Monday, October 31, 2011

метафоры — последняя надежда словесности. Генис, из очерков/ Genis, essays

Отложив систему, я всякого философа пытаюсь превратить из западного в восточного, вроде Лао-цзы. Когда всякая целостность сомнительна, больше доверия вызывают сентенции, метафоры, примеры, обрывки, фрагменты, руины и зерна. Если мысль тянуть слишком долго, она начинает рваться.

Шопенгауэр нашел противоядие от собственной философии в прекрасном, и за это Вагнер восемь раз подряд прочел его книгу, а Фет перевел ее на русский. Лекарство от отчаяния этот якобы беспросветный философ находил в акте глубокого созерцания, когда мы, забыв о себе, становимся «прозрачным зеркалом объекта: будь то пейзаж, дерево, скала, здание, и нам кажется, будто существует только предмет, и нет никого, кто бы его воспринимал». На нет и суда нет, резюмирует Шопенгауэр, предлагая свой рецепт спасения: «Тот, кто погружен в это созерцание, уже не индивид, ибо индивид уже потерялся в этом созерцании, а чистый, не подчиненный воле, не ведающий боли, находящийся вне времени субъект познания».

Шопенгауэр кажется Башмачкиным от философии. Маленький человек, за которого страшно и обидно уже потому, что он один из нас. И опять — Чехов, который тут был и все понял. Не зря его бунтующий дядя Ваня кричит, что мог бы стать Шопенгауэром. Это смешно и точно, ибо в каком-то смысле дядя Ваня и есть Шопенгауэр — философ, смертельно напуганный жизнью. За это я тоже люблю философов. Какую бы жизнь они ни вели — упорядоченную, как Кант, рискованную, как Сократ, чиновничью, как Гегель, или пьяную, как Веничка Ерофеев, — она неизбежно кажется эксцентрической, потому что все важное происходит в уме: сумо мысли. Такая биография завораживает как раз тем, что со стороны ничего не видно. Жить духом — чистая авантюра, и философ, особенно домосед вроде Канта, представляется мне флибустьером, только наоборот.
Флогистон

**
Иногда мне кажется, что метафоры — последняя надежда словесности: их нельзя экранизировать. А когда все же пытаются, то выходит, как в рассказе кумира нашей юности Валерия Попова. Один из его героев написал сценарий: «Солнечный зайчик, неизвестно как пробравшийся среди листьев, дрожал на стене дома». И вот что из этого получилось: На съемках роль зайчика поручили человеку с большим небритым лицом, в металлизированном галстуке. — Постарайтесь дрожать более ранимо, — сказал зайчику режиссер. Тяжело дыша, зайчик кивнул.
Как и словно

**
Гребенщиков, который был в каждом городе России дважды, говорил, что долгое железнодорожное путешествие, если пить в меру, открывает третий глаз. К Иркутску, уверял он, каждый, сам того не зная, превращается в буддиста: путь кажется важнее цели.

Оказавшись более человечной и менее вредной альтернативой крыльям, только железная дорога и связывает ХХI век с ХIХ.
Чу-чу

**
Всякая абстрактная идея ставит нас перед конкретным выбором, как это случилось сейчас в городе, пережившим 11 сентября. Все, чему я научился за треть века в Америке, толкает меня в либеральный лагерь, где уважают чужое мнение, терпят другую веру и надеются на взаимность. Тормозят меня только инстинкты. Умом я на стороне мечети, нутром — против. Меня останавливает ложная зеркальность происходящего в двух мирах. С одной стороны — горящие книги, с другой — взорванные башни, с одной стороны — карикатуры, с другой — кровь, с одной стороны — роман Рушди, с другой — отрубленные головы, с одной стороны — символы, с другой — трупы. Это не одно и то же. Фанатики одинаково омерзительны, но по-разному опасны. И об этом трудно забыть, когда решается вопрос о мечети. В конце концов, все террористические акты начинались в одной из них.
Мечеть у воронки

**
...про Бога и писать-то нечего. Ведь о Нем, том единственном, с большой буквы, в сущности, ничего не известно: Он — по ту сторону бытия. Поскольку Бог вечен, у него нет биографии. Поскольку Он всюду, у Него нет дома. Поскольку Он — один, у него нет семьи (о Сыне пока промолчим). Поскольку Бог заведомо больше наших о Нем представлений (не говоря уже об опыте), все, что мы знаем о божественном, — человеческое.

...у литературы, да и у человека, нет более увлекательного занятия, чем выбраться из себя и познакомиться с непознаваемым.

Кафка создал канон агностика, на котором я ращу свои сомнения с пятого класса. Я помню тот день, когда отец вернулся с добычей — пухлый черный том с рассказами и «Процессом». В 1965-м достать Кафку было труднее, чем путевку за границу. Хотя мы еще не знали, что это одно и то же, аура тайны и ореол запрета внушали трепет...

...интеллигент себе ведь никогда не нравится.

«Наверное, мы, — говорил он, — самоубийственные мысли, рождающиеся в голове Бога».
Говоря о Боге

**
Здешние богатые на себя не похожи: мужчины в спортивном и затрапезном, дамы костлявы, и только редкие породы собак выдают хозяев. В Хэмптонах знают толк в роскоши. На берегу — дома по сто миллионов, но никаких диснеевских замков. Это вам не Флорида. Серое дерево, белый бетон, аскетический модернизм от модных архитекторов. В одних постройках столько окон, что кажется, будто дом забыли построить. Другие, напротив, напоминают бункер.

Больше бурь богачи боятся чужого глаза — и сглаза. Поэтому особняки скрывает зеленая изгородь высотой с жирафа. По утрам ее стригут мексиканцы, но уже к десяти часам аллеи вымирают. В этом — главный соблазн: пустота дороже других развлечений.

Пляж — клуб для избранных. Считается, что лучше него нет во всей Америке — бесконечная жемчужная коса, уходящая в марево. В будни здесь почти никого, и мы с женой быстро оторвались от неброской цивилизации. Обомлев от избытка бесценного пространства, мы шли по кромке, выбирая, как в детстве, твердый песок, облизанный волнами.

...всё, что делает счастливым горожанина: помидоры со снежком на разломе, каменная цветная капуста, свекла, из которой получается рубиновый борщ, и подсолнухи, позировавшие Ван Гогу.
Среди богатых

**
Только под этой обложкой могли собраться барочно-избыточный Томас Вулф, приподнятый Фитцджеральд, циничный Ивлин Во, мягкий Сароян. Чтобы каждый остался собой, переводчику надо исчезнуть. Принеся в жертву индивидуальность, он выбирает перо по чужой руке. Но это не значит, что у хорошего переводчика нет своего стиля. Он, конечно, есть: вкус да мера.
Вкус и мера / Памяти Владимира Харитонова

**
В какой-то момент — у кого рано, у кого поздно, у кого никогда — приходит момент счастливый, как потеря невинности: мы учимся читать. Не складывать буквы, а наслаждаться результатом. Этого, конечно, может не произойти, но тогда это — трагедия: заменить книгу нечем. Она — будни счастья, а не его праздники, какими нас награждает любовь, музыка и горы.
Летнее чтиво

**
Высшая форма эскапизма (Голливуд отдыхает), футбол — каникулы души, и я люблю всех футболистов, кроме, разумеется, знаменитых защитой и притворством итальянцев. На них приятнее всего смотреть, пока исполняют гимн: и музыка приятная, и сами — красивые. (:-)) Остальные, густо покрытые татуировкой, напоминают бриттов и галлов времен Юлия Цезаря, причем столь же неудачливых.

— Футбол, — говорят одни, — как все популярные игры, принадлежит бедным, но в Америке для этого уже есть баскетбол. — Футбол, — говорят другие, — монотонный, как молитва, не может занять зрителя, ждущего от спорта результата, а не медитации. — Футбол, — говорят третьи, — действительно требует терпения: когда-нибудь он прорастет и в Америке. — Футбол, — отвечаю я первым, — принадлежит всем — от нищих на пустыре до миллионеров на поле. — Футбол, — говорю я вторым, — уж точно интереснее бейсбола, который мне кажется не спортом, а хворью. — Футбол, — говорю я, устав ждать, третьим, — победит Америку лишь тогда, когда она станет, как все, а этого мы, надеюсь, не дождемся.
Футбол как религия

источник

Sunday, October 30, 2011

Эпоха заменившего эрудицию Интернета. Александ Генис, из очерков/ Genis

Джойс называл такие моменты «эпифании» и ужасно раздражал друзей, когда прерывал пирушку очередным озарением, но я его понимаю и годами помню, где меня осенило и куда занесло.
Когда бог с маленькой буквы

*
Люди обычно фотографируются, когда им хорошо, поэтому на снимках веселые лица.
Пора кончать войну

*
Очевидцы еще хуже. Я сам был таким, когда на исходе 1991-го приехал в Москву, чтобы проводить СССР. На Красной площади не было ни одной души, даже милиционерской.

В своем дневнике Корней Чуковский обещает себе наконец заняться давно задуманным серьезном трудом: и время сэкономил, и денег накопил. Запись датирована октябрем 17-го.

...из всех исторических романов лучший, по-моему, «Сатирикон». Но не тот, который написал Петроний, а тот, что поставил Феллини. Как всякая подсмотренная жизнь, его фильм без конца и начала. Мы вброшены в прошлое безмозглыми соглядатаями. И все, что нам удалось из него вынести, — случайное, непонятное и отдающее истиной.
Дух на коне

*
В эпоху заменившего эрудицию Интернета...

Удавшееся путешествие — сенсорный сбой от столкновения умозрительного с очевидным.
Путевое

*
Профессиональные юмористы казались мне отчаявшимися людьми, обреченными вымаливать смех, как несчастливые влюбленные — поцелуи. Иногда мы, слушатели, тоже сдаемся — из жалости, по слабости характера, но чаще — за компанию. В массе люди глупее, чем поодиночке, поэтому многих рассмешить проще, чем одного — собеседника, собутыльника, даже жену.

Гончарова мучила зависть, он писал в кабинете, обитом пробкой, его раздражали шум и современники. Но есть у Гончарова очерк «Слуги старого времени», по которому русский язык преподавали викторианцам, соблазняя их вполне диккенсианским парадом эксцентриков. Один из них, камердинер Валентин, составлял словарь «сенонимов» из однозвучных слов. В нем, рассказывает Гончаров, «рядом стояли: «эмансипация и констипация», далее «конституция и проституция», потом «тлетворный и нерукотворный», «нумизмат и кастрат». Это живо напоминает прием, который мы когда-то называли «поливом»: семантика, взятая в заложники фонетикой, водоворот случайных ассоциаций, буйный поток приблизительной речи, свальный грех словаря. Сейчас я бы добавил — заумь рэпа. Его великим мастером был Веничка Ерофеев. Решив вслед за Вольтером возделывать свой сад, он вырастил в «Вальпургиевой ночи» диковинную словесную флору: «Презумпция жеманная, Гольфштрим чечено-ингушский, Пленум придурковатый, Генсек бульбоносый! Пурпуровидные его сорта зовутся по-всякому: «Любовь не умеет шутить», «Гром победы раздавайся», «Крейсер Варяг» и «Сиськи набок».

...молодой Беккет, которого друзья еще до войны прозвали Обломовым. Беккет редко говорил, и делал лишь то, без чего нельзя обойтись, отчего его книги становились все тоньше, а реплики все острее. «Нет ничего смешнее горя», — говорят в его пьесе «Эндшпиль». В ней пережившие апокалипсический кошмар герои устали даже отчаиваться. Им остается лишь уповать на небеса.
Хамм. Помолимся. (Молятся.)
Хамм. Ну?
Клов. Ничего.
Хамм. Вот подлец. Его же не существует!
Смешно — и страшно, настолько, что даже английская цензура потребовала вырезать слова про Бога — не те, что обидные, а те, где говорится, что Его нет. Понимая цену отчаяния, Беккет оставил еле заметную надежду. После атеистической реплики Хамма: «Его же не существует» — Клов отвечает поразительным образом: «Пока еще». Всякая теологическая концепция опирается на прошлое или вечное, но Беккет вводит богословие будущего времени — двумя словами. Дерзость их так велика, что она (сам видел) взрывает зал хохотом: смех выражает восторг от прыжка веры в сторону. Беккет возводит юмор в куб с помощью трех «не»: невольное, непредсказуемое, неизбежное.
Археология смеха

*
И впрямь, как перечислить мириады правил, делающих русскую кухню родной и вкусной. Почему селедку едят с черным хлебом, а икру — с белым? Из-за чего мясную солянку подают со сметаной, а рыбную — без? Зачем воблу колотят об стол? Отчего водку пьют залпом, грузди солят, боровики сушат, рукавом занюхивают, а сырок называется «Дружба»?

— Тайна водки, — говорит мой друг, тот самый, что торгует оружием, — в том, что сама лишенная вкуса, она все делает вкуснее. — Как Бог, — добавил мормон. — И любовь, — согласился я, и все, включая мормона, выпили, потому что не пил только великий Похлебкин. Он сам мне это написал, но я ему не поверил — алкоголь слишком часто упоминается на его страницах. Из следующего письма выяснилось, что это не в счет, потому что своевременно употребленное за обедом входит в трапезу, как соль, перец и салфетки. С педантизмом ученого-гастронома Вильям Васильевич объяснил, какую настойку (чистую водку он не признавал) подают к икре, как с супом пьют херес за хозяйку, кахетинское — с дичью, портвейн — с грушей дюшес и сыром стилтоном, сладкий ликер — с кофе, горький — после него. Насчитав 11 перемен, я навсегда успокоился и никогда себе ни в чем не отказываю.

Мера пьянству — аппетит: пейте, пока хочется есть.
Как выпить от души и закусить на славу

*
...русская кухня, как славянская душа, не дается иностранцам. Их можно понять. Сродни нашим речам и газетам, она полна эвфемизмов и умолчаний, которые переводятся исключительно подмигиванием. Ну как объяснить чужеземцу, что слова официанта «селедочка, понимаю» подразумевают прежде всего запотевший графин?

...универсальная приправа к славянскому обеду — балалайка.
Роман Каплан, хозяин «Самовара»

источник

Saturday, October 29, 2011

Уроки недеяния. Джон Дайдо Лури / Genis on John Daido Loori

На днях умер человек, повлиявший на меня больше всех встреченных в Америке. Возможно, потому что он был буддой

Джон Дайдо Лури (John Daido Loori, 1931 – 2009)

Все началось с того, что в сорок лет, заразившись модным кризисом зрелости, я отправился за лечением в дзен-буддийский монастырь, расположенный в Катскильских горах. Адрес был выбран случайно (если такое возможно), но результат себя оправдал. Что выяснилось после двух дней трудов и медитаций, когда каждого новичка принял в своей келье настоятель Джон Дайдо Лури.

Первый американец, возглавивший дзен-буддийский монастырь, бродил по двору в джинсах, грубых башмаках и бейсбольной кепке. Высокий, костлявый, загорелый, он казался своим среди местных рыбаков, охотников и ветеранов. Когда монах прикуривал, я увидел на его запястье чернильный якорь. В 16 лет, подделав год рождения, Лури сбежал из дома (скучный город Джерси-сити, по другую сторону от Нью-Йорка) в морские пехотинцы. После войны он стал физиком, занимался спектральным анализом, затем ушел из науки в искусство, фотографировал, выставлялся в музеях, опять ушел, на этот раз в буддизм, и, наконец, основал монастырь на склоне горы Тремпер. Но татуировка осталась. Она чуть не помешала Лури стать настоятелем: в Японии, где Лури экзаменовали дзенские авторитеты, наколки носят только бандиты из якудзы. С тех пор, приезжая на Восток, Дайдо (так его все называют в монастыре) заклеивал синий якорь пластырем.

В зале для медитации настоятель выглядел иначе. Босиком, в черной робе, с огромным, как у Шкловского, бритым черепом, он восседал в позе лотоса на укутанном шелком помосте. В одной руке — ритуальная чашка чая, в другой — особая мухобойка, древний символ монастырской власти. Наследник 25-вековой традиции, он отвечал на вопросы страждущих.

— Вряд ли, — заранее объяснили мне, — Дайдо поможет разбогатеть или жениться. Представьте себе, что у вас есть шанс спросить о главном самого Будду.

Придя в ужас от перспективы, я полдня бродил по заснеженным горам, пытаясь в одной фразе сформулировать свои претензии к жизни. Труднее всего оказалось составить вопрос, на который не знаешь ответа. Окончательно окоченев, я сдался обстоятельствам.

— Я пишу всю жизнь, — путано начал я, оставшись наедине с Дайдо, — но слова перестают много значить, как только они оказываются на бумаге.

Настоятель до обидного быстро согласился.

— Конечно, — мягко сказал он, — слова — иллюзия, но реальны стоящие за ними чувства.

Тут он неожиданно и страшно заорал что-то нечленораздельное. Я отшатнулся в ужасе.

— Вот видите, — опять спокойно продолжил он, — даже звуком можно оскорбить, но словом можно передать и любовь.

Озадаченный аудиенцией, я вновь побрел в уже темные горы. На морозе до меня наконец дошло сказанное: пиши о том, что любишь, надеясь разделить радость с другими.

С тех пор я не делал ничего другого и стал часто бывать в монастыре Дайдо.

В буддийском монастыре нет ничего пугающего, но странностей хватает. Подъем — в 3.30, зимой, правда, в 4.00. Монахи (и монахини) ежедневно бреют головы, ходят в робах, зовут себя японскими именами, жгут курения, составляют букеты и безмерно уважают своего настоятеля. Их жизнь трудно назвать затворнической, потому что все силы уходят на густой поток паломников. Взъерошенную толпу встречает маленький гипсовый будда под большим американским флагом. Ему все равно, где сидеть. Собственно, к этому и сводится его учение. Будда ведь не отвечает на мучающий нас вопрос: есть ли Бог, и если нет, то — почему? Он не говорит, что с нами будет на том свете или даже на этом. Будду вообще не интересуют частности, ему хватает общей картины, но и о ней ничего определенного сказать нельзя.

Вернее, можно. В монастыре — мириады книг, разъясняющих буддийские истины на всех языках с картинками. Но для новичка они вполне бесполезны, и библиотеку запирают от гостей, чтоб не вводить в соблазн интеллектуального запоя. Учиться в монастыре приходится самому — как ходить или плавать.

— «Если ты встретил Будду — убей его», — цитирует Дайдо прежних монахов, — ибо даже он тебе не поможет.

Буддизм ведь не теория, а практика, в которой от сверхъестественного — одно усердие. С ударом диковинного гонга вы входите в зал для медитаций, садитесь на удобную подушку, распрямляете плечи, кладете одну ладонь в другую и фокусируете взгляд полуприкрытых глаз на стенке. 45 минут спустя разминаете быстрой ходьбой ноги и усаживаетесь на второй урок.

Со стороны это все равно что смотреть, как краска сохнет. Тем не менее весь буддизм вмещается в эти тихие полтора часа. Остальное — каменные истуканы, шафранные наряды и трогательные предания — всего лишь древняя экзотическая оправа, к которой можно отнестись с уважением, иронией или безразличием. Все это совершенно не важно — как цвет операционного стола. Важно только то, что происходит в медитации, во время которой не происходит ничего. Мудрость сосредоточена не в том, что ты делаешь, а в том, чего не делаешь. Поэтому так трудны уроки недеяния, в чем может убедиться каждый, найдя пустой угол.

Неподвижность кажется неестественной и требует контроля. Запретив себе шевелиться, ты чувствуешь свое тело большим, неуклюжим и лишним. Сейчас в нем много бесполезного, практически — все. Поэтому тебе и не жалко от него избавиться. Догадываясь о своей судьбе, оно отчаянно сопротивляется. Сперва чешется нос, потом спина, наконец, хочется скосить глаза на молодую соседку. Но ты не сдаешься, показывая, кто кому хозяин, и все проходит.

Добившись своего, с удовлетворением, но и с испугом замечаешь, что забыл, как лежат твои руки, да и твои ли они еще. Потом тревога сменяется облегчением от того, что не надо следить за оставшимися без работы мускулами. Как медведь в берлоге, тело замирает в бездействии, оставив в дозоре грудную клетку. Но дыхание не требует усилий — они нужны лишь для того, чтобы его остановить.

Беспрестанная работа легких соединяет живое с миром. Когда телу не остается ничего другого, дыхание обретает смысл, открывая свою тайную цель. Связывая нас с Вселенной, оно иллюстрирует главный урок буддизма: ты и она едины.

Отдельное существование — фикция, которую растворяет бесспорная мерность дыхания. Забытое тело уже не может заявить о своих правах. Нам нечем ощущать границу между собой и другими — ведь теперь ее нельзя увидеть, услышать, ощупать, почуять, вкусить.

Ее бы не было вовсе, если б не сознание. В пустоте, бывшей когда-то тобою, гулко бьются мысли, от которых предстоит избавиться. В среднем каждые десять секунд в голову приходят две мысли, обычно — плохие.

Труд отречения приводит к пустоте, но в ней, как в зеркале или луже, отражается весь мир, если он, мир, конечно, существует.

Хорошо еще, что над этим — центральным для любой метафизики — вопросом уже некому ломать голову. Уклоняясь от философских проблем, буддизм устраняет не объект, а субъект, попутно защищая нас от страдания. Окружающее становится безопасным, теряя того, на кого оно может обрушиться.

– Всю жизнь, — говорил Дайдо в нашу последнюю встречу, — мы толкуем с собой, ведя бесконечные переговоры с прошлым и будущим. Но вчера прошло, а завтра не наступило. Занятые несуществующим, мы упускаем единственное настоящее, которым способны распоряжаться, — мгновение. Поэтому мы едим, не разбирая вкуса, глядим, не видя, слушаем, не вслушиваясь, любим, ничего не чувствуя.

— Медитация — это дзен, или дзен — это медитация?

— Одна была всегда, второй ее вернул в жизнь, когда мы разучились заключать сами с собой перемирия. Учеников я учу одному — заткнуться, посидеть тихо, ни о чем не думая. Все, кроме нас, это умеют, даже колибри или бабочки. Только люди не останавливаются и во сне.

— Кто научил вас буддизму?

— Фотоаппарат. Я никогда не искал, что снимать. Оно само находит меня. И тогда я сижу рядом до тех пор, пока модель — камень, человек или лягушка — не узнает меня. Свет постоянно меняется, и рано или поздно приходит единственный момент, раскрывающий себя. Он длится — при подходящей выдержке — всего одну шестидесятую часть секунды. Это и есть настоящее.

— А будущее? Разве бывает без него религия?

— Она называется буддизмом. Будда учил 47 лет и не сказал ни слова о потустороннем. Он говорил лишь о том, что происходит сегодня, ибо лишь здесь и сейчас можно стать буддой. Это ведь не имя, не титул, а состояние, вернуться к которому может каждый.

— Вы будда?

— Конечно. Будда передал путь, дхарму, своему последователю Кашьяпе, тот — Ананде и так далее, пока в 84-м поколении я не получил от своего наставника учение, чтобы передать его своим ученикам.

— Вы учите, как стать буддой?

— Только этому. Каждый год через монастырь проходит пять тысяч человек.

— Сколько же ваших учеников достигли цели?

— Два.

Я знаю обоих. Он был нью-йоркским математиком, она — японской балериной.

Александр Генис
16.10.2009
Встречи с буддой

Thursday, October 27, 2011

ГШ за кремацию/ В огонь, всё в огонь

...кремация, только кремация! Даже не отговаривайте. Душа, разлучившись с телом и воспарив в иные миры, не должна бросать свое былое обиталище на тлен и поругание. [//Кундера] Потому что мы в ответе за тех, кого любили.
Всесожжение, очистительный огонь, никаких костей-червей-черепушек.
из статьи

* * *
UPD июнь 2013

...Как умру - не зарывайте
В землю душную меня,
Тело мертвое отдайте
Власти чистого огня.

Thursday, October 20, 2011

снова Кундера: Grund и ratio, всеохватная Дьяволиада, роман как пиршество

- Какие мотивы, по-твоему, могут побудить юную девушку усесться ночью на шоссе и мечтать быть раздавленной машиной?
- Не знаю, - сказал я. - Но я могу держать пари, что мотивы были несоразмерно ничтожны. Точнее говоря, видимые со стороны, они нам бы казались ничтожными и совершенно неразумными.
- Почему? - спросил Авенариус. Я пожал плечами:
- Я не способен представить себе для подобного чудовищного самоубийства никакого особого основания, каким могла бы стать, к примеру, неизлечимая болезнь или смерть самого близкого человека. В таком случае никто не избрал бы столь страшного конца, при котором гибнут и другие люди! Только основание, лишенное смысла, может привести к ужасу столь бессмысленному. Во всех языках, восходящих к латыни, слово "основание" (ratio, raison, reason) означает прежде всего то, что продиктовано разумом. Так что основание всегда воспринимается как нечто рациональное. Основание, рациональность которого не явлена, представляется неспособным стать причиной какого-либо следствия. Но по-немецки основание - Grund, слово, которое не имеет ничего общего с латинским ratio и первоначально означает "почва", "грунт", а потом уж "основание". С точки зрения латинского ratio поведение сидящей на шоссе девушки кажется абсурдным, несоразмерным, лишенным смысла, но все же имеющим свое основание, то есть свою почву, свой Grund. В глубинах каждого из нас вписано такое основание, такой Grund, являющийся постоянной причиной наших поступков, или же почвой, из которой произрастает наша судьба. Я пытаюсь постичь Grund, скрытый на дне каждого из моих персонажей, и я все больше убеждаюсь, что он носит характер метафоры.

...почти все романы, когда-либо написанные, слишком подчинены правилам единства действия. Тем самым я хочу сказать, что их основа – единая цепь поступков и событий, причинно связанных. Эти романы подобны узкой улочке, по которой кнутом прогоняют персонажей. Драматическое напряжение - истинное проклятие романа, поскольку оно превращает все, даже самые прекрасные страницы, даже самые неожиданные сцены и наблюдения в простой этап на пути к заключительной развязке, в которой сосредоточен смысл всего предыдущего. Роман сгорает в огне собственного напряжения, как пучок соломы.

...Роман должен походить не на велогонки, а на пиршество со множеством блюд. [Музиль!] Я жду не дождусь шестой части. В роман войдет совершенно новый персонаж. А в конце части уйдет так же, как и пришел, не оставив по себе ни следа. Не став ни причиной, ни следствием чего-либо. И именно это мне нравится. Шестая часть будет романом в романе и самой грустной эротической историей, какую я когда-либо написал.

**
- Недавно я шел по рю де Рэн к бульвару и посчитал, сколько раз мне удается окинуть взглядом эту церковь и не быть при этом сбитым торопливым прохожим или раздавленным машиной. Насчитал я семь очень беглых взглядов, которые стоили мне синяка на левой руке: в меня въехал локтем нетерпеливый юноша. Восьмой взгляд был мне дарован, когда я встал прямо перед входом в храм и поднял голову кверху. Я видел лишь фасад, но снизу, в очень деформированном виде. От этих беглых, искажающих взглядов в моем сознании сложился какой-то приблизительный знак, имеющий с храмом не больше общего, чем Лора с моим рисунком, составленным из двух стрелок. Храм Сен-Жермен-де-Пре исчез, исчезли и все церкви во всех городах, подобно луне в час ее затмения. Машины, запрудившие шоссе, уменьшили тротуары, на которых толпятся пешеходы. Глядя друг на друга, они видят на заднем плане машины; глядя на противоположный дом, они видят на переднем плане машины; не существует ни одного угла зрения, при котором бы сзади, впереди или с краю не было бы видно автомобиля. Их вездесущий шум разъедает, как кислота, каждый миг созерцания. Машины явились причиной того, что былая красота городов стала невидимой. Я не принадлежу к числу идиотов-моралистов, возмущающихся тем, что на дорогах каждый год погибает десять тысяч человек. По крайней мере, так становится меньше водителей. Но я протестую против того, что машины затмевают соборы.
... Я посещал общество экологов. Это те, что главное зло Дьяволиады видят в том, что она уничтожает природу. Ну что ж, можно и так ее воспринимать. Я симпатизировал им. ...Но эти идиоты сочли меня провокатором! Освистали меня, грозились избить! Две недели спустя они выехали на огромных мотоциклах и на маленьких автомобилях на манифестацию протеста куда-то в лес, где должны были строить атомную электростанцию. Там они уничтожили тьму деревьев и навоняли бензином так, что смрад стоял еще четыре месяца. Тогда я понял, что они давно сами стали частью Дьяволиады, и это была моя последняя попытка изменить мир.

**
В ожидании Бернара он принялся наводить порядок на письменном столе и тут же поразился, как он может в такую минуту заниматься столь пустячным делом. Какое это имеет значение, убрано на столе или нет? Но он никак не мог остановиться: складывал книги на одну сторону стола, комкал конверты от старых писем и бросал их в корзину. Он осознавал, что именно так ведет себя человек, когда случается беда: как сомнамбула. Инерция каждодневности стремится удержать его в колее жизни.

**
Гороскоп - это часы. И верим мы или не верим предсказаниям астрологии, гороскоп - это метафора жизни, заключающая в себе великую мудрость.
... Такова жизнь: она не похожа на плутовской роман, в котором героя от главы к главе подстерегают все новые и новые события, не имеющие никакого общего знаменателя. Она похожа на сочинение, которое музыканты называют темой с вариациями.
... Казалось бы, астрология учит нас фатализму: от своей судьбы не уйти! На мой взгляд, астрология (заметьте, астрология как метафора жизни) говорит о чем-то куда более утонченном: от своей темы жизни не уйти! Из этого следует, например, что стремиться начать где-то посреди жизни "новую жизнь", не похожую на предыдущую, начать, так сказать, с нуля - сущая иллюзия. Ваша жизнь всегда будет выстроена из одного и того же материала, из тех же кирпичей, из тех же проблем, и то, что вам поначалу будет представляться "новой жизнью", очень скоро окажется лишь чистой вариацией той, предыдущей.

**
Стыд означает, что мы противимся тому, чего хотим, и нам стыдно, что хотим то, чему мы противимся.

**
Биография: цепь событий, которые мы считаем важными для нашей жизни. Однако что важно и что нет? Поскольку нам самим это не дано знать (и нам даже на ум не придет задавать себе этот до глупости простой вопрос), мы считаем важным то, что принимают за важное другие, допустим, работодатель, чью анкету мы заполняем: дата рождения, занятия родителей, образование, прежние работы и места жительства (партийность, добавили бы на моей бывшей родине), свадьбы, разводы, рождение детей, серьезные болезни, успехи, неудачи. Ужасно, но это так: мы научились видеть собственную жизнь глазами официальных или полицейских анкет.

**
...память не снимает фильм, память фотографирует.

**
Их интимные часы работали поразительно асинхронно: когда он испытывал нежность, она говорила грубости; когда его тянуло говорить непристойности, она упрямо молчала; когда ему хотелось молчать и спать, она внезапно становилась многословно-нежной.
[ср.]

**
- Нет ничего более бесполезного, чем что-то доказывать недоумкам.

**
Комичное, хотя все еще существует, стало невидимым. Шутить уже не имеет смысла. - Потом он добавил: - Этот мир всё принимает всерьез. Даже меня. А это уже предел!
- У меня скорее было ощущение, что никто ничего не принимает всерьез! Все жаждут только развлечений!
- Это одно и то же. Если стопроцентному ослу доведется сообщить по радио о начале атомной войны или о землетрясении в Париже, он и тогда будет стараться острить. Возможно, он уже сейчас для этого случая подыскивает подходящий каламбур. Но это не имеет ничего общего с чувством комичного. Поскольку в данном случае комичен тот, кто ищет каламбур, чтобы сообщить о землетрясении. Однако тот, кто ищет каламбур, чтобы сообщить о землетрясении, свои поиски принимает абсолютно всерьез, и ему даже отдаленно не приходит на ум, что он комичен. Юмор может существовать лишь там, где люди различают некую границу между важным и неважным. Но эта граница стала сейчас неразличима.

**
- Моя жена обожает Малера, - продолжал он. - Она рассказывала мне, как за две недели до премьеры своей Седьмой симфонии он заперся в шумном гостиничном номере и все ночи напролет перерабатывал инструментовку.
- Да, - подтвердил я, - это было в Праге в тысяча девятьсот шестом году. Гостиница называлась "У голубой звезды".
- Представляю его в этом гостиничном номере, обложенного нотной бумагой, - продолжал Поль, не давая прервать себя. - Он был убежден, что все его сочинение будет загублено, если во второй части вместо гобоя мелодию будет вести кларнет.
- Это совершенно точно, - сказал я, думая о своем романе.
Поль продолжал:
- Я хотел бы, чтобы однажды эта симфония была исполнена перед самыми посвященными слушателями сначала с поправками последних двух недель, а затем без оных. Бьюсь об заклад, что никто не сумел бы отличить одну версию от другой. Поймите, спору нет, замечательно, что мотив, исполненный во второй части скрипкой, в последней части подхватывает флейта. Все проработано, продумано, прочувствовано, ничто не предоставлено случайности, но это непостижимое совершенство превыше вместимости нашей памяти, нашей способности сосредоточения, так что слушатель, даже фанатически внимательный, поймет из этой симфонии не более одной сотой, причем определенно той сотой, которая Малеру представлялась наименее важной.
Его мысль, столь очевидно справедливая, веселила его, в то время как я становился все более грустным: если мой читатель пропустит хоть одну фразу моего романа, он не поймет его, а меж тем где на свете найти читателя, который не пропускал бы ни строчки? Разве я сам не грешу тем, что пропускаю строчки и страницы больше, чем кто-либо другой.

"Бессмертие"

Wednesday, October 19, 2011

Кундера, из "Бессмертия" /Kundera, Immortality

Какой-то частью своего существа мы все живем вне времени. Возможно, лишь в исключительные моменты мы осознаем свой возраст, а большую часть времени мы - вне возраста.

**

Über allen Gipfeln
Ist Ruh,
In allen Wipfeln
Spürest du
Kaum einen Hauch;
Die Vögelein schweigen im Walde.
Warte nur! Balde
Ruhest du auch.
— Johann Wolfgang Goethe —

Над всеми холмами
Покой,
В верхушках дерев
Ты не услышишь
Даже дыхания;
Птицы молчат в лесу.
Подожди лишь, скоро
И ты отдохнешь.
Мысль стихотворения проста: в лесу все спит, и ты также уснешь.
Смысл поэзии не поражает нас неожиданным откровением, но способен сделать одно мгновение незабываемым и исполненным невыразимой печали.
...только позже она уяснила себе, что стихотворение говорит о смерти: отец хотел сказать ей, что умирает и что знает об этом. Прежде она никогда бы не подумала, что эти невинные стишки, столь милые школьникам, могут иметь такой смысл. Отец лежал, лоб его от жара покрывался испариной, и она, схватив его за руку, превозмогая рыдания, зашептала вместе с ним: warte nur, balde rahest du auch. Скоро и ты отдохнешь. И она уже узнавала голос близившейся отцовой смерти: то была тишина умолкших птиц в верхушках дерев.

**
...Это-то и было труднее всего выразить и объяснить: что ей необходимо знать, как им живется, но при этом она совсем не жаждет видеть их и быть с ними.
Все это, конечно, были одни мечты. Могла ли разумная женщина отвергнуть удачное супружество? И все же в ее супружеский мир врывался издалека заманчивый голос: то был голос уединения.

**
Кстати, никто не подает нищим столько милостыни, сколько она. Она не может пройти мимо, не замечая их, и они, словно чувствуя это, обращаются к ней, мгновенно и издали среди сотен прохожих распознавая в ней ту, что видит и слышит их. Да, все именно так, однако к этому я должен добавить вот что: и ее щедрость по отношению к нищим носила характер отрицания: она одаривала их не потому, что нищие также принадлежат к человечеству, а потому, что не принадлежат к нему, что они исторгнуты из него и, вероятно, столь же отстранены от человечества, как и она. [ср. МЦ: "И даю, конечно. Из высокомерия, из брезгливости, так, как Христос не велел давать: прямой дорогой в ад — даю!"]
Отстраненность от человечества - вот ее позиция. И единственное, что могло бы вырвать ее из этого отстранения: конкретная любовь к конкретному человеку. Если бы она кого-нибудь действительно любила, судьба остальных людей не была бы ей безразлична, ибо ее любимый зависел бы от этой судьбы, был бы ее частью, и тогда у нее не возникло бы чувства, что то, чем люди терзаются, их войны и их праздники, вовсе не ее дело.

**
...как известно, вещи присутствуют в своем существе еще до того, как бывают материализованы или названы.

**
Принять позу ребенка - нет ничего более выгодного ["Китч детства мне докучает"]: ребенок может позволить себе что захочет, ибо он невинен и неопытен; ему необязательно придерживаться правил приличия, он ведь еще не вступил в мир, где властвует форма; он имеет право проявлять свои чувства без учета того, удобно это или нет. Люди, отказавшиеся видеть в Беттине ребенка, говорили о ней, что она сумасбродна (однажды, охваченная чувством восторга, она принялась танцевать, упала и расшибла лоб об угол стола), невоспитанна (в обществе вместо стула она садилась на пол), а главное, чудовищно неестественна. И напротив: те, что были готовы воспринимать ее как вечного ребенка, восхищались ее спонтанной непосредственностью.

**
...человеку (любому человеку, не только Гете) неприятно слушать рассказы о своей жизни в чужой, а не в своей собственной интерпретации.

**
Слово "борьба" в течение короткой речи повторялось раз пять, что мгновенно напомнило мне прежнюю родину, Прагу, знамена, плакаты, борьбу за счастье, борьбу за справедливость, борьбу за будущее, борьбу за мир; борьбу за мир до полного уничтожения всех всеми, добавлял мудрый чешский народ.

**
...Людей много, мыслей мало, и как же нам отличиться друг от друга?...

**
Ко всему, что с нами происходит, слава добавляет стократное эхо.
...успех и слава - вещи разные. Слава означает, что вас знает множество неведомых вам людей, которые чего-то требуют от вас, хотят знать о вас все подробности и относятся к вам так, будто вы их собственность.

**
...на беду, он был не мужчина, а человек твердых принципов: он уже давно исключил из своего лексикона слово "запрещать" и гордился этим.

**
Забудьте на минуту, что вы американец, и пораскиньте мозгами...

**
... Рембо, предписавший всем быть абсолютно современными, был поэтом природы, бродягой, в его стихах были слова, которые нынешний человек забыл или уже не способен им радоваться: кресс-салат, липы, дубы, сверчки, орех, вязы, вереск, воронье, теплый помет старых голубятен и дороги, в особенности дороги:
Голубыми вечерами пойду я по тропе, исколотый хлебами, бродить среди густой травы... Не буду говорить, не буду думать ни о чем...
И, как цыган, я побреду куда глаза глядят путем природы и счастлив буду с ней, как с женщиной...

**
- Луг - не что иное, как нива страданий. Каждую минуту в этой прекрасной зелени умирает какое-нибудь существо, муравьи медленно пожирают живых червяков, птицы с высоты подстерегают ласку или мышь. Видишь эту черную кошку, как она недвижно притаилась в траве? Она только и ждет, когда настанет возможность убить. Мне противно это слепое преклонение перед природой. Ты думаешь, что лань испытывает в пасти тигра меньший ужас, чем испытала бы ты? Люди выдумали, что звери не способны так же страдать, как человек, а иначе им трудно было бы смириться с сознанием, что они окружены природой, которая ни что иное, как убийство, сплошное убийство.

**
В лесу, который любит Аньес, дороги разветвляются на проселки и на совсем маленькие тропки; по тропам ходят лесники. На дорогах - скамейки, с которых можно обозревать окрестности, где пасутся стада овец и коров. Это Европа, это сердце Европы, это Альпы.
Прежде чем исчезнуть из ландшафта, дороги исчезли из души человека: он перестал мечтать о ходьбе, о пеших прогулках и получать от этого радость. Он уже и жизнь свою видел не как дорогу, а как шоссе: как линию, которая ведет от точки к точке, от чина капитана к чину генерала, от роли супруги к роли вдовы. Время жизни стало для него сущей преградой, которую нужно преодолеть все большими и большими скоростями.

**
...сказать, что мы любим А больше В, означает не сравнение двух степеней любви, а то, что В мы не любим. Ибо когда мы кого-то любим, мы не сравниваем его. Любимый несравним.

Кундера, "Бессмертие"

Sunday, October 16, 2011

Серён Кьеркегор. "Повторение"

...повторение есть исчерпывающее выражение для того, что у древних греков называлось воспоминанием. Греки учили, что всякое познавание есть припоминание, новая же философия будет учить, что вся жизнь — повторение.

Повторение и вспоминание — одно и то же движение, только в противоположных направлениях: вспоминание обращает человека вспять, вынуждает его повторять то, что было, в обратном порядке, — подлинное же повторение заставляет человека, вспоминая, предвосхищать то, что будет. Поэтому повторение, если оно возможно, делает человека счастливым, тогда как воспоминание несчастным, если, конечно, человек даст себе время пожить...

Вообще все глубокие человеческие чувства сразу обезоруживают в другом человеке бесстрастного наблюдателя. Лишь встречая душевную пустоту или кокетливую маскировку душевных движений, хочется преимущественно наблюдать. Застав, например, человека погруженным в горячую молитву, скорее всего, будешь сам невольно охвачен молитвенным настроением, и во всяком случае надо быть чудовищем, чтобы вздумать наблюдать за молящимся.

Воспоминание имеет большое преимущество — начинаясь с потери, оно уверено в себе, потому что ему больше терять нечего.

Чхартишвили - про камикадзе / Kamikaze - "Divine wind"

Странные японские начальники

Одна из самых привлекательных черт японского общества – привычка отвечать за свои поступки и проступки. Этой традиции испокон веку следует всякий мало-мальски видный японский начальник. Причем ответственным он себя чувствует не перед начальством более высокого ранга, а перед собственной совестью. Точнее, перед собственным чувством стыда, поскольку «совесть» - категория христианской культуры. Японскому начальнику делается до того себя стыдно, что он уходит в отставку, а бывает, что уходит совсем.
В японской истории начальников-душегубов не меньше, чем в истории любого другого государства, но есть одно существенное отличие. Посылая подчиненных на смерть, японский душегуб не щадил и себя, а если чувствовал, что виноват, то нередко сам выносил себе смертный приговор. Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Геринг покончили с собой от безысходности – чтоб не висеть в петле. Тысячи японских генералов и офицеров в августе 1945-го застрелились или сделали харакири не из страха перед судом, а, так сказать, из стыда перед зеркалом.

Эпопея камикадзе, если рассматривать ее как военно-политическую акцию, выглядит довольно отвратительно: пожилые дядьки, адмиралы с генералами, руководствуясь стратегическими и военно-пропагандистскими соображениями, отправили на верную смерть множество храбрых мальчишек, предварительно запудрив им мозги.

Считается, что создателями «проекта» по конвейерному производству героев-самоубийц были несколько начальников из руководства императорской военно-морской авиации. К осени 1944 им стало окончательно ясно, что по военно-промышленным показателям Япония все больше отстает от США, а значит, если и дальше воевать обычными средствами, впереди неминуемый крах. Единственное преимущество японцев перед жирной Америкой – несгибаемый самурайский дух. Тысячи японских мальчиков обрушатся «божественным ветром» на вражеские авианосцы, враг устрашится такой самоотверженности, откажется от планов вторжения в Японию, страну полоумных фанатиков, и предложит почетные условия мира.
В общем, совершенно сатанинский замысел – двух мнений быть не может. Но есть тут некая этноспецифика, которая вынуждает взглянуть на злодеев, решивших погубить цвет японской молодежи, несколько иначе.

Один из авторов скверной затеи, адмирал Масафуми Арима (Masafumi Arima) для начала продемонстрировал всем, что такое «божественный ветер»: лично возглавил самый первый вылет камикадзе. Попрощался, снял ордена и знаки различия, сел в двухмоторный самолет и погиб во время самоубийственной атаки на авианосец «Франклин».

Потом его примеру последовали четыре тысячи человек. Они утопили 34 вражеских корабля, 368 вывели из строя, но войну страна всё равно проиграла. Император выступил с обращением к нации, поблагодарил за героизм и жертвенность, призвал строить новую Японию.

Адмирал Матомэ Угаки завершил эпопею, став самым последним из летчиков-самоубийц, прямо в день капитуляции. Вот он перед взлетом, уже без знаков различия:

Нападений на американский флот в этот день зарегистрировано не было. Непохоже, что Угаки хотел напоследок утащить на тот свет еще некоторое количество проклятых янки. Просто адмирал не пожелал оставаться в живых - японская ответственность.

А на следующий день главный из акунинов, Такидзиро Ониси (Takijirō Ōnishi), служивший в штабе, вдали от боевых действий, сделал харакири, оставив прощальное письмо с извинениями.

Вот какая у японских начальников экзотическая традиция, сохранившаяся и поныне, пускай без харакири. Для проштрафившегося министра или главы обанкротившейся компании стандартом поведения считается взять вину на себя, а не валить ее на подчиненных.

**
статья

Эпопея японских летчиков-самоубийц вызывает у меня чувства сильные и противоречивые. Поэтому еще один пост про это. Для ясности.
В комментах процитировано последнее письмо адмирала Угаки, а я, в продолжение темы о чувстве ответственности, переведу с японского не менее красивый документ - предсмертное послание вице-адмирала Ониси:

«Я обращаюсь к духам камикадзе. От всего сердца благодарю вас за храбрость в бою. Вы верили в победу и погибли прекрасной смертью, как осыпавшиеся лепестки сакуры, но вашим надеждам не было суждено свершиться. Своей смертью я хочу искупить вину перед душами моих солдат и их скорбящими семьями.
Еще хочу обратиться ко всем японцам. Прошу вас: не ведите себя безрассудно, не сводите счеты с жизнью – это будет только на руку врагам. Верьте в священную волю императора, терпеливо сносите боль. Но в испытаниях не забывайте о японской гордости. Вы – сокровище нашей страны. Даже в мирные времена сохраняйте дух камикадзе, не жалейте усилий ради блага японской нации и народов всей планеты».

Вины перед погибшими летчиками у адмирала накопилось столько, что он выбрал для себя мучительную смерть: харакири без секунданта. Его агония продолжалась пятнадцать часов.
Такое чувство ответственности и такая безжалостность к себе не могут не восхищать. Но прощения старому вояке и его соратникам все равно нет и быть не может. Быть безжалостным к себе - право каждого. А вот быть безжалостным к тем, за кого отвечаешь, это уже совсем иное. Большинство летчиков, которых бравые адмиралы отправили умирать, были юнцами, полудетьми. Одурманить им голову крысоловскими трелями, исполненными на волшебной дудке патриотизма, было нетрудно.
Посмотрите на эти лица:
[26 May 1945. Corporal Yukio Araki, holding a puppy, with four other pilots of the 72nd Shinbu Squadron at Bansei, Kagoshima.
Araki died the following day, at age 17, in a suicide attack on ships near Okinawa.]

Паренька со щенком в руках звали Юкио Араки, ему было семнадцать лет. На следующий день после того, как был сделан снимок, он и его веселые товарищи погибли в самоубийственной атаке на американские корабли.

А на этой блеклой фотографии лейтенант Уэмура, из бывших студентов.

В прощальном письме он, в отличие от адмирала, обращается не к японской нации, а к годовалой девочке со снимка: «У меня с собой в кабине талисман - твоя куколка, а значит, ты со мной. Но на самом деле ты так далеко, и это разрывает мне сердце».
В общем, скажем прямо: героическим японским начальникам было из-за чего мучиться и казниться.
Так они провожали летчиков на смерть:

Выпьет с мальчиками господин начальник церемониальную чарку (справа на фото адмирал Фурудомэ, благополучно доживший до глубокой старости – не все поголовно японские начальники самоубийственно стыдливы) и останется на земле.
А мальчики улетят и не вернутся.

Saturday, October 08, 2011

Встреча с Кюхельбекером (1827)/ Pushkin and Wilhelm Küchelbecker

Встреча произошла на пути Пушкина из Михайловского в Петербург. Кюхельбекера везли из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую (в Двинске). По приговору, он был осужден на 20-летнюю каторгу, которую заменили крепостью. С 1835 г. жил на поселении в Восточной Сибири, где и умер в 1846 г. После этой встречи друзья больше не виделись. Пушкин посылал Кюхельбекеру книги, был с ним в переписке и пытался печатать его произведения.

15 октября 1827. Вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я обедал. При расплате недостало мне 5 рублей, я поставил их на карту и, карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал, очень недоволен сам собою. На следующей станции нашел я Шиллерова «Духовидца», но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. «Вероятно, поляки?» [члены национального патриотического товарищества, имевшие связь с декабристами] — сказал я хозяйке. «Да, — отвечала она, — их нынче отвозят назад». Я вышел взглянуть на них.

Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид — я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга — и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством — я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, — но куда же?

Луга

---
Описание встречи сохранилось в рапорте фельдъегеря, везшего Кюхельбекера:

«Господину дежурному генералу Главного Штаба, е. и. в. генерал-адъютанту и кавалеру Потапову.

Фельдъегеря Подгорного
Рапорт

Отправлен я был сего месяца 12 числа в г. Динабург с государственными преступниками, и на пути, приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С.-Петербург некто г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать. Я, видя сие, наипоспешнейше отправил как первого, так и тех двух за полверсты от станции, дабы не дать им разговаривать, а сам остался для написания подорожной и заплаты прогонов. Но г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег; я в сем ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.-Петербург в ту же минуту доложу его императорскому величеству как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег; сверх того, не преминул также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между прочими угрозами объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я еще более препятствовал иметь ему сношение с арестантом; а преступник Кюхельбекер мне сказал: это тот Пушкин, который сочиняет. 28 октября 1827 г.»
(«Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений», Берлин, 1861, стр. 193—194).

источник: А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7.

Friday, October 07, 2011

Пушкин, письма 1827: я богат через мою торговлю стишистую... / A. S. Pushkin, letters

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
3 января 1827 г. Из Москвы в Петербург.
С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего превосходительства, уведомляющее меня о всемилостивейшем отзыве его величества касательно моей драматической поэмы [«Борис Годунов». Николай I советовал переделать трагедию в роман «наподобие Вальтер Скотта». Это мнение было основано на замечаниях Булгарина, о чем Пушкин не знал]. Согласен, что она более сбивается на исторический роман, нежели на трагедию, как государь император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное.

П. П. КАВЕРИНУ.
18 февраля 1827 г. Из Москвы в Боровск.
Вот тебе янтарь, душа моя Каверин, — каково поживаешь ты в свином городке; здесь тоска по-прежнему — Зубков на днях едет к своим хамам [Зубков собирался в свое имение] — наша съезжая [квартира Соболевского, у которого жил Пушкин (в Москве, на Собачьей площадке)] в исправности — частный пристав Соболевский бранится и дерется по-прежнему, шпионы, драгуны, - - - - - и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера.
Прощай до свиданья.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
2 марта 1827 г. Из Москвы в Петербург.
Милый мой, на днях, рассердясь на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровое письмо. Извини: у нас была весна, оттепель — и я ни слова от тебя не получал около двух месяцев — поневоле взбесишься. Теперь у нас опять мороз, весну дуру мы опять спровадили, от тебя письмо получено — всё, слава богу, благополучно. Жду «Цыганов» и тотчас тисну [поэма «Цыганы» была представлена на просмотр Бенкендорфу].

Лев [Лев Сергеевич Пушкин] был здесь — малый проворный, да жаль, что пьет. Он задолжал у вашего Andrieux [петербургский ресторатор] 400 рублей и ублудил жену гарнизонного майора. Он воображает, что имение его расстроено и что истощил всю чашу жизни. Едет в Грузию, чтоб обновить увядшую душу. Уморительно.

Плетнев, наш мизантроп, пишет мне трогательное письмо; жалуется на меня, на тебя, на твой гран-пасианс и говорит: мне страшно думать: это люди! Плетнев, душа моя! что тут страшного? люди — сиречь дрянь, - - - - -. Плюнь на них да и квит.

см.
П. А. Плетнев — Пушкину. 2 января 1827 г. Петербург.
Очень жалею, что ты не побывал у нас и не порадовал собою друзей своих. Москва счастливее. Она перетянула тебя. Боюсь, чтобы теперь с петербургской литературой не случилось казуса, какой воспоследовал с московской по отъезде Карамзина и Жуковского к нам. А, кажется, этого не миновать, хотя Фаддей и уверяет благоразумных читателей, что не опасно, когда преимущественно участвует в издании журнала первокласный поэт. Мне т<а>к более всего обидно, что ты не намекнул даже мне, какие у тебя литературные планы. Правду сказать, что я в любви самый несчастный человек. Кого ни выберу для страсти, всякой меня бросит. Баратынский, которого я право больше любил всегда, нежели теперь кто-нибудь любит его, уехавши в Москву, не хотел мне ни строчкой плюнуть. Сам Дельвиг скоро променяет меня на гранпасьянс. Но бог с вами, братцы! Вижу, что любви и дружбы нет без равенства или, по крайней мере, без денег.

В. Д. СОЛОМИРСКОМУ.
15 апреля 1827 г. В Москве.
Немедленно, если вы этого желаете, приезжайте вместе с секундантом.
[Соломирский ревновал Пушкина к одной из княжен Урусовых. Настоящее письмо — вызов на дуэль вследствие происшедшей ссоры. Дуэль не состоялась.]

М. П. ПОГОДИНУ.
Апрель (до 23) 1827 г. В Москве.
Ради господа бога, оставьте «Черкешенку» в покое; вы больно огорчите меня, если ее напечатаете. У вас «К Языкову» [«Языков, кто тебе внушил...»] тисните, но зато я решительно в двух следующих № не помещусь.
А. П.
[стихотворение Пушкина «Ответ Ф. Т.» («Нет, не черкешенка она...»), посвященное С. Ф. Пушкиной. Первое серьезное московское увлечение Пушкина — его дальняя родственница и однофамилица Софья Федоровна Пушкина (1806—1862), с которой он познакомился осенью 1826 года в доме у своего приятеля Василия Зубкова. Она считалась одной из первых московских красавиц.
Современница так описывала ее внешность: «Стройна и высока ростом, с прекрасным греческим профилем и черными, как смоль, глазами». Поэт Ф. А. Туманский посвятил Софье Пушкиной мадригал:

Она черкешенка собою,—
Горит агат в ее очах,
И кудри черные волною,
На белых лоснятся плечах...

Ответом на эти строчки стало стихотворение Пушкина «Ответ Ф. Т***».

ОТВЕТ Ф. Т***
Нет, не черкешенка она,—
Но в долы Грузии от века
Такая дева не сошла
С высот угрюмого Казбека.

Нет, не агат в глазах у ней,—
Но все сокровища Востока
Не стоят сладостных лучей
Ее полуденного ока.
1826
см. также письма Зубкову 1826 г.]

Л. С. ПУШКИНУ.
18 мая 1827 г. Из Москвы в Тифлис.
Что ты мне не пишешь, и что не пишет ко мне твой командир? Завтра еду в Петербург увидаться с дражайшими родителями, comme on dit {как говорится. (франц.)}, и устроить свои денежные дела. Из Петербурга поеду или в чужие края, т. е. в Европу, или восвояси, т. е. во Псков, но вероятнее в Грузию, не для твоих прекрасных глаз, а для Раевского [Н. Н.-младший, под начальством которого служил Лев Сергеевич Пушкин].

П. А. ОСИПОВОЙ.
Около (но позднее) 10 июня 1827 г. Из Петербурга в Тригорское.
Так как вы изволите еще мною интересоваться, что же мне вам сказать, сударыня, о пребывании моем в Москве и о моем приезде в Петербург — пошлость и глупость обеих наших столиц равны, хотя и различны, и так как я притязаю на беспристрастие, то скажу, что, если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское,— почти как Арлекин, который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным? — ответил: я предпочитаю молочный суп.— Я уже накануне отъезда и непременно рассчитываю провести несколько дней в Михайловском; покамест же от всего сердца приветствую вас и всех ваших. (франц.)

Е. М. ХИТРОВО.
18 июня 1827 г. (?) В Петербурге.
Не знаю, сударыня, как выразить вам всю свою благодарность за участие, которое вам угодно было проявить к моему здоровью; мне почти совестно чувствовать себя так хорошо. Одно крайне досадное обстоятельство лишает меня сегодня счастья быть у вас. Прошу принять мои сожаления и извинения, равно как и выражение моего глубокого уважения.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
15 июля 1827 г. Из Петербурга в Москву.
Вечор узнал я о твоем горе [смерть матери] и получил твои два письма. Что тебе скажу? про старые дрожжи не говорят трожды; не радуйся нашед, не плачь потеряв — посылаю тебе мою наличность, остальные 2500 получишь вслед. «Цыганы» мои не продаются вовсе [вышли в свет вторым изданием в мае 1827 г.]; деньги же эти — трудовые, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга [С. Д.] Полторацкого. Приезжай в Петербург, если можешь. Мне бы хотелось с тобою свидеться да переговорить о будущем. Перенеси мужественно перемену судьбы твоей, т. е. по одежке тяни ножки — всё перемелется, будет мука. Ты видишь, что, кроме пословиц, ничего путного тебе сказать не сумею. Прощай, мой друг.

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
20 июля 1827 г. В Петербурге.
В 1824 году г. статский советник Ольдекоп без моего согласия и ведома перепечатал стихотворение мое «Кавказский пленник» и тем лишил меня невозвратно выгод второго издания, за которое уже предлагали мне в то время книгопродавцы 3 000 рублей. Вследствие сего родитель мой, статский советник Сергей Львович Пушкин, обратился с просьбою к начальству, но не получил никакого удовлетворения, а ответствовали ему, что г. Ольдекоп перепечатал-де «Кавказского пленника» для справок оригинала с немецким переводом, что к тому же не существует в России закона противу перепечатывания книг, и что имеет он, статский советник Пушкин, преследовать Ольдекопа токмо разве яко мошенника, на что не смел я согласиться из уважения к его званию и опасения заплаты за бесчестие.

Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, и ныне лично ободренный Вашим превосходительством, осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность.

А. А. ДЕЛЬВИГУ.
31 июля 1827 г. Из Михайловского в Ревель.
Я в деревне и надеюсь много писать, в конце осени буду у вас; вдохновенья еще нет, покамест принялся я за прозу [за «Арапа Петра Великого»].

Что твоя жена? помогло ли ей море? Няня [Арина Родионовна] ее целует, а я ей кланяюсь. — Пиши же.

М. П. ПОГОДИНУ.
Вторая половина (не позднее 30) августа 1827 г. Из Михайловского в Москву.
...
Я убежал в деревню, почуя рифмы.

М. П. ПОГОДИНУ.
31 августа 1827 г. Из Михайловского в Москву.
Победа, победа! «Фауста» [«Сцена из Фауста»] царь пропустил, кроме двух стихов: Да модная болезнь, она Недавно вам подарена. Скажите это от меня господину [И. М. Снегирев, цензор], который вопрошал нас, как мы смели представить пред очи его высокородия такие стихи! Покажите ему это письмо и попросите его высокородие от моего имени впредь быть учтивее и снисходительнее. Плетнев доставит Вам сцену, с копией отношения Бенкендорфа. Если московская цензура все-таки будет упрямиться, то напишите мне, а я опять буду беспокоить государя императора всеподданнейшей просьбою и жалобами на неуважение высочайшей его воли.

P. S. Еще слово: издание «Урании» [альманах «Урания» не был издан], ей-богу, может, хотя и несправедливо, повредить вам в общем мнении порядочных людей. Прочтите, что Вяземский сказал об альманахе издателя «Благонамеренного»; он совершенно прав [«Календарь Муз» А. Е. Измайлова; Вяземский в статье об альманахах («Московский телеграф», 1827, ч. XIII, № 1) отозвался о нем презрительно]. Публика наша глупа, но не должно ее морочить. Издатель журнала должен все силы употребить, дабы сделать свой журнал как можно совершенным, а не бросаться за барышом. Лучше уж прекратить издание; но сие было бы стыдно. Говорю вам просто и прямо, потому что вас искренно уважаю. Прощайте.
«Стансы к царю» [«В надежде славы и добра...»] им позволены, «Песни о Стеньке» [Разине] не пропущены.

А. П. КЕРН.
1 сентября 1827 г. Из Тригорского в Петербург.
Анна Петровна, я Вам жалуюсь на Анну Николавну — она меня не целовала в глаза, как Вы изволили приказывать. Adieu, belle dame.
Весь ваш
Яблочный Пирог.
[Приписка на письме Алексея Н. Вульфа и А. Н. Вульф. Шутливая подпись Пушкина вызвана замечанием Алексея Н. Вульфа об орехах — «кои для меня столь же вкусны, как для тебя пироги яблочные».]

А. Х. БЕНКЕНДОРФУ.
10 сентября 1827 г. Из Опочки в Петербург.
Что касается до моего дела с г. Ольдекопом, то я не осмелюсь вновь по оному беспокоить Ваше превосходительство. Вы изволили весьма справедливо заметить, что и там, где находятся положительные законы насчет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками. Но сие относится только к сочинениям древних или умерших писателей, если же допустить у нас, что перевод дает право на перепечатание подлинника, то невозможно будет оградить литературную собственность от покушений хищника.

Повергая сие мое мнение на благоусмотрение Вашего превосходительства, полагаю, что в составлении постоянных правил для обеспечения литературной собственности вопрос о праве перепечатывать книгу при переводе, замечаниях или предисловии весьма важен.

С. А. СОБОЛЕВСКОМУ.
Ноябрь (после 10) 1827 г. Из Петербурга в Москву.
Безалаберный! полно тебе писать глупости Анне Петровне [Керн], напиши мне слово путное. Где «Онегина» 2-я часть? здесь ее требуют, остановилась из-за нее продажа и других глав. А кто виноват? ты, живот, Калибан etc. [Калибан - невоздержанный, чувственный дикарь из «Бури» Шекспира, живот — прозвища Соболевского]
— еще слово: ты перевелся на Трубецкого, а он терпел, терпел целый месяц — а как стало невтерпеж, пристал ко мне внезапно: давай денег! — денег — а где их взять? — Что ваши, т. е. наши [редакция «Московского вестника»]? Погодин мне писал, а я, виноват, весь изленился, не отвечал еще и не послал стихов — да они сами меня обескуражили. Здесь в Петербурге дают мне (à la lettre) {буквально. (франц.)} 10 рублей за стих, — а у вас в Москве — хотят меня заставить даром и исключительно работать журналу. Да еще говорят: он богат, чёрт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича.

М. П. ПОГОДИНУ.
Около (не позднее) 17 декабря 1827 г. Из Петербурга в Москву.
Теперь я должен перед вами зело извиняться за долгое молчание. — Непонятная, неотразимая, неизъяснимая лень мною овладела, это еще лучшее оправдание мое.

Я не лишен прав гражданства и могу быть цензирован нашею цензурою, если хочу, — а с каждым нравоучительным четверостишием я к высшему цензору [Николай I, пожелавший сам быть цензором Пушкина] не полезу — скажите это им.

А. С. Пушкин, письма

Thursday, October 06, 2011

Пушкин. О холере (1830-е) / Cholera-morbus - Pushkin, memoirs

В конце 1826 года я часто видался с одним дерптским студентом [Алексеем Николаевичем Вульфом (1805—1881), соседом Пушкина по имению (см. Тригорское), сыном П. А. Осиповой] (ныне он гусарский офицер и променял свои немецкие книги, свое пиво, свои молодые поединки на гнедую лошадь и на польские грязи). Он много знал, чему научаются в университетах, между тем как мы с вами выучились танцевать. Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затверженное понятие в ожидании собственной поверки. Его занимали такие предметы, о которых я и не помышлял. Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, он мне сказал при том: «Cholera-morbus [Холера азиатская, или индийская, проникла впервые в Россию (в Закавказье, Тифлис, Баку и Астрахань) в 1823 г.] подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас».

О холере имел я довольно темное понятие, хотя в 1822 году старая молдаванская княгиня, набеленная и нарумяненная, умерла при мне в этой болезни. Я стал его расспрашивать. Студент объяснил мне, что холера есть поветрие, что в Индии она поразила не только людей, но и животных, но и самые растения, что она желтой полосою стелется вверх по течению рек, что по мнению некоторых она зарождается от гнилых плодов и прочее — всё, чему после мы успели наслыхаться.

Таким образом, в дальном уезде Псковской губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга, вероятно одни во всей России, беседовали о бедствии, которое через пять лет сделалось мыслию всей Европы [С 1829 г. холера распространилась по России, с 1831 г. была занесена в Пруссию, Австрию, Англию; в Европе холера продержалась до 1837 г.].

Спустя пять лет я был в Москве, и домашние обстоятельства требовали непременно моего присутствия в нижегородской деревне [Болдине]. Перед моим отъездом Вяземский показал мне письмо, только что им полученное: ему писали о холере, уже перелетевшей из Астраханской губернии в Саратовскую. По всему видно было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами [в Закавказье, во время путешествия в Арзрум, в 1829 г.]. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на известные предосторожности, а в моем воображении холера относилась к чуме, как элегия к дифирамбу.

Приятели (у коих дела были в порядке или в привычном беспорядке, что совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество.

На дороге встретил я Макарьевскую ярманку [большой торг на Средней Волге, происходивший с середины XVII в. в городе Макарьеве Нижегородской губернии и собиравший ежегодно купцов со всей России и из-за границы. В 1817 г. местом ярмарки стал Нижний Новгород. Пушкин выехал из Москвы в Болдино 31 августа 1830 г. Описание «бежавшей ярманки» — впечатление первых чисел сентября, времени ее окончания (она происходила с 15 июля по 15 августа). Макарьевская ярмарка описана Пушкиным в «Путешествии Онегина»], прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала, как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!

Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой.

Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины. Народ ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению. Мятежи вспыхивают то здесь, то там.

Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки [В Болдине осенью 1830 г. Пушкин написал «Сказку о попе и о работнике его Балде» и «Сказку о медведихе»] и не ездя по соседям. Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня пронял — в Москве... [В Москве находилась в это время невеста Пушкина, Н. Н. Гончарова] но об этом когда-нибудь после. Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается: застава!

Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета.

источник

Wednesday, October 05, 2011

В японских верованиях бабочка может быть душой как живого, так и умершего человека./Lafcadio Hearn on butterflies

Лафкадио Хирн. Бабочки

О, если бы мне повезло так же, как китайскому ученому, известному в японской литературе как "Розан"! Ведь его любили две девы-духа, небесные сестры, которые каждые десять дней посещали его и рассказывали ему истории о бабочках... Но, конечно, никакие девы-духи не соизволят посетить столь скептического человека, как я.

Я хочу знать, например, все подробности истории той китайской девушки, которую бабочки приняли за цветок и во множестве сопровождали ее, настолько благоухающей и прекрасной она была.
Также я хотел бы узнать побольше о бабочках императора Гэнсо, который заставлял их выбирать себе возлюбленных. Он имел обыкновение проводить пиры в своем удивительном саду. На пирах присутствовали дамы необычайной красоты. Сидящие в клетках бабочки выпускались и должны были лететь к самой красивой из них, которой затем оказывалось императорское покровительство. Но после того как Гэнсо Котэи увидел Ёкихи, он больше не позволял бабочкам выбирать. Это было неудачным решением, поскольку Ёкихи принесла ему серьезные неприятности...
Также я хотел бы больше узнать об ощущениях китайского ученого, упоминаемого в Японии как Сосю, которому снилось, что он стал бабочкой и приобрел все чувства бабочки. На самом деле его душа блуждала в облике бабочки, и когда ученый пробудился, воспоминания и ощущения, которые он испытал в теле бабочки, остались настолько яркими в его памяти, что он больше не мог жить как человек...
Наконец, я хотел бы познакомиться с одним китайским текстом, в котором дается официальная классификация различных бабочек как душ императора и его слуг...

Большая часть японской литературы о бабочках, за исключением некоторых стихов, вероятно, китайского происхождения, и даже древнее национальное эстетическое понимание этого предмета, которое нашло такое восхитительное выражение в японском искусстве, песнях и традициях, возможно, появилось под китайским влиянием. Китайское происхождение объясняет, почему японские поэты и живописцы так часто выбирали для своих гэимё, или профессиональных псевдонимов, такие имена, как Тому ("Сон бабочки"), Ито ("Одинокая бабочка") и т. д. И даже теперь такие гэимё, как Тохана ("Бабочка-цветок"), Токити ("Бабочка-удача") и Тоносукэ ("Бабочка-помощь") берут себе танцовщицы. Помимо артистических имен, имеющих отношение к бабочкам, все еще используются настоящие личные имена (ёбина), такие, как Кото, или То ("Бабочка"). Их носят, как правило, только женщины, хотя имеются некоторые странные исключения... Я могу упомянуть, что в провинции Муцу все еще существует любопытный древний обычай называть самую молодую дочь в семье именем Тэкона, – странное слово, не употребляющееся в других местах, которое на диалекте муцу обозначает бабочку. В классический период это слово также обозначало красивую женщину...

Также возможно, что некоторые сверхъестественные японские верования, касающиеся бабочек, имеют китайское происхождение, но эти верования могут быть древнее, чем сам Китай. Наиболее интересное верование – это то, что душа живого человека может блуждать в облике бабочки. Это убеждение породило некоторые интересные представления. Например, если бабочка влетает в вашу комнату для гостей и садится на бамбуковую ширму, человек, которого вы любите, направляется повидать вас. То, что бабочка может быть чьей-либо душой, не является причиной для того, чтобы бояться ее. Однако были времена, когда даже бабочки могли внушать опасение, появляясь в огромном количестве. Японская история указывает на такой случай. Когда Тайра-но Масакадо тайно готовился к своему знаменитому бунту, в Киото появился такой огромный рой бабочек, что люди испугались, считая это предзнаменованием грядущего зла... Возможно, бабочки считались душами тысяч обреченных на гибель в сражении, взволнованными накануне войны каким-то таинственным предчувствием смерти.

В японских верованиях бабочка может быть душой как живого, так и умершего человека. Действительно, традиционно души принимают облик бабочки, чтобы возвестить факт своего окончательного оставления тела. По этой причине с любой бабочкой, которая влетает в дом, нужно обращаться доброжелательно.

К этому верованию и различным убеждениям, основанным на нем, восходит множество аллюзий в народной драме. Например, существует хорошо известная пьеса "Тондэ-дэ-ру-Кото-но-Кандзаси" ("Летающая шпилька Кото"). Кото – красивая женщина, которая убивает себя из-за ложных обвинений и жестокого обращения. Ее мститель долго ищет виновника несправедливости. Но, наконец, шпилька умершей женщины превращается в бабочку и направляет мстителя, порхая над местом, где скрывается злодей.

Конечно, те большие бумажные бабочки (о-то и мэ-то), которые фигурируют на свадьбах, нельзя наделять сверхъестественным значением. Как эмблемы, они просто выражают радость жизненного союза и надежду, что супружеская пара сможет прожить вместе жизнь, как пара бабочек легко парит через сад – летая вверх, вниз, но никогда не разлучаясь.

Небольшая подборка хокку о бабочках поможет проиллюстрировать интерес японцев к эстетической стороне предмета.

***

Нуги-какуру*
Хаори сугата но
Кото кана!

(Подобно снимаемому
хаори –
так выглядит бабочка.)

[*Обычно пишется "нуги-какэру", что означает или "снять и повесить" или "начать снимать".
Более свободно, но зато более эффектно эти стихи можно перевести таким образом:
"Как женщина,
выскальзывающая из своего хаори –
появление бабочки".
Нужно видеть японский описанный предмет одежды, чтобы оценить сравнение. Хаори – шелковое верхнее платье, своего рода плащ с широкими рукавами, носимое обоими полами. В стихотворении имеется в виду хаори женщины, которое обычно шьется из более богатого цветного материала. Подкладка обычно представляет собой яркий цветной шелк, часто красиво расцвеченный. При снятии хаори видна блестящая подкладка. В этот момент ее переливающийся блеск можно сравнить с появлением летящей бабочки.]

***
Торисаси но
Сао но дзама суру
Кото кана!

(Ах, бабочка
продолжает попадаться
на пути сачка ловца птиц*)

[*Сачок для ловли птиц смазывают птичьим клеем; стихи рассказывают, что насекомое мешает человеку пользоваться сачком, постоянно попадаясь на его пути, поскольку птицы могут быть предупреждены, видя приклеившуюся бабочку. "Дзама суру" переводится также как "препятствовать" и "предотвращать".]

***
Цуриганэ ни
Томаритэ нэмуру
Кото кана!

(Сев на храмовый колокол, бабочка спит.)

[Грузный колокол.
А на самом его краю
Дремлет бабочка.
- Еса Бусон - 
перевод В.Н.Марковой]

***
Нэру-ути мо
Асобу-юмз во я –
Куса но то!

(Даже когда она спит,
ей снится игра –
ах, эта травяная бабочка!*)

[*Даже во время отдыха крылья бабочки могут дрожать, как будто насекомому снится полет.]

***
Оки, оки ё!
Вага томо ни сэн,
Нэру-кото!

(Бабочка, не спи!
Ну, проснись же поскорее –
давай с тобой дружить!*)

[*Небольшое стихотворение Басе, величайшего из всех японских сочинителей хокку. Стихи передают радость по поводу наступления весны.]

***
Каго но тори
То во ураяму
Мэцуки кана!

(Какое грустное выражение в глазах 
этой посаженной в клетку птицы! 
– Завидует бабочке!)

[Кобаяси Исса:

О, с какой тоской
Птица из клетки глядит
На полет мотылька!]

***
То тондэ –
Кадзэ наки хи то мо
Миэдзари ки!

(Даже при том
что день безветренный,
бабочки трепещут!*)
[*Даже во время отдыха крылья бабочки могут дрожать, как будто насекомому снится полет.]

***
Ракква эда ни
Каэру то мирэба –
Кото кана!

(Гляжу -
опавший цветок
опять взлетел на ветку –
то бабочка была!)
- Басё -
перевод В.Н. Марковой

***
Тиру-кана ни –
Каруса арасоу
Кото кана!

(Как бабочка хочет сравниться в легкости с падающими цветами!)

[*Вероятно, сравнение с легким трепещущим движением падающих вишневых лепестков.]

***
Тото я!
Онна но мити но
Ато я саки!

(Вот бабочка
на пути женщины –
то порхает позади нее, то впереди!)

***
Того я!
Хана-нусубито во
Цукэтэ-юку!

(Ах! Бабочка! –
Она преследует человека,
который украл цветы!)

***
Аки но то
Томо накэрэба я;
Хито ни цуку!

(Бедная осенняя бабочка! –
Оставшись без товарища,
она следует за человеком!)

***
Оварэтэ мо,
Исогану фури но
Тото кана!

(Ах, эта бабочка!
Даже когда ее преследуют,
она не спешит.)

***
То ва мина
Дзиу-сити-хати но
Сугата кана!

(Что касается бабочек,
они все выглядят
на семнадцать-восемнадцать лет*)

[*То есть изящество их движений заставляет думать об изяществе молодых девушек, красиво одетых в одежды с длинными развевающимися рукавами. Старая японская пословица гласит, что даже демон симпатичен в восемнадцать лет:
"Они мо дзиу-хати адзами но хана" ("Даже дьявол в восемнадцать – цветок чертополоха").]

***
То тобу я –
Коно ё но урами
Наки ё ни!

(Как веселится бабочка –
будто нет никакой вражды
в этом мире!)

***
То тобу я,
Коно ё ни нодзоми
Най ё ни!

(Ах, бабочка!
Она веселится, будто ей в этой жизни
ничего больше не надо!)

***
Нами но хана ни
Томари канэтару,
Кото кана!

(Посчитала трудным
сесть на похожую на цветок пену волн –
бедная бабочка!)

***
Муцумаси я! –
Умарэ-каварэба
Нобэ но то!

(Если (в нашей следующей жизни)
мы родимся в телах бабочек,
порхающих над вересковым полем,
то, может быть,
мы будем счастливы вместе!*)

[*Возможно, стихи можно более эффектно перевести таким образом:
"Счастливы вместе, вы говорите?
Да – если мы повторно родимся
как полевые бабочки в будущей жизни:
тогда мы могли бы прийти к согласию!"
Это стихотворение было сочинено знаменитым поэтом Иссой по поводу развода с женой.]

***
Надэсико ни
Тото сироси –
Тарэ но кон?*

(На розовом цветке
сидит белая бабочка:
интересно, чья это душа?)

[*Или "Тарэ но тама?" Одна и та же идиограмма может читаться и как "дух", и как "душа".]

***
Ити-нити но
Цума то миэкэри –
То футацу.
(Жена на один день наконец появилась – пара бабочек!)

***
Китэ ва мау,
Футари сиддзука но
Кото кана!
(Приближаясь друг к другу, они танцуют, но, встретившись, замирают. Ах, эти бабочки!)

***
То во оу
Кокоро-мотитаси
Ицумадэмо!
(Вот бы у меня всегда было желание гоняться за бабочками!*)
[*Буквально, "Сердце ловца бабочек я желаю иметь всегда" – то есть я хотел бы всегда находить удовольствие в простых вещах, как счастливый ребенок.]

Помимо этих примеров поэзии о необыкновенных бабочках, я хотел бы привести любопытный пример японской литературной прозы на ту же самую тему из древней книги "Муси-исамэ" ("Наставление насекомому"), которая имеет форму беседы с бабочкой. На самом деле это дидактическая аллегория.
"Теперь, под весенним солнцем, ветры нежны, цветут розовые цветы, травы мягкие, сердца людей довольные. Бабочки повсюду радостно порхают: так много людей теперь сочиняют китайские и японские стихи о бабочках.
И в это время года, о Бабочка, действительно время вашего яркого процветания: столь красивы вы теперь, что в целом мире нет ничего более красивого. По этой причине все другие насекомые восхищаются вами и завидуют вам; нет среди них тех, кто бы не завидовал вам. Но не только одни насекомые относятся к вам с завистью: люди также и завидуют вам и восхищаются вами. Сосю из Китая во сне принял ваш облик; а Сакоку из Японии принял ваш облик после смерти и после этого явился как призрак. Но вы не только внушаете насекомым и человеку зависть – даже вещи без души меняют свою форму на вашу; взгляни на ячмень – и он превращается в бабочку [Древнее народное заблуждение, вероятно, пришедшее из Китая].
И теперь, когда вы так прекрасны, вы презираете ваших старых товарищей, насекомых. И всякий раз, когда вы случайно встречаете их, вы притворяетесь, что не знаете их. Теперь вы хотите дружить только с богатыми и знатными... Ах! Вы забыли старые времена, не так ли? Но это напоминает мне, что есть древняя китайская история, в которой вы выглядите не лучшим образом.
Во времена императора Гэнсо в императорском дворце содержались сотни и тысячи красивых дам, так много, что любому человеку было трудно решить, какая из них самая прекрасная. Поэтому все те красивые дамы были собраны в одном месте. И вас освободили, чтобы вы летали среди них. И было приказано, чтобы ту, на шпильку которой вы сядете, препроводили в императорскую опочивальню. В те времена не допускалось иметь больше одной императрицы – это был хороший закон. Но из-за вас император Гэнсо принес большой вред своей стране. Вы легкