Thursday, December 22, 2011

Пушкин, дневник 1834 г./ Pushkin, diary

1 января. Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам).
[«...друзья, Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю», — так рассказывал друг Пушкина, П. В. Нащокин («Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1860 годах», М. 1925). См. запись в «Дневнике» от 10 мая 1834 г. О своем гневе и досаде Пушкин писал жене (см., например, письма от 20 и 22 апреля 1834 г., от 3—8 июня 1834 г., в письме около 28 июня 1834 г., в письме около 14 июля 1834 г., т. 10)]
Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau [Филипп де Курсильон, маркиз де Данжо (1638-1720), французский придворный, за которого Людовик XIV выдал замуж одну из фрейлин, ему нравившихся; автор мелочной придворной хроники последних лет царствования французского короля Людовика XIV].

Скоро по городу разнесутся толки о семейных ссорах Безобразова с молодою своей женою [Имеется в виду нашумевшая скандальная история брака княжны Любови Александровны Хилковой (1811—1859), фрейлины императрицы Александры Федоровны, одной из любовниц Николая I. Она вышла замуж (10 ноября 1833 г.) за флигель-адъютанта С. Д. Безобразова (1801—1879), который только после свадьбы узнал об ее связи с царем. Безобразов в гневе был готов убить обоих.]. Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа. Он прогнал всех своих людей, не доверяя никому. Третьего дня она решилась броситься к ногам государыни, прося развода или чего-то подобного. Государь очень сердит. Безобразов под арестом. Он, кажется, сошел с ума.

Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, — а по мне хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике.

Встретил Новый год у Натальи Кирилловны Загряжской. Разговор со Сперанским о Пугачеве [в это время Пушкин только что кончил писать «Историю Пугачева»], о Собрании законов, о первом времени царствования Александра, о Ермолове еtс. [вероятно, потому, что А. П. Ермолов вместе со Сперанским намечался декабристами в члены временного правительства. Это и скрывается под пометой etc. Ср. ниже запись от 3 апреля 1834 г. о Ермолове]

7-го. Вигель [Филипп Филиппович (1786-1856), автор известных «Записок», знакомый Пушкина по «Арзамасу» и по кишиневской жизни] получил звезду и очень ею доволен. Вчера был он у меня. Я люблю его разговор — он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложстве. Вигель рассказал мне любопытный анекдот. Некто Норман или Мэрман, сын кормилицы Екатерины II, умершей 96 лет, некогда рассказал Вигелю следующее.
— Мать его жила в белорусской деревне, пожалованной ей государыней. Однажды сказала она своему сыну: «Запиши сегодняшнее число: я видела странный сон. Мне снилось, будто я держу на коленях маленькую мою Екатерину в белом платьице — как помню ее 60 лет тому назад». Сын исполнил ее приказание. Несколько времени спустя дошло до него известие о смерти Екатерины. Он бросился к своей записи, — на ней стояло 6-ое ноября 1796. Старая мать его, узнав о кончине государыни, не оказала никакого знака горести, но замолчала — и уже не сказала ни слова до самой своей смерти, случившейся пять лет после.

Государь сказал княгине Вяземской: «Я надеюсь, что Пушкин принял по-хорошему свое назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я был доволен им» и т. д. и т. д. (фр.) Великий князь намедни поздравил меня в театре:
— Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили.

17. Бал у гр. Бобринского, один из самых блистательных. Государь мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его. Говоря о моем «Пугачеве», он сказал мне: «Жаль, что я не знал, что ты о нем пишешь; я бы тебя познакомил с его сестрицей [не сестра Пугачева, а последняя из его дочерей, Аграфена, умершая «от болезни и старости лет» 5 апреля 1833 г. в Кексгольме, где жила под надзором полиции], которая тому три недели умерла в крепости Эрлингфосской» [гельсингфоргской] (с 1774-го году!) . Правда, она жила на свободе в предместии, но далеко от своей донской станицы, на чужой, холодной стороне. Государыня спросила у меня, куда ездил я летом. Узнав, что в Оренбург, осведомилась о Перовском [В. А. Перовский, оренбургский губернатор, был адъютантом при Николае до его царствования] с большим добродушием.

26-го января. В прошедший вторник [23 января] зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить об мне: «Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему» (фр.).

