Tuesday, August 30, 2011

Харуки Мураками. Столько лет после голубцов. Эссе/coll. Yagate Kanashiki Gaikokugo

В начале 90-х, работая в Принстоне, затем в Бостоне, Мураками регулярно пишет небольшие эссе. А в 1994 г. объединяет их в сборник "Почти до слез чужой язык" [Yagate Kanashiki Gaikokugo/"Ягатэ канасики гайкокуго". Изд-во "Коданся", Токио, 1994].
Одно из этих эссе показалось нам особенно любопытным. Предлагаем его перевод с незначительными сокращениями.

Харуки Мураками.
Столько лет после голубцов. Как резать лук, чтобы не заплакать

Иногда я встречаю людей, которые говорят: "В моей жизни случилось столько потрясающего, что я мог бы написать сразу несколько книг". Особенно часто эту фразу произносят японцы, долго жившие в Америке. Наверное, они говорят правду: жизнь за границей всегда приносит много сюрпризов и приключений. Ничего удивительного, если им хочется рассказать об этом кому-то еще.
Не знаю, конечно, напишут ли они когда-нибудь свои книги. Могу лишь сказать одно: лично я, несмотря на весь мой писательский багаж, почти никогда не испытывал по-настоящему "захватывающих приключений" в реальной жизни. Конечно, у меня случались какие-то интересные события, как и у любого человека, прожившего на свете более сорока лет, - скажем, встречи с загадочными личностями или шок от внезапного поворота Судьбы. Какие-то события я вспоминаю с улыбкой, а какие-то - с болью в душе. Какие-то впечатления до сих пор заставляют мое сердце трепетать от восторга.
Полагаю, и у вас всe это происходит примерно так же. Ни разу еще не встречал человека, о котором можно было сказать: "Такая невероятная история произошла только с ним и больше ни с кем на свете".
Если бы я не был писателем, и меня бы спросили: "Случались ли в вашей жизни события, о которых вы могли бы написать отличную книгу?" - я бы ответил "нет". Определенно "нет". Мне пришлось бы честно признать: "Моя жизнь была по-своему интересной, но не настолько, чтобы писать о ней целый роман".
И все же изредка, если повезет, мы встречаем людей, которые действительно пережили в этом мире что-нибудь необычное. Сам я с детства обожаю слушать подобные истории, и когда встречаю таких людей, прошу рассказать какие-нибудь эпизоды. Не для того, чтобы использовать их в романах. Мне просто очень нравится их слушать. Столько историй существует на свете! Поразительных, трогательных, смешных до колик и леденящих душу. С такими рассказчиками я могу засиживаться допоздна, забыв о еде и сне.

Очень верно подмечено: "реальные факты всегда интересней любой небылицы". Но далеко не всегда переживший ту или иную потрясающую историю способен написать ее так, чтоб она захватывала других. Конечно, бывают и такие, как Джек Лондон. Но, насколько я могу судить из собственного опыта, такие писатели все-таки исключение.
Как правило, когда человек переживает какое-то яркое, перевернувшее душу событие, а потом пытается изложить это на бумаге, его охватывает чувство беспомощности. Это очень больно и мучительно - ощущать свою неспособность передать свой опыт другим людям, даже если мы его пережили очень глубоко. Чем сильнее мне хочется написать о том-то и так-то, тем труднее начать это описывать, да и вообще как-либо себя выражать. Этот стресс напоминает то неизбежное отчаяние, которое охватывает нас, когда мы пробуем рассказать другим, что именно ощутили прошлой ночью во сне. Сами слова, которыми мы пытаемся описать свои чувства, выходят из-под контроля и предают нас.

С другой стороны, бывают люди, которые на личном уровне пережили не так уж и много - но, благодаря своему уникальному взгляду на вещи, могут даже в мелких бытовых ситуациях разглядеть что-нибудь достойное улыбки или сочувствия. А потом придать своим маленьким открытиям нужную форму - и передать их словами. Такие люди, в принципе, и составляют племя писателей.

Как бы там ни было - в моей жизни было крайне мало того, о чем стоило бы рассказать. Я понимаю, почему Джон Ирвинг сказал: "Если я начну писать книги, основываясь на личном опыте, мои читатели, скорей всего, заснут уже на 20-й странице". В моем случае они заснут еще раньше. Да, принято считать, что писатели пишут под влиянием того, что происходит с ними в жизни. Например, когда вышла моя первая повесть, многие знакомые вдруг начали держаться со мной очень нервно и напряженно. Они отдалились от меня, хотя до этого мы общались очень естественно. Сначала я не понимал, в чем дело. Но потом заметил: люди стали бояться, что я могу использовать их в качестве моделей для очередной книги. И лишь убедившись, что у меня и в мыслях этого нет, восстановили нормальные отношения.

