киселеве и о его ухаживании за мадам Василевской. Сергей сказал, что он всегда порицал его за это. Это был очень интересный разговор».

Варвара Дмитриевна Полторацкая, мечтая о браке своего брата Николая Киселева с Олениной, считает полезным отвратить ее от Пушкина. Сгущая краски, передает она Олениной непочтительные речи о ней Пушкина. Испытанный прием интриги. Эффект достигнут.

На старости же лет Оленина рассказывала своему внучатному племяннику [композитору Александру Алексеевичу Оленину], что Пушкин «сильно за ней ухаживал и что она ему отвечала. Большим его не считала». «Пушкин мне делал предложение». «На вопрос Александра Алексеевича „почему же, ma tante, вы не вышли за него замуж?“, она отвечала: „Он был велтопуах (вертопрах), не имел никакого положения в обществе и, наконец, il n’était pas riche“ [«Он не был богат»]».
В другом варианте воспоминаний Александра Алексеевича Оленина мы читаем: «Я знал мою тетушку в 80-х годах прошлого столетия. Это была древняя, но тем не менее бойкая старушка, сохранившая и память, и ясность ума. По вечерам она любила нам рассказывать о своих молодых годах. Ведь она знала решительно всех выдающихся своим умом и талантами лиц, бывавших в доме ее отца. С особенной теплотой она вспоминала о Пушкине, о его блестящих дарованиях, о том, что где бы он ни показывался, он сейчас же делался центром собрания. Меня очень интересовало — почему она не вышла за него замуж. Она всегда отмалчивалась, но в конце концов можно было вывести такое заключение: она не была настолько влюблена в Пушкина, чтобы идти наперекор семье. Семья же ее была против этого брака, ввиду главным образом бурной, неудержной натуры Пушкина, которая по ее понятиям не могла обеспечить тетушке мирное благоденственное житье. Тем не менее тетушка была весьма увлечена Пушкиным.»

После сурового объяснения с матерью Олениной Пушкин, проводящий «время на дачах», в Приютине появляется лишь в дни семейных праздников — 11 августа и 5 сентября.
Оленина рассказывает в дневнике 19 сентября:
«5-го сентября были маменькины именины.
Приехали гости: из дам — Бакунины и Хитровы, Васильчиковы, много мужчин за обедом. Приезжают Голицын, потом и Пушкин.
Прощаясь, Пушкин мне сказал, qu’il doit partir pour ses terres, si toutefois il en aura le courage, — ajouta-t-il avec sentiment» [«Что он должен уехать в свое имение, если, впрочем, у него хватит духу, — прибавил он с чувством».]

Те же чувства — «должен уехать..., если, впрочем, у него хватит духу» — продиктовали Пушкину его удивительное стихотворение об оставляемом Петербурге, где глубокая, социальная и вместе с тем живописная характеристика мрачной столицы освещается — так неожиданно и лирично — деталями образа милой поэту девушки:

Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит —
Всё же мне вас жаль немножко,
Потому что здесь порой
Ходит маленькая ножка,
Вьется локон золотой.
[Пушкин поместил стихотворение среди написанных в 1828 году. Уточнение датировки сделано М. А. Цявловским: «Написано, вероятно, в октябре, в связи с отъездом поэта из Петербурга в Малинники 19 октября».]

Осень 1828 года явилась для Пушкина одним из самых творчески насыщенных периодов его жизни. К середине октября в Петербурге была вчерне закончена и перебелена «Полтава». 19 октября, отметив лицейскую годовщину традиционным ужином, он уехал в деревню — в тверские имения своих друзей Вульфов. Здесь написаны «Клеопатра», «Анчар», «Чернь», закончена седьмая глава «Онегина». Здесь он работает и над «Сказкой о царе Салтане», и над повестью из современной русской жизни. В начале декабря он приехал в Москву и пробыл здесь месяц — до 5 января 1829 года.