Барон д'Антес [первое упоминание Пушкиным будущего его убийцы. (См. о нем в письмах к Соллогубу и Бенкендорфу от ноября 1836 г. и к Геккерену от 26 января 1837 г.)] и маркиз де Пина, два шуана [участники контрреволюционного восстания 1793 г. Так же называли и контрреволюционеров 1830 г.], будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет.
Безобразов отправлен на Кавказ, жена его уже в Москве.

28 февраля. Протекший месяц был довольно шумен, — множество балов, раутов еtс. Масленица. Государыня была больна и около двух недель не выезжала. Я представлялся. Государь позволил мне печатать «Пугачева»; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными) [рукопись «Истории Пугачева» (ныне хранится в Пушкинском Доме) была подана Николаю I 16 декабря 1833 г. и возвращена Пушкину через Жуковского 29 января 1834 г.]. В воскресение на бале, в концертной, государь долго со мною разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения.

Вчера обед у гр. Бобринского. Третьего дня бал у гр. Шувалова. На бале явился цареубийца Скарятин [Яков Федорович (ум. 1858), задушивший Павла I]. Великий князь говорил множество каламбуров: полиции много дела (такой распутной масленицы я не видывал).

6 марта. Слава богу! Масленица кончилась, а с нею и балы.
Описание последнего дня масленицы (4-го марта) даст понятие и о прочих. Избранные званы были во дворец на бал утренний, к половине первого. Другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцевали мазурку, коей оканчивался утренний бал. Дамы съезжались, а те, которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд. Было пропасть недовольных: те, которые званы были на вечер, завидовали утренним счастливцам. Приглашения были разосланы кое-как и по списку балов князя Кочубея; таким образом, ни Кочубей, ни его семейство, ни его приближенные не были приглашены, потому что их имена в списке не стояли. Все это кончилось тем, что жена моя выкинула. Вот до чего доплясались.

Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание «Пугачева» [26 февраля Пушкин обратился к Бенкендорфу с просьбой дать ему взаимообразно на два года 20000 рублей на печатание «Истории Пугачева» (см. письмо Пушкина от 26 февраля 1834 г.). 4 марта Бенкендорф ответил ему о согласии Николая I]. Спасибо.

13 июля 1826 года [день казни декабристов] в полдень государь находился в Царском Селе. Он стоял над прудом, что за Кагульским памятником, и бросал платок в воду, заставляя собаку свою выносить его на берег. В эту минуту слуга прибежал сказать ему что-то на ухо. Царь бросил и собаку и платок и побежал во дворец. Собака, выплыв на берег и не нашед его, оставила платок и побежала за ним. Фр... [либо баронесса Фредерикс, либо фрейлина А. О. Россет] подняла платок в память исторического дня.

8 марта. Вчера был у Смирновой, ц. н. [может быть, царские наложницы], анекдоты. Жуковский поймал недавно на бале у Фикельмон [австрийский посланник] (куда я не явился, потому что все были в мундирах) цареубийцу Скарятина и заставил его рассказывать 11-ое марта. Они сели. В эту минуту входит государь с гр. Бенкендорфом и застает наставника своего сына, дружелюбно беседующего с убийцею его отца! Скарятин снял с себя шарф, прекративший жизнь Павла I-го.

17 марта. Вчера было совещание литературное у Греча [см. две записки Пушкина к В. Ф. Одоевскому, от 15—16 марта 1834 г.] об издании Conversation's Lexikon [«Энциклопедический лексикон», выходивший в Петербурге с 1835 г. Вместо 24 томов, обещанных издателем, вышло 17 томов, и издание прекратилось в 1841 г.]. Нас было человек со сто, большею частию неизвестных мне русских великих людей. Греч сказал мне предварительно: «Плюшар в этом деле есть шарлатан [здесь в старинном значении слова: уличный торговец лекарствами. При таких торговцах когда-то состояли паяцы (пальясы), потешавшие прохожих и привлекавшие их к приобретению лекарств], а я пальяс: пью его лекарство и хвалю его». Так и вышло. Я подсмотрел много шарлатанства и очень мало толку. Предприятие в миллион, а выгоды не вижу. Не говорю уже о чести. Охота лезть в омут, где полощутся Булгарин, Полевой и Свиньин. Гаевский подписался, но с условием. Князь Одоевский и я последовали его примеру. Вяземский не был приглашен на сие литературное сборище. Тут я встретил доброго Галича и очень ему обрадовался. Он был некогда моим профессором и ободрял меня на поприще, мною избранном. Он заставил меня написать для экзамена 1814 года мои «Воспоминания в Царском Селе». Устрялов сказывал мне, что издает процесс Никонов [то есть документы суда над патриархом Никоном (1605—1681); они не были изданы Н. Г. Устряловым, может быть, из-за цензурного запрещения]. Важная вещь!