Здесь, в Америке, я работал уже в несколько университетах и общался со многими студентами. Иногда я выступаю перед большими аудиториями. Хотя мне куда больше нравится разговаривать с людьми лицом к лицу, в небольших классах, используя свои слова и выражения в привычном для меня стиле. Иногда после занятий мы все идем в какой-нибудь кабачок и общаемся "напрямую" за пивом. При таком стиле общения я не чувствую особой разницы между японскими и американскими студентами. Молодые люди, которые на лекциях чувствуют пиетет к учителю, в неформальной атмосфере могут расслабиться, погасить искорки почтения в глазах и говорить то, что думают на самом деле.

Обычно это - студенты, изучающие японский язык и литературу. Но большинство из них встречает японского писателя впервые. Им очень хочется услышать что-нибудь "реалистичное" - о том, что такое писать книги, что это за стиль жизни, какие идеи бродят у писателей в голове. Некоторые хотят писать сами. Таких ребят очень заботит, что нужно делать, с чего начинать, чтобы стать прозаиком. И чаще всего их вопросы сводятся к следующему:

1. О чем вы хотели писать, когда сами были студентом?
2. Как вы опубликовали свою первую книгу?
3. Что, по-вашему, самое важное в писательстве?

Но поскольку сам я - писатель-индивидуалист, мне слишком трудно распространить свой персональный случай на всех остальных, чтобы внятно сказать: "писатели - это люди такие-то", "писать надо так-то" или "писателем можно стать таким-то образом". Поэтому я просто рассказываю им о себе, говоря: "вот как это происходило лично со мной". К тому же, им самим нужны не абстрактные теории и концепции, а какой-нибудь быстрый, яркий, конкретный образец того, как двигаться дальше.

В студенчестве я то и дело пробовал сочинять. А именно - пытался писать сценарии к фильмам. Прежде всего сценарии, а потом уже прозу как таковую; все-таки меня очень увлекало кино. Собственно, почему я и поступил на Отделение кино и драмы университета Васэда. Но тогда я бросил это дело на полдороге. Решил, что это мне не подходит. Я понятия не имел, как и о чем писать. У мня не было ни своего материала, ни темы, с которыми стоило бы работать. Естественно, в таком состоянии человек не способен написать ничего приличного - ни сценария, ни прозы. Но я любил читать киносценарии, а потому каждый день, когда не было лекций, просиживал в университетском Музее драмы и исступленно копался в киносценариях всех времен и народов - как Запада, так и Востока. Сегодня, оглядываясь на те годы, я понимаю, что именно эта исступленность меня и спасла. Наверное, поэтому моей смелости хватает на тот единственный реальный совет, который я даю молодым людям, желающим что-нибудь написать: "Не заставляйте себя писать, пока это не случится само по себе". Хотя и не знаю, поможет это им или нет.

Затем я окончил вуз, женился и начал работать (хотя нет, наоборот - сначала женился и начал работать, а потом уже закончил вуз). Необходимость выживать каждый день изматывала меня так, что я напрочь забыл о желании писать. Чтобы расcчитаться с долгами, я вкалывал каждый день как ломовая лошадь (что уже само по себе слишком заезженное литературное клише). И это продолжалось семь лет. В меню нашего бара входили голубцы с мясом [в оригинале (как и пельмени) - китайское блюдо, в два-три раза меньше украинских голубцов. В начинке используется много лука]. Каждое утро начиналось с того, что я должен был мелко-мелко нашинковать целую корзину лука. Так что я до сих пор могу очень быстро нарезать много лука и не заплакать. Мои руки двигаются так, словно и без меня прекрасно знают, что делать.
- Знаете, как нужно резать лук, чтобы не заплакать? - спрашиваю я иногда у студентов.
- Нет... - удивляются они.
- Главное - успеть всё закончить до первой слезинки.
Они смеются. Когда мы беседуем на подобные темы, они очень оживляются. Возможно, оттого, что на других лекциях им таких историй не рассказывают, не знаю; но в большой степени и потому, что они постоянно тревожатся о своем будущем. "Какой путь в жизни выбрать?" "Какая подсказка для меня скрывается в этой истории?" Я очень хорошо понимаю их тревогу и неуверенность - как в сегодняшнем дне, так и в будущем. Я в свои двадцать чувствовал себя так же, если не хуже (в моем случае даже слово "неуверенность" звучало слишком оптимистично). Если бы сейчас ко мне явился Господь Бог и спросил, хочу ли я вернуться в свой третий десяток - я бы, скорее всего, отказался. Ответил бы что-нибудь вроде: "Ты очень любезен, но меня вполне устраивает, какой я сейчас". И, заранее извинившись, добавил: "К черту мой третий десяток!"

А в 29 лет меня словно ударило: я вдруг почувствовал, что могу написать что-то стоящее. Рассказываю подробно. Была весна, ранний полдень, я пошел на стадион Дзингу смотреть бейсбол - играли "Ласточки Якульта" и "Карпы Хиросимы". Я лежал на скамейке, на открытой трибуне, и потягивал пиво. Внезапно Хилтон [Дэйв Хилтон (р. 1950) — американец, который стал звездой мирового бейсбола, живя в Японии и играя в японской команде. Мураками считает Хилтона своим «живым талисманом» и хранит дома автограф, который взял у спортсмена еще в 1979 году — сразу после того, как повесть «Слушай песню ветра» наградили премией «Гундзо».] мастерски отбил вторую подачу подряд - и тут я принял решение: "Вот теперь мне пора писать". Так я начал писать "Песню ветра".