Одним из первых в этот период Пушкин навестил близкое ему семейство Ушаковых, где он постоянно бывал в начале 1827 года, ухаживая за старшей сестрой, Екатериной Николаевной. Ей написаны стихи «Когда, бывало, в старину...» (3 апреля 1827 года) и «В отдалении от вас с вами буду неразлучен...» (16 мая 1827 года). Полуторагодовая разлука показала непрочность чувства Пушкина к Ушаковой.
«При первом посещении Пресненского дома, — рассказывает племянник Екатерины Николаевны, — он узнал плоды своего непостоянства: Екатерина Николаевна помолвлена за князя Д—го. „С чем же я-то остался?“ вскрикивает Пушкин. „С оленьими рогами“, отвечает ему невеста».
В этой браваде оскорбленной изменой Пушкина Екатерины Ушаковой, может быть, содержится намек не столько на ее, Ушаковой, измену Пушкину, сколько на отказ Олениной поэту.

Непосредственное впечатление от этой перемены в отношениях между Ушаковой и Пушкиным передает Вяземский жене: «Мы вчера ужинали у Василья Львовича с Ушаковыми, пресненскими красавицами, но не подумай, что это был ужин для помолвки Александра. Он хотя и влюбляется на старые дрожжи, но тут сидит Долгорукий горчаковский и дело на свадьбу похоже».
«Впрочем, этим не кончились отношения Пушкина к бывшему своему предмету, — продолжает рассказ Киселев. — Собрав сведения о Д—м, он упрашивает Н. В. Ушакова расстроить эту свадьбу. Доказательства о поведении жениха, вероятно, были слишком явны, потому что упрямство старика было побеждено, а Пушкин остался прежним другом дома».
К поре этих дружеских общений относятся стихи Пушкина младшей сестре Екатерины Николаевны, Елизавете — «Вы избалованы природой...» (начало января 1829 года) и рисунки в ее альбоме.
Дружеские отношения Пушкина с Ушаковыми побуждали его рассказывать девушкам о своих сердечных неудачах, рисовать им не только портреты своих друзей, портреты самих Ушаковых, но и портреты своих увлечений. Пушкин записал Ушаковым в альбом и имена женщин, в которых он был влюблен (так называемый «Дон-Жуанский список»). Имя Анна записано Пушкиным пять раз. В той Анне, которая предшествует завершающему первый список имени Натальи (Гончаровой), нельзя не узнать Олениной.
Ушаковы знали о влюбленности Пушкина в Оленину, как знали и об отказе ее от брака с ним и о ее поисках жениха.

...новые девичьи лица затуманивали в памяти его образ Олениной. Поэт сам расписывается в этом:

За Netty сердцем я летаю
В Твери, в Москве —
И R и О позабываю
Для N и W
Netty, N и W — это одна из многочисленных племянниц соседки Пушкина по Михайловскому, П. А. Осиповой, — Анна Ивановна Вульф. R обозначает, вероятно, Россет, О — Оленину.

В апреле 1829 года Пушкин сделал предложение Гончаровой. Ему отказали, но не лишили надежды на будущее. Со смутными чувствами уехал Пушкин на Кавказ, — он хотел видеть брата Льва, друга Николая Раевского и некоторых из товарищей, декабристов, находящихся в ссылке в «теплой Сибири».
Вернулся Пушкин в Петербург после путешествия в Арзрум, после кратковременного пребывания на обратном пути в Москве и нового гощения в деревне у Вульфов, — в середине ноября 1829 года. Здесь после длительного отсутствия (его не было восемь месяцев), Пушкин принимается за восьмую главу «Евгения Онегина». Описывая петербургский бал, поэт дает вереницу сатирически изображенных типов — представителей столичного света. Среди этих карикатурных персонажей оказывается и Оленина. Стихи эти остались в черновиках поэта (VI, 512—515). Приведем строки об Олениной в том порядке, как они писались:
Annette Olenine тут была
*
Lisette
*
[Тут] Лиза была
Уж так [жеманна], так мала!..
Так бестолкова, так писклива
[Что вся была в отца и мать]
*
Тут Лиза Лосина была
*
Тут [Лиза] дочь его была,
Уж так жеманна, так мала,
Так неопрятна, так писклива,
Что поневоле каждый гость
Предполагал в ней ум и злость...
*
Тут был ее отец
О двух ногах н‹улек› горбатый
*
Тут был отец ее пролаз
Нулек на ножках

И далее:
[Но дрожь Онегина взяла:]
[Тут Лиза вошла]
Уж так горбата, так смела
*
Так неопрятна [писклива]
Что поневоле каждый гость
Предполагал ‹в ней ум и злость›

Вот образ Олениной, вчерашнего «ангела милого»! Чем объясняется этот ядовитейший сарказм против Олениной? Надо предположить, что произошло что-то чрезвычайное, что Оленина жестоко оскорбила Пушкина, сделала это публично.

...Поздняя дочь в семье, она росла балованным ребенком. Ее баловали немолодые родители, старшие брат и сестра и постоянные, близкие и дальние, посетители дома Олениных. Ей пишут стихи известные поэты, ее рисуют первые художники.
Но обаяние ее девичьей нежности, привлекательность ее в соединении с веселым и живым характером заставили Пушкина «без памяти» влюбиться в нее. Три месяца занимала она его мысли и чувства. Затем, не встретив ответа, увлечение стало гаснуть. Пушкин начал обращать внимание на «резкость, жестокость в ее суждениях», стал замечать, что, слушая его, она его не понимает. Он увидел, что она «крепится противу принятия впечатлений», «морщится» перед ними. Он стал удивляться «тупости ее понятия». Он вдруг убедился, как извращенно толкует она его слова. Он понял, что только «нечистота воображения» могла превратить в ее сознании его «самую тонкую шутку», «самое тонкое нежное приветствие» в «нахальную эпиграмму» или в «неблагопристойную плоскость». Важный, холодный вид, принимаемый ею в этих случаях, был для него «так отвратителен», «так убийственно отвратителен», что любовь его не устояла. Оленина «вылечила его навсегда». [Цитаты взяты полностью из последнего письма Владимира — героя «Романа в письмах», в признаниях которого угадываются личные чувства Пушкина.]

Не известна вдохновительница одного из самых замечательных произведений пушкинской любовной лирики:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем...

Пушкин утаил от нас, к кому обращено это стихотворение, как утаивал он имена всех женщин, которых он любил особенно глубоко. Но биограф не может проходить равнодушно мимо таких значительнейших памятников чувства, которое светится в стихотворении «Я вас любил...». Его всегда будет мучить эта загадка. 1829 год, которым Пушкин сам обозначил время создания стихотворения «Я вас любил...», казалось бы, дает в руки исследователя какую-то опору. Но и она ненадежна. Гипотеза Анненкова, что стихотворение обращено к Олениной, была поддержана рядом легковерных комментаторов и отвергнута одним комментатором, серьезно подошедшим к вопросу. Вся психологическая основа стихотворения «Я вас любил...» противится тому, чтобы признать его написанным к Олениной.

Заканчивая статью, мы не можем не указать, что, как бы ни были сложны и порой тяжелы для Пушкина отношения его к Олениной, она была центральным образом его лирики 1828 года и что она вдохновила поэта на создание одного из самых больших циклов любовных стихотворений за всю его жизнь.

источник: Т. Г. Цявловская. Дневник А. А. Олениной (1828—1829) - младшей дочери президента Академии художеств, директора Публичной библиотеки в Петербурге, художника-дилетанта А. Н. Оленина. // Предисловие и редакция Ольги Николаевны Оом (внучка А. А. Олениной). Париж, 1936

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...