Третьего дня обед у австрийского посланника [гр. Фикельмон]. Я сделал несколько промахов: 1) приехал в 5 часов, вместо 5 1/2, и ждал несколько времени хозяйку; 2) приехал в сапогах, что сердило меня во все время. Сидя втроем с посланником и его женою, разговорился я об 11-м марте. Недавно на бале у него был цареубийца Скарятин [Яков Федорович (ум. 1850), родственник Шувалова, принимал участие в убийстве Павла I (11 марта 1801 г.); он задушил его шарфом, висевшим на постели]; Фикельмон не знал за ним этого греха. Он удивляется странностям нашего общества. Но покойный государь окружен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14-го декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. NB. Государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать [имеется в виду, что при попустительстве Елизаветы Петровны, а затем и по недвусмысленному распоряжению Екатерины II, был убит Иоанн Антонович, во исполнение желания Екатерины II был убит Петр III, с ведома Александра I был задушен Павел I].

Много говорят о бале, который должно дать дворянство по случаю совершеннолетия государя наследника. [...] Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?

20. Третьего дня был у кн. Мещерского. Из кареты моей украли подушки, но оставили медвежий ковер, вероятно за недосугом.

2 апреля. На днях (в прошлый четверг) обедал у кн. Ник. Трубецкого с Вяземским, Норовым и с Кукольником [Нестор Васильевич (1809-1868), поэт и драматург, эпигон романтизма.// см. "Максим Созонтович Березовский"], которого видел в первый раз. Он кажется очень порядочный молодой человек. Не знаю, имеет ли он талант. Я не дочел его «Тасса» [«Драматическая фантазия Торквато Тассо» Н. В. Кукольника] и не видал его «Руки» [«Рука всевышнего отечество спасла», драма Н. В. Кукольника о Минине и Пожарском, поставленная впервые 15 января 1834 г.] etc. Он хороший музыкант. Вяземский сказал об его игре на фортепьяно: Он лепечет в музыке, как в стихах (фр.). Кукольник пишет «Ляпунова» [трагедия Кукольника, впоследствии переименованная им: «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский»]. Хомяков тоже. Ни тот, ни другой не напишут хорошей трагедии.

Кн. Одоевский, доктор Гаевский, Зайцевский и я выключены из числа издателей Conversation's Lexikon. Прочие были обижены нашей оговоркою [«Все присутствующие, в знак согласия, просто подписывали свое имя, а те, которые не согласны, просто не подписывали. Но князь Одоевский написал: «Согласен, если это предприятие и условия оного будут сообразны с моими предположениями». А Пушкин к этому прибавил: «С тем, чтобы моего имени не было выставлено» (А. В. Никитенко, Записи и дневник, т. 1, СПб. 1905]; но честный человек, говорит Одоевский, может быть однажды обманут; но в другой раз обманут только дурак. Этот лексикон будет не что иное, как «Северная пчела» и «Библиотека для чтения» в новом порядке и объеме.

7 апреля. «Телеграф» запрещен [журнал «Московский телеграф», издававшийся Н. А. Полевым с 1825 г., был запрещен 3 апреля 1834 г. Непосредственным поводом послужила отрицательная рецензия Полевого на драму Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла»]. Уваров представил государю выписки, веденные несколько месяцев и обнаруживающие неблагонамеренное направление, данное Полевым его журналу. (Выписки ведены Брюновым, по совету Блудова.) Жуковский говорит: — Я рад, что «Телеграф» запрещен, хотя жалею, что запретили. «Телеграф» достоин был участи своей; мудрено с большей наглостию проповедовать якобинизм перед носом правительства, но Полевой был баловень полиции. Он умел уверить ее, что его либерализм пустая только маска.

Моя «Пиковая дама» [напечатана в мартовской книжке журнала «Библиотека для чтения»] в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Натальей Петровной [Голицына, рожд. графиня Чернышева (1741—1837), статс-дама] («princesse Moustache») [княгиня усатая (фр.)] и, кажется, не сердятся...

Гоголь по моему совету начал Историю русской критики.

8 апреля.
2 часа. Представлялся. Ждали царицу часа три. [...] Я ужасно люблю царицу, несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36.

14 апреля. Вчера концерт для бедных. Двор в концерте — 800 мест и 2000 билетов!

Ропщут на двух дам, выбранных для будущего бала [по случаю совершеннолетия наследника] в представительницы петербургского дворянства: княгиню К. Ф. Долгорукую и графиню Шувалову. Первая — наложница кн. Потемкина и любовница всех итальянских кастратов, а вторая — кокетка польская, то есть очень неблагопристойная; надобно признаться, что мы в благопристойности общественной не очень тверды.

16-го. Вчера проводил Наталью Николаевну до Ижоры [первая почтовая станция по Московской дороге, в 33 верстах от Петербурга. Жена поэта с двумя детьми ехала к матери в имение Ярополец Волоколамского уезда Московской губ.]. Возвратясь, нашел у себя на столе приглашения на дворянский бал и приказ явиться к графу Литте. Я догадался, что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни к обедне в вербное воскресение. Так и вышло: Жуковский сказал мне, что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров, и сказал: «Если им тяжело выполнять свои обязанности, то я найду средство их избавить». Литта, толкуя о том же с К. А. Нарышкиным, сказал с жаром: «Но наконец есть же определенные правила для камергеров и камер-юнкеров. (фр.) На что Нарышкин возразил: — Извините, это только для фрейлин» (фр.). [игра слов: слово règle по-французски имеет два значения: правила и регулы месячные.].

Однако ж я не поехал на головомытье, а написал изъяснение.

Говорят, будто бы на днях выйдет указ о том, что уничтожается право русским подданным пребывать в чужих краях. Жаль во всех отношениях, если слух сей оправдается.

Середа на святой неделе. [25 апреля] Праздник совершеннолетия совершился [22 апреля праздновалось совершеннолетие наследника Александра Николаевича и состоялась церемония присяги]. Я не был свидетелем. ...
Всегда много смешного подвернется в случаи самые торжественные. Филарет сочинял службу на случай присяги. Он выбрал для паремии главу из Книги Царств, где, между прочим, сказано, что царь собрал и тысящников, и сотников, и евнухов своих. К. А. Нарышкин сказал, что это искусное применение к камергерам. [Текст присяги был выбран Филаретом не из «Книги царств», а из «Книги Паралипоменон» (кн. 1, гл. 28); в библейском тексте слово евнух означает «придворный»; отсюда и каламбур К. А. Нарышкина, приводимый Пушкиным.] А в городе стали говорить, что во время службы будут молиться за евнухов. Принуждены были слово евнух заменить другим.

3 мая.
Вышел указ [от 17 апреля 1834 г., ограничивающий пребывание за границей для дворян до пяти лет, а для других сословий до трех лет] о русских подданных, пребывающих в чужих краях. Он есть явное нарушение права, данного дворянству Петром III [разрешение свободного выезда за границу]; но так как допускаются исключения, то и будет одною из бесчисленных пустых мер, принимаемых ежедневно к досаде благомыслящих людей и ко вреду правительства.

Гуляние 1-го мая [1 мая в Екатерингофе под Петербургом бывали традиционные гулянья в память побед Петра I] не удалось от дурной погоды, — было экипажей десять. Случилось несчастие: какая-то деревянная башня, памятник затей Милорадовича в Екатерингофе, обрушилась, и несколько людей, бывших на ней, ушиблись. Кстати, вот надпись к воротам Екатерингофа [может быть, принадлежит Пушкину]:
Хвостовым некогда воспетая дыра!
Провозглашаешь ты природы русской скупость,
Самодержавие Петра
И Милорадовича глупость.

10 мая. Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку [записка эта не сохранилась] из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах [по-видимому, «Первая ночь брака», стихотворение, ходившее в списках под именем Пушкина], исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне [московским почт-директором А. Я. Булгаковым, хорошо знакомым с Пушкиным, было перехвачено письмо поэта к жене от 20 и 22 апреля 1834 г., где он нашел предосудительными слова, говорящие о ссорах Пушкина с царями. В словах «шутом не буду и у царя небесного» может быть невольная реминисценция слов Ломоносова из его письма Шувалову (19 января 1761): «Не токмо у стола знатных господ, или у каких земных владетелей дураком [т. е. шутом] быть не хочу; но ниже´ у самого господа бога, который мне дал смысл, пока разве отнимет»; эти слова Ломоносова цитированы Пушкиным в статье «Путешествие из Москвы в Петербург», написанной приблизительно в одно время с дневником. См. также письмо Пушкина от 3 июня 1834 г.], и, нашед в нем отчет о присяге великого князя, писанный, видно, слогом неофициальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его [Жуковскому потребовалось немало усилий, чтобы отвести от поэта надвигавшуюся грозу. Пушкин очень глубоко переживал нанесенное ему оскорбление, повлекшее за собою даже попытку выхода в отставку, которая, однако, по вмешательству Жуковского, не состоялась (см. письмо Пушкина к А. X. Бенкендорфу от 25 июня 1834 г.)]. Все успокоилось. Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу быть подданным даже рабом, — но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока [начальник тайной полиции в Париже; появление в печати его мемуаров вызвало заметку Пушкина («О записках Видока») в «Литературной газете», направленную против Булгарина (т. 6). Ср. также эпиграмму: «Не то беда, что ты поляк...»] и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным.

21. ... Конец ее [Екатерины] царствования был отвратителен. Константин уверял, что он в Таврическом дворце застал однажды свою старую бабку с графом Зубовым. Все негодовали; но воцарился Павел, и негодование увеличилось. Laharpe [Лагарп Ф.-Ц. (1754—1838) — деятель швейцарской революции 1797 г.; в 1782—1794 гг. был воспитателем Александра I] показывал письма молодого великого князя (Александра), в которых сильно выражается это чувство [письма Александра I к Лагарпу опубликованы в очень небольшой части]. Я видел письма его же Ланжерону [(1763—1831) — граф, французский эмигрант; был новороссийским генерал-губернатором до Воронцова, жил одновременно с Пушкиным в Одессе; поэт встречался с Ланжероном и в 1829—1831 гг. в Петербурге. Александр I, благоволивший к Ланжерону в юности, изменил отношение к нему в конце своего царствования; письма Александра I к Ланжерону, читанные Пушкиным в Одессе, не опубликованы], в которых он говорит столь же откровенно. Одна фраза меня поразила: «Я вам пишу мало и редко, потому что я под топором» (франц.). Ланжерон был тогда недоволен и сказал мне: «Вот как он мне писал; он обращался со мною как со своим другом, все мне поверял, — зато и я был ему предан. Но теперь, право, я готов развязать мой собственный шарф» (франц.). В Александре было много детского. Он писал однажды Лагарпу, что, дав свободу и конституцию земле своей, он отречется от трона и удалится в Америку. Полетика сказал: «Император Николай положительнее, у него есть ложные идеи, как у его брата, но он менее фантастичен» (франц.) Кто-то сказал о государе [возможно, сам Пушкин]: «В нем много от прапорщика и немного от Петра Великого» (франц.).

26 мая [ДР Пушкина] был я на пароходе и провожал Мещерских, отправляющихся в Италию.

На другой день представлялся великой княгине. Нас было человек 8, между прочим Красовский (славный цензор). Великая княгиня спросила его: «Вам, должно быть очень докучна обязанность читать все, что появляется. — Да, ваше императорское величество, — отвечал он, — современная литература так отвратительна, что это мученье» (фр.) Великая княгиня скорей от него отошла. Говорила со мной о Пугачеве.

Вчера вечер у Катерины Андреевны [Карамзина]. Она едет в Тайцы [мыза под Гатчиной], принадлежавшие некогда Ганнибалу, моему прадеду. У ней был Вяземский, Жуковский и Полетика.
— Я очень люблю Полетику. Говорили много о Павле I-м, романтическом нашем императоре.

Генерал Болховской [Д. Н. Бологовской (1775—1852), один из участников убийства Павла I. Пушкин, живя в Кишиневе, часто бывал у него (Бологовской был бригадным командиром в дивизии М. Ф. Орлова)] хотел писать свои записки (и даже начал их; некогда, в бытность мою в Кишиневе, он их мне читал). Киселев сказал ему: «Помилуй! да о чем ты будешь писать? что ты видел?» — «Что я видел? — возразил Болховской. — Да я видел такие вещи, о которых никто и понятия не имеет. Начиная с того, что я видел голую .... государыни» (Екатерины II-ой, в день ее смерти).

Тому недели две получено здесь известие о смерти кн. Кочубея. Оно произвело сильное действие; государь был неутешен. Новые министры повесили голову. Казалось, смерть такого ничтожного человека не должна была сделать никакого переворота в течении дел. Но такова бедность России в государственных людях, что и Кочубея некем заменить! Вот суждение о нем: Это был ум в высшей степени примирительный; никто не умел так хорошо, как он, решить какой-нибудь вопрос, привести меня к согласию и т. д. (фр.) Без него Совет иногда превращался только что не в драку, так что принуждены были посылать за ним больным, чтоб его присутствием усмирить волнение. Дело в том, что он был человек хорошо воспитанный, — и это у нас редко, и за то спасибо. О Кочубее сказано:
Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей.
Что в жизни доброго он сделал для людей,
Не знаю, черт меня убей.
Согласен; но эпиграмму припишут мне, и правительство опять на меня надуется.

22 июля. Прошедший месяц был бурен [25 июня Пушкин написал Бенкендорфу, прося у царя отставки. В ответ получил извещение, что отставка принята, но что просьба Пушкина о разрешении по-прежнему посещать архивы отклонена Николаем, так как право это дается лишь лицам, «пользующимся особенною доверенностью начальства». Под сильнейшим давлением Жуковского, перепуганного возможностью разрыва Пушкина с царем, Пушкин взял обратно свою просьбу об отставке]. Чуть было не поссорился я со двором, — но все перемололось. Однако это мне не пройдет.

9 авг. Трощинский [Д. П. (1749—1829) — екатерининский чиновник, занимавший при Павле I должность президента Главного почтового правления, с октября 1800 г. был в отставке; возвращенный на службу после убийства Павла I, занимал должность министра уделов, а с 1814 г. — министра юстиции] в конце царствования Павла был в опале. Исключенный из службы, просился он в деревню. Государь, ему назло, не велел ему выезжать из города. Трощинский остался в Петербурге, никуда не являясь, сидя дома, вставая рано, ложась рано. Однажды, в 2 часа ночи, является к его воротам фельдъегерь. Ворота заперты. Весь дом спит. Он стучится, никто нейдет. Фельдъегерь в протаявшем снегу отыскал камень и пустил его в окошко. В доме проснулись, пошли отворять ворота — и поспешно прибежали к спящему Трощинскому, объявляя ему, что государь его требует и что фельдъегерь за ним приехал. Трощинский встает, одевается, садится в сани и едет. Фельдъегерь привозит его прямо к Зимнему дворцу. Трощинский не может понять, что с ним делается. Наконец видит он, что ведут его на половину великого князя Александра. Тут только догадался он о перемене, происшедшей в государстве. У дверей кабинета встретил его Панин, обнял и поздравил с новым императором. Трощинский нашел государя в мундире, облокотившимся на стол и всего в слезах. Александр кинулся к нему на шею и сказал: «Будь моим руководителем». Тут был тотчас же написан манифест и подписан государем, не имевшим силы ничем заняться.

28 ноября. Я ничего не записывал в течение трех месяцев. Я был в отсутствии — выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны, чтоб не присутствовать при церемонии вместе с камер-юнкерами, — моими товарищами, — был в Москве несколько часов — видел А. Раевского, которого нашел поглупевшим от ревматизмов в голове. Может быть, это пройдет. Отправился потом в Калугу [вернее в Полотняный завод Калужской губернии, Пушкин поехал к жене, которая гостила с обоими детьми в имении деда] на перекладных, без человека. В Тарутине [село в Боровском уезде Калужской губернии] пьяные ямщики чуть меня не убили. Но я поставил на своем. — «Какие мы разбойники? — говорили мне они. — Нам дана вольность, и поставлен столп нам в честь» [владелец Тарутина, гр. С. П. Румянцoв, в память победы, одержанной здесь 6 октября 1812 г. над французскими войсками, освободил всех крестьян села Тарутина от крепостной зависимости, предоставив им земли. За это они должны были воздвигнуть в Тарутине памятник в честь победы 1812 г. Памятник был открыт 25 июня 1834 г.]. Графа Румянцева вообще не хвалят за его памятник и уверяют, что церковь была бы приличнее. Я довольно с этим согласен. Церковь, а при ней школа, полезнее колонны с орлом и с длинной надписью [на одной стороне памятника надпись: «На сем месте Российское воинство, под предводительством фельдмаршала Кутузова укрепясь, спасло Россию и Европу»; на другой стороне: «Сей памятник воздвигнут на иждивение крестьян села Тарутина, получивших от графа Сергей Петровича Румянцoва свободу»], которую безграмотный мужик наш долго еще не разберет.
В Заводе прожил я 2 недели, потом привез Наталью Николаевну в Москву, а сам съездил в нижегородскую деревню [Болдино, которым Пушкин стал лично управлять с весны 1834 г.], где управители [М. И. Калашников, бывший управляющий Михайловским, и О. М. Пеньковский] меня морочили, а я перед ними шарлатанил и, кажется, неудачно — воротился к 15 октября в Петербург, где и проживаю. «Пугачев» мой отпечатан [«История Пугачева», переименованная Николаем I в «Историю Пугачевского бунта»]. Я ждал все возвращения царя [без санкции Николая I, вернувшегося в Петербург 26 ноября, книгу не решались выпустить] из Пруссии. Вечор он приехал. Великий князь Михаил Павлович привез эту новость на бал Бутурлина. Бал был прекрасен. Воротились в 3 ч.

5 декабря. Завтра [6 декабря - день именин Николая I. Пушкину, как камер-юнкеру, надлежало явиться в присвоенном ему по придворному званию мундире] надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, — да что мне делать?
[...] Я все-таки не был 6-го во дворце — и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта.

18-го дек. Третьего дня был я наконец в Аничковом. Опишу все в подробности, в пользу будущего Вальтер-Скотта.

Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в 8 1/2 в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне как обыкновенно. В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами; но это еще не все). Гостей было уже довольно; бал начался контрдансами. Государыня была вся в белом, с бирюзовым головным убором; государь — в кавалергардском мундире. Государыня очень похорошела. Граф Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. — Вообще бал мне понравился. Государь очень прост в своем обращении, совершенно по-домашнему.

Утром того же дня встретил я в Дворцовом саду великого князя. «Что ты один здесь философствуешь?» — «Гуляю». — «Пойдем вместе». Разговорились о плешивых. «Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают». — «Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров?» — «Есть, да нехороши, не смею представить их вашему высочеству». — «У меня их также нет; я замерз». Доведши великого князя до моста, я ему откланялся (вероятно, противу этикета).

22 декабря, суббота. В середу был я у Хитровой — имел долгий разговор с великим князем [Михаил Павлович. Речь шла о статье в «Северной пчеле» от 13 декабря 1834 г.]. Началось журналами: «Вообрази, какую глупость напечатали в «Северной пчеле»; дело идет о пребывании государя в Москве. «Пчела» говорит: «Государь император, обошед соборы, возвратился во дворец и с высоты красного крыльца низко (низко!) поклонился народу». Этого не довольно: журналист дурак продолжает: «Как восхитительно было видеть великого государя, преклоняющего священную главу перед гражданами московскими!» — Не забудь, что это читают лавочники». Великий князь прав, а журналист, конечно, глуп. Потом разговорились о дворянстве. Великий князь был противу постановления о почетном гражданстве [звание «потомственного почетного гражданина» было учреждено в 1832 г.; оно избавляло от телесных наказаний, рекрутчины и подушной подати, как и дворянство, но не давало других прав последнего]: зачем преграждать заслугам высшую цель честолюбия? Зачем составлять tiers état [третье сословие (фр.)], сию вечную стихию мятежей и оппозиции? Я заметил, что или дворянство не нужно в государстве, или должно быть ограждено и недоступно иначе, как по собственной воле государя. Если во дворянство можно будет поступать из других состояний, как из чина в чин, не по исключительной воле государя, а по порядку службы, то вскоре дворянство не будет существовать или (что все равно) всё будет дворянством. Что касается до tiers état, что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много. Говоря о старом дворянстве, я сказал: Мы такие же хорошие дворяне, как император и вы... и т. д. (франц.). Великий князь был очень любезен и откровенен. «Вы истинный член своей семьи, — сказал я ему: Все Романовы революционеры и уравнители» (фр.). — «Спасибо: так ты меня жалуешь в якобинцы! благодарю, вот репутация, которой мне недоставало» (фр). Разговор обратился к воспитанию, любимому предмету его высочества. Я успел высказать ему многое. Дай бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра!

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...