Когда я рассказываю эту историю студентам, у них вытягиваются лица:
- То есть, э-э... Сама игра означала для вас что-то особенное?
- Да нет, не думаю, - отвечаю я. - Просто весна, солнце, вкус пива, два отбитых мяча. Эти необходимые элементы наконец собрались в одной точке и что-то включили во мне, я так полагаю. Всe, что мне было нужно - это время и опыт жизни для осознания себя. Для этого не требовалось каких-то сверх-переживаний. Обычные ощущения, которые жили глубоко в моем теле, сделали свое дело. В студенчестве я не знал, о чем писать, хотя мне ужасно хотелось. Очевидно, понадобились эти семь лет в роли "ломовой лошади", чтобы найти свою тему.
- Так что же, если бы вы не пошли на стадион в тот апрельский полдень, вы бы не стали писателем?
- Кто знает? - пожимаю плечами я.
Ведь и правда - кто знает? Не пойди я тогда на стадион - возможно, я и сегодня жил бы своей обычной жизнью, без всякого писательства. Но факт остается фактом: я все-таки был там, на стадионе Дзингу - хотя он и пустует в последние годы - и лежал там на скамейке, и Хилтон отбил-таки вторую подачу, а я написал свою первую повесть, "Слушай песню ветра". Наверное, это и стало главным "приключением" в моей жизни.
- Мистер Мураками, а как вы думаете, подобные вещи случаются с другими людьми?
- Понятия не имею, - отвечаю я. Это все, что приходит мне в голову. - Но могу представить, что в большей или меньшей степени такое может случиться с кем угодно. Такая вещь, как моментальное прозрение, обычно происходит, когда несколько разных факторов одновременно замыкаются друг на друга. По крайней мере, жизнь станет счастливее, если верить, что когда-нибудь такой момент придет и к нам. Вы не находите?

Так или иначе, мне кажется, семь лет в упряжке очень многому меня научили. Несколько лет назад по всей Америке разошелся бестселлер "Всe, что мне действительно нужно знать, я выучил в детском саду" [Robert Fulgham, "All I Really Need to Know I Learned in Kindergarten". Villard Books, NY, 1990]. О себе я бы сказал: "Всe, что мне нужно знать, я выучил в своем джаз-баре". Конечно, я получил какие-то знания в учебных заведениях, но если честно, эти знания почти не пригодились мне в сочинительстве. Я вовсе не хочу сказать, что академическое образование не имеет смысла. Но с трудом припоминаю ситуации, в которых я бы с благодарностью осознал: ах, как все-таки здорово, что я получил высшее образование. Когда я был совсем маленьким, мама говорила мне: "Не будешь хорошо учиться сейчас - пожалеешь об этом потом, когда вырастешь". Я смутно чувствовал, что она права, но до сих пор не понял, что она имела в виду. Потому что, когда я вырос, мне и в голову не приходило жалеть: эх, надо было учиться получше в школе. Тому, как следует жить на свете, меня научил мой третий десяток жизни, когда приходилось вкалывать физически - до одури, день за днем, чтобы расcчитаться с долгами [Речь идет о кредитах на развитие предприятия, в которых неизбежно погрязаешь, если хочешь открыть свое дело "с нуля". Несколько лет Мураками отдавал долги своему тестю, который ссудил молодым супругам необходимую сумму на аренду и поддержание джаз-бара]. Я не мог позволить себе заниматься чем-то еще, даже если мне этого и хотелось. Но в итоге именно эти годы и дали мне больше всего как писателю. Физический труд был моим лучшим учителем и настоящим университетом.

Например, каждый день в мой джаз-бар заходило очень много посетителей, но нравилось там далеко не каждому - а точнее, мало кому. Но, как это ни странно, я научился "держать хвост трубой" и вкалывать дальше, даже когда моё дело по-настоящему нравится только двум или трем посетителям из десяти, а остальные "жуют губами" в духе: "м-м, ну что ж, могло быть и хуже..." Эта наука пришла ко мне через ломоту в костях за стойкой бара. И сегодня, даже если очень многие резко высказываются о моих книгах, я продолжаю верить - очень твердо, исходя из своего реального опыта работы в баре, - что на это не стоит оглядываться, пока хоть несколько моих читателей интуитивно понимают, о чем я пишу. Этот опыт для меня бесценен. Без него мне было бы гораздо сложнее писать; любая жестокая критика моих книг могла бы сильно исказить мою манеру письма. Когда я говорил об этом с Рю Мураками (который тогда уже получил премии Акутагавы и журнала Гундзо за роман "Почти прозрачный голубой"), он был так поражен, что даже воскликнул:
- Харуки, ты действительно крут! Я, например, начинаю сходить с ума, если меня не принимают все десять критиков из десяти!

Эта его реакция, в свою очередь, запомнилась мне: одной фразой выразила его характер.
Не хочу хвастаться - да тут и хвастаться нечем, - но думаю я не столько мозгами, сколько активно двигающимся телом. Чтобы чему-нибудь научиться или о чем-то написать, мне нужно почувствовать это всем телом сразу. Видимо, сказывается привычка тех лет, когда приходилось "танцевать" за стойкой бара с утра до ночи. Это - единственное из значений слова "работа", в котором я вижу смысл. Это и сформировало мой характер, из-за которого я порой ощущаю себя в современном литературном мире, словно в чужой тарелке. Отчасти это ощущение "чужой тарелки" и побудило меня уехать за границу и жить вне Японии так долго. Наверно, еще и поэтому я не могу обойтись без бега и плавания. Мне почти нечего сказать моим студентам о том, как писать книги.
- Живите на всю катушку! - говорю я им. - Если вам действительно, от всего сердца хочется рассказать о чем-то, выразить свои чувства другим людям, - обязательно придет день, когда вы напишете об этом как следует, даже хотя ничего хорошего у вас до тех пор не получалось. И до этого дня вам нужно просто накладывать опыт каждого вашего дня один на другой, примерно как кирпичи в стене дома, который вы строите. Например, любите кого-нибудь от всего сердца.
- О, это я умею! - восклицает один студент, и аудитория хохочет.
- Но что мне делать, если такой день никогда не придет? - тут же спрашивает другой. Кто-то хихикает. А я, даже не задумываясь, сразу цитирую жестокую фразу школьного учителя из "Гражданина Кэйна" ["Citizen Kane" (США, 1941) - фильм режиссера Орсона Уэллеса, золотой фонд Голливуда]:
- Ну, что ж. Одни люди могут петь, другим этого не дано.

Вспоминаю, как я получил за свою первую повесть премию для начинающих авторов. Я рассказывал об этом своим друзьям и знакомым - дескать, вот, написал книжку, ей дали премию Гундзо, - а никто не хотел мне верить. Все, кто знал меня уже много лет, думали, что это шутка. А многие и до сих пор не уверены в том, что меня как писателя можно воспринимать всерьез. В их глазах я слишком не похож на человека, который пишет книги.
Теперь, столько лет спустя, за столько тысяч километров от Японии и за столько книг от "истории с голубцами", я оглядываюсь на свое прошлое и думаю, что наша жизнь - сама по себе удивительная и необъяснимая вещь, неважно, случаются в ней "потрясающие события" или нет.

Бостон, 1993
источник

Thursday, August 11, 2011

Август: праздники в Японии/ Japan holidays in August

2 по 7 августа
Фестиваль Нэбута Мацури (Nebuta Matsuri) в городе Аомори (Aomori) префектуры Аомори, которая расположена на северной оконечности главного острова японского архипелага Хонсю. Некогда праздник был частью фестиваля Танабата. В переводе «нэбута» значит «сонливость»; смысл праздника – разбудить и развеселить сонных духов «ками», чтобы они дали обильный урожай.

Главное событие фестиваля Нэбута - парад огромных повозок в сопровождении участников шествия, одетых как воины-самураи. Повозки сделаны из дерева, обычно из бамбука и украшены рисунками на папье-маше.

С наступлением сумерек на повозках зажигаются фонарики и карнавальное шествие выглядит еще эффектнее. Размеры повозок различны: от совсем небольших, которые везут дети, до огромных, около 7 метров в высоту и 15 метров в длину, которые приводят в движение 50 человек. Парад повозок сопровождают сотни жителей города и зрителей, специально приехавших на фестиваль. Люди танцуют вокруг повозок танец ханэто; участвовать может каждый, взяв костюм в любом из многочисленных пунктов проката.

В карнавальной процессии участвуют обычно 20 повозок. Процессия начинает движение в 18-00 и завершается в 21-00, преодолевая 2.5 км.
Самое яркое зрелище происходит обычно в последний день фестиваля – 7 августа; в конце дня выбирают три самые красивые повозки; грузят на корабль и везут через порт Аомори.
Фестиваль Нэбута проводится в различных частях Тохоку, но только праздник в Аомори достигает такого размаха.

5 по 6 августа

В период празднования О-бон в Никко (префектура Тотиги) проводится фестиваль народного танца Вараку Одори (Waraku Odori). Тысячи людей, одетые в традиционные  кимоно в течение всей летней ночи с 5 на 6 августа танцуют на одной из центральных площадей города Никко.

8 августа
Праздник Ханагаса Мацури (Hanagasa Matsuri, букв. «танец с цветочными шляпами») в Ямагата, Тохоку. По традиции, праздник знаменует окончание сбора урожая сафлора (травянистого растения, издавна применявшееся как пищевой краситель; символ и талисман префектуры Ямагата).
В Ханагаса принимают участие 3 000 танцоров с украшенными цветами сафлора соломенными шляпами. Участники движутся по главной улице города, исполняя народную песню «Ханагаса Ондо». Танцевальный парад продолжается с 18:00 до 21:00. В нем принимают участие не только жители города, которые готовятся к празднику заранее, но и туристы, приехавшие на отдых к онсэнам.

3 по 7 августа
Фестиваль Канто Мацури (Kanto matsuri) в Акита, префектура Акита. Один из самых популярных праздников в северо-восточном регионе, Тохоку.


Канто – это сооружение из множества фонариков, подвешенных на сделанную из ветвей бамбука конструкцию. Каждый фонарик напоминает проросшее зёрнышко риса. Большое Канто может весить около 50 кг и достигать 12 м в высоту. Для праздника сооружают около 200 крупных Канто. Под музыку флейт и барабанов, а также традиционные возгласы, Канто, не используя никаких специальных приспособлений, кроме собственных рук, несут 3 000 участников фестиваля, демонстрируя уникальные навыки. Участники праздника поднимают Канто всё выше, забираясь друг другу на плечи и спины, и в итоге Канто оказывается на вершине пирамиды из человеческих тел.

История фестиваля Канто берёт начало в середине XVIII века. Как и многие другие праздники в Японии, он связан с молитвой к божествам-ками о хорошем урожае, о здоровье и защите от злых духов. В середине XIX века праздник стал популярнее, его сопровождает карнавальное шествие и попытки гимнастов вознести Канто как можно выше.
В 1931 году впервые был организован конкурс Канто, в котором приняли участие команды из Акита и близлежащих городов; тогда был сделан огромный Канто, 18 метров в высоту.

12 по 15 августа
Фестиваль танцев Ава Одори (Awa Odori) в городе Токусима, префектуры Токусима на острове Сикоку. Древнее название префектуры Токусима – Ава, поэтому праздник «Ава-одори» буквально переводится как «танцы земли Ава».
Фестиваль Ава-одори фактически является частью праздника О-бон. Но в отличие от традиционных танцев Обон, когда танцующие движутся по кругу, исполнители Ава-одори выстраиваются в прямую линию; разбиваются на команды «рэн» (ren) по несколько десятков человек. Танцуют, двигаясь по улицам, так что сам танец напоминает красочную процессию. Танцы исполняются под аккомпанемент традиционных инструментов – сямисэн (shamisen), флейты, барабаны вадайко и колокольчики.
Танцоры поют: "Odoru aho ni miru aho; onaji aho nara odoranya son son!" (Дурак, кто танцует; дурак, кто глядит; если оба дураки, ты тоже можешь станцевать!)

Танец Ава-одори еще называют «танцем дураков»; он возник в летнюю ночь 1585 года. Тогда в ознаменование окончания строительства замка правителя Земли Ава был устроен пир. Гости выпили так много, что начали отплясывать, шатаясь и сильно размахивая руками.
Во время праздника Обон во многих частях страны проводятся различные фестивали, но праздник Ава-одори – один из самых известных.

15 августа
День официальной капитуляции Японии во Второй мировой войне. День памяти жертв атомной бомбардировки японских городов Хиросимы и Нагасаки.

Август навсегда в памяти японцев будет связан с трагедией городов Хиросима и Нагасаки. Многие американцы, даже высокопоставленные военные, например возглавлявший во время второй мировой войны Объединенный комитет начальников штабов США адмирал У. Леги, считают, что, применив атомное оружие, американцы «уподобились средневековым варварам». Чтобы это варварство не повторилось, ежегодно 6 и 9 августа проводятся Дни памяти жертв Хиросимы и Нагасаки.

Лауреат Нобелевской премии японский писатель Оэ Кэндзабуро назвал Хиросиму «кровоточащей раной человечества», а на памятнике жертвам атомного взрыва написано: «Спите спокойно. Зло не повторится». Как легко подчас мы округляем цифры жертв и пострадавших — 140 тыс. человек погибло в Хиросиме, 70 тыс. — в Нагасаки. Забываются муки и страдания сотен тысяч тех, кто выжил. Хиросима и Нагасаки возродились из руин как города, но в руины навсегда были превращены судьбы сотен тысяч человек — их жителей.

В официальных документах появился термин «хибакуся» — пострадавший от бомбежки. Сразу стало ясно, что всем, находившимся в Хиросиме и Нагасаки или в окрестностях этих городов во время взрывов атомных бомб, грозила лейкемия. Возникла пропасть между жертвами атомных бомбардировок и другими жителями страны. Хибакуся превратились в касту неприкасаемых, стали «атомными париями». Им трудно было устроиться на работу, наладить свою личную жизнь: кому нужен супруг или супруга, в браке с которым могут родиться дети, предрасположенные к страшным болезням? Среди переживших атомные бомбардировки в 16 раз больше умирало от лейкемии, чем в среднем по стране, и почти в 8 раз больше страдает другими раковыми заболеваниями. Хибакуся — это страшное клеймо на сотнях тысяч японцев, передающееся и детям. Взорванные над Хиросимой и Нагасаки более полувека назад бомбы продолжают убивать, и каждый год список жертв увеличивается на несколько сот человек. Мероприятия, проводимые в годовщины атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, ныне направлены на то, чтобы новые поколения могли понять весь ужас, пережитый жертвами атомной катастрофы.

*
Середина июля или августа - Неделя поминовения усопших О-Бон (O-bon/ urabon). В древности праздник отмечался в седьмой месяц по традиционному японскому календарю, отсюда расхождения в нынешних датах.

Бон — день поминовения усопших [см. Дзидзо-бон], но его обряды, церемонии и ритуалы во всех районах Японии яркие, красочные и веселые. Каждый город, каждая деревня отмечают Бон по-своему, но обязательным ритуалом повсюду является посещение могил родственников, на которых оставляют цветы, сласти, воскуряют благовония. Посещение могил стало серьезной проблемой. В послевоенные годы произошла колоссальная внутренняя миграция населения. И в праздник Бон миллионы японцев практически в один день устремляются в поездки, что чревато серьезнейшими транспортными пробками. Большинство японцев предпочитают брать отпуск в августе, но, конечно, не все используют его только для поездок на родину.

Считается, что в эти дни предки посещают свои дома. Чтобы показать духам путь домой, зажигают приветственные костры мукаэ-би (mukae-bi). В конце праздника их сменяют прощальные костры окури-би (okuri-bi); иногда окури-би зажигают в бумажных светильниках и пускают по воде.
Дом моют и чистят; на фамильные алтари кладут подношения – фрукты и овощи.
В буддийских храмах проводят службы Урабон (urabon'e).

В О-бон танцуют особый хороводный танец Бон Одори (Bon odori), в национальных костюмах. Ава Одори – один из самых популярных танцевальных праздников.

На праздник Бон часто предоставляются отпуска для посещения могил предков. Во время праздника Бон принято дарить друг другу подарки.

16 августа
В рамках праздника О-бон проходит уникальный и зрелищный Даймондзи Годзан Окуриби (Daimonji Gozan Okuribi) в Киото. Его главное событие - разжигание огней на склоне горы Ниёйгатаке горной гряды Хигасияма. Около 20:00 на склоне горы зажигают множество костров в форме громадных иероглифов. Самый известный из них – иероглиф «дай» - «большой».
Другие 4 иероглифа, также выложенные из костров, отчётливо видны на фоне ночного неба:
иероглиф «Мёохо» (символизирующий основной буддистский закон),
Фунагата – «корабль»,
Хидари – «левый»,
Тории-гата (torii – традиционные ворота перед входом в синто-храм).


Возжигание костров – часть буддийской религиозной церемонии. Действо начинается около 19:00 в буддийском храме Хоондзи (Hoon-ji). Священник-глава церемонии предлагает всем прихожанам написать на специальной деревянной дощечке молитвы и пожелания, после чего сжигает эту табличку на алтаре. Огонь от горящей таблички передаётся через несколько священников для зажжения основного, а также множества маленьких факелов. Около 60 человек, священников и прихожан, с факелами в руках поднимаются в гору, где заранее разложены огромные костры. Все ожидают сигнала…
В 20:15 начинает бить храмовый колокол, сложенные из костров иероглифы поджигают одновременно в 53-х местах. Когда всё сгорает, священники и прихожане, неся тлеющие угольки, возвращаются в храм, где хор местных женщин исполняет торжественный гимн буддийских паломников Даймонджи Гоэйка, посвящая его духам предков.

источники: 1, 2

Monday, August 08, 2011

"Необходимо замедлить или вовсе приостановить рост населения, чтобы планета могла излечиться..."

В современном обществе налицо тенденции соревнования, жадности, материализма и агрессии. Как буддисты-миряне мы должны противостоять подобным тенденциям ― и начинать нужно с себя. ...нам нужно быть менее материалистичными, стараться жить проще, довольствуясь минимумом удобств, еды, одежды и тому подобного в заботах о своем физическом теле. Нужно радоваться малому, а любыми излишками делиться с другими. Если говорить о социальной ответственности, то необходимо высказываться, когда политики делают что-то неверно, особенно если речь идет о бедных, голодных, бездомных, малоимущих, нетрудоспособных, больных и так далее. Мы должны выступать за разоружение, против войны и насилия, пропагандировать межрасовую и межрелигиозную гармонию, а также говорить и делать все возможное, чтобы сохранить окружающую среду. Перенаселение ― еще одна социальная проблема, которая влияет на Землю. Необходимо замедлить или вовсе приостановить рост населения, чтобы планета могла излечиться. Быть может, нам, мирянам, всем стоит стать монахами и монахинями и дать обет безбрачия!

Интервью с доктором Николасом Рибушем, 2003

Wednesday, August 03, 2011

Кортасар, из сборника «Тот, кто бродит вокруг» (lguien anda por ahí, 1977)

Привыкший к пустословию в бессчетных его проявлениях...

Мне не хотелось распечатывать его при всех, ведь от скуки люди рады прицепиться к чему угодно, а уж лиловый конверт - это просто золотая жила. Поэтому сначала я вернулся домой, к своей кошке - ее по крайней мере такие вещи не интересовали, - оделил ее молоком и ежедневной порцией ласк и лишь после этого узнал о существовании Лусианы.

Никто не любит признаваться в том, что без работы начинает в конце концов скучать, - по крайней мере такие люди, как я. […] а в тридцать пять жизнь в Буэнос-Айресе начинает блекнуть и как-то сужается, во всяком случае для того, кто живет один со своей кошкой и не большой любитель чтения или долгих прогулок. Не то чтобы я чувствовал себя старым, наоборот, - казалось, что все остальные, в том числе и вещи, стареют и покрываются трещинами.

Она не извинилась за то, что пригласила меня, а я, хотя иногда и переигрываю, потому что в глубине души не слишком верю в то, что со мной происходит, на этот раз чувствовал себя очень непринужденно, да и виски оказалось настоящим.
«В ином свете»

**
Можно поднять копировальную бумагу и увидеть под ней точную копию следующего дня...

Было два покупателя, сморщенных и болтливых, которым нужен был аспирин и желудочные таблетки, за которые они уже заплатили, но не думали уходить, рассматривали витрины, и для них минута здесь представлялась менее тоскливой, чем минуты в их доме.

Вы легли на живот, солнечные пчелы начали колоть кожу... шелковистая перчатка песка... некое подобие междуцарствия.
«Вы всегда были рядом»

**
...содеялась пресс-конференция по старому шаблону: почему не живешь на родине, как получилось, что антониониевский "Blow up" так отличается от твоего рассказа, считаешь ли ты, что писатель должен быть непременно ангажированным? Я давно уже догадываюсь, что последнее интервью мне устроят у дверей загробного мира и вопросы будут точно такими же, будь интервьюером хоть сам Святой Петр: не кажется ли вам, что там, внизу, вы писали для народа слишком недоступно?

...и, если кто скажет, будто я млею от ложной скромности, я отвечу тому: шакал воет, автобус идет, - нет уж, видно, мне так и суждено остаться собачонком, который признательно пожирает глазами тех, кто любит его, - это выше моего разумения, так что - точка и абзац.

...вот сейчас все снова возникнет - после солентинамейских картинок я заправлю барабан кубинскими слайдами, - но почему картинки сначала, почему искажение жизни рукомеслом, выдумка прежде, чем сама жизнь, - а почему бы и нет, ответила выдумка, продолжая вечный упрямый диалог, дружескую и язвительную перебранку, почему не посмотреть сперва картинки из Солентинаме - ведь это тоже жизнь, а значит, какая разница?

...а я увидел картинки и стал их разглядывать. Кто-то, сейчас не помню кто, объяснил, что это - работы местных крестьян: вот это нарисовано Висенте, это - Рамоной, некоторые картинки были подписаны, другие без подписей, но все на диво хороши - этакое первооткрытие мира, бесхитростный взгляд человека, воспевающего все, что его окружает: крошечные коровки на маковых лугах, белосахарная хижина, из которой, подобно, муравьям высыпают люди, лошадь с зелеными глазами на фоне сахарного тростника, крещение в церквушке, лишенной перспективы, так что она одновременно и взмывает, и рушится, озеро с похожими на башмаки лодками, на заднем плане огромная рыба, которая улыбается, раздвинув бирюзового цвета губы.

Я вспомнил, что моя камера заряжена диапозитивной пленкой, и, вышел на веранду с охапкой картинок под мышкой; подошедший Серхио помог разложить их и расправить их на солнце, и я стал подряд щелкать их, старательно кадрируя каждую картинку таким образом, чтобы она заняла все пространство в видоискателе. Если уж везет, так везет: мне как раз хватило пленки для всех картинок, ни одна не осталась обойденной, и, когда пришел Эрнесто с вестью о том, что драндулет подан, я сказал ему о съемке, и он стал смеяться: чертов похититель картин, воришка чужих образов. Смейся, Смейся, сказал я ему, я увожу их, все до одной, - дома, на экране, они будут побольше этих и куда живописнее, - что, заткнулся?

Среди прочих вещей раздувшиеся жабы чемоданов изрыгнули на кровать и на ковер журналы, газетные вырезки, платки, книги центральноамериканских поэтов и серые пластиковые футляры с фотопленкой, отснятой на протяжении этих бесконечных двух месяцев: школа имени Ленина в Гаване, улочки Тринидада, профили вулкана Ирасу и его каменистая лохань с булькающей зеленой водой, где Самуэль, я и Сарита походили на вареных уток, плавающих в облаке серного пара.
«Апокалипсис Солентинаме» Сан-Хосе - Гавана, апрель, 1976 г.

**
То, что пытаешься делать из любви, оборачивается хвастливым козырянием своей ученостью...

Она тут же забыла, какие у Адриано глаза, волосы, как он одет; помнила только рот, большой и чувственный, губы, которые чуточку дрожали, когда он замолкал и слушал собеседника. "Слушает ртом", - подумала Валентина...

Дора [...] только что открыла для себя Донателло и рассказывала о нем с излишним пылом; ее энтузиазм служил ей чем-то вроде дорожного одеяла, помогая скрыть некоторое раздражение.

Гнусавый голос гида возвестил о приближении группы американских туристов. Их разделили лица, пустые и алчные, якобы интересующиеся живописью, которую они забудут через час, между спагетти и вином "Кастелли Романи".

- Любить - это больше, чем помнить или собираться помнить.
— Не мне это надо говорить. Уж только не мне. Время внушает мне страх, время — это смерть, одна из ее ужасных масок.

...слова монотонно повторялись, как припев глупой песенки: время - это смерть, одна из масок смерти, время - это смерть. Она смотрела на небо, на ласточек, игравших в свои невинные игры, - они коротко вскрикивали, будто разбивали на куски синий фаянс сумерек.

Валентина смутно чувствовала, что она бежала скорее от самой себя, чем от Адриано. Даже та быстрота, с которой она пошла на близость с ним, доказывала ее неприятие чего-то серьезного, еще одного основательного романа. Основательное осталось на другом берегу моря, навсегда разодранное в куски, и сейчас настало время для приключения без привязанности, как все прочие до и во время путешествия, для принятия предложенных обстоятельств без всяких размышлений на темы морали и логики, для временного общества...

Так лучше, но так и намного хуже; бродить по переулкам, останавливаться на маленьких мостиках, которые, будто веки, прикрывают дремлющие каналы, и вот начинает казаться, что ты - в кошмарном сне. Просыпаешься, казалось бы, ни с того ни с сего, хотя Валентина чувствовала, что разбудить ее может только что-то, похожее на удар бича. Она согласилась на предложение гондольера отвезти ее до Святого Марка по внутренним каналам; сидя на старом диванчике с красными подушками, она почувствовала, что Венеция тихо поплыла мимо нее, и не отрываясь смотрела на проплывающий город, однако взгляд ее был прикован к себе самой.

- Мне хочется побывать там, куда не ходят туристы, - сказала Валентина, повторяя всегдашнее желание всех туристов.

Всякий раз, когда нужно чего-то избежать, можно обмануть себя. Life, lie. He персонаж ли О'Нила показал, что жизнь и ложь разделяет всего лишь одна безобидная буква?

О чем они будут говорить, когда последний кусок будет съеден? Ужасный момент любого застолья, в котором участвуют посторонние друг другу люди. Она погладила кота, дала ему попробовать кусочек сыру. Тогда Дино рассмеялся - кот ел только рыбу.

Адриано продолжал стоять, с головой уйдя в свое страдание, затягивая то, что обычно называют выяснением отношений, хотя на самом деле - это всегда только два монолога.
«Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию»

**
...ему настолько наскучила гостиничная кухня, жертвующая всем экзотическим и национальным в угоду пресному, что он даже попросил черного хлеба...
«Знакомство с красным ободком»

**
...в СЕРН почти никто по-настоящему друг друга не знает: необходимость сосуществовать столько-то часов в неделю плетет паутины дружбы или вражды, а сквозняк отпуска или увольнения рвет ее и уносит ко всем чертям.

Хавьер не умеет плакать - вместо того чтобы пролиться, его слезы сгущаются в кошмары, и он мучительно просыпается рядом с Эйлин и стряхивает их, глотнув коньяку или написав текст, в котором не обязательно заключен кошмар, хотя иной раз именно он, этот кошмар, выливается в бессильные слова, и на какое-то время Хавьер - хозяин, ему решать, что окажется высказанным, а что ускользнет потихоньку в обманное забвение нового дня.

...голос, немного низковатый, умеющий, наверно, лидировать, произносить важные вещи безыскусным мшистым шепотом.

...мы почти не говорили о себе, просто шли по тропинкам, и темы являлись на каждом повороте: изгороди, коровы, небо в серебристых облаках - почтовая открытка хорошего воскресенья.

...только Брамс и белое вино, которое Брамсу, наверное, понравилось бы: мы были уверены, что Брамс любил белое вино.

Он желал другого: видеть ее при свете лампы, ее грудь и живот, при свете ласкать ее спину, смотреть, как руки Мирей прикасаются к его телу, разбивать на тысячу подробностей наслаждение, которое предшествует наслаждению.

Мы столько знаем о том, что арифметика лжет, что один на один не всегда один, может быть, двое, а может, и ни одного, у нас столько времени, чтобы полистать альбом лазеек, закрытых окон, писем безгласных и безуханных.

...да, конечно, все будет хорошо, спокойно возвращайся в Лондон, в конце концов все будет хорошо. Так говорят с детьми перед тем, как повести их к врачу или иначе как-нибудь сделать больно.

Как-то вечером Мирей проливала слезы, слушая квинтет Брамса, но Хавьер не умеет плакать, его только мучат кошмары, которые он стряхивает с себя, сочиняя тексты, что прикидываются кошмарами: имена в них другие, а правда, наверное, та же самая, в них нет медали, поставленной ребром, разделяющим одну и другую сторону, нет заветных ступеней, по которым нужно подняться;
но, конечно, это всего лишь тексты.
«Две стороны медали»
(Той, которая прочтет это однажды - как всегда, слишком поздно)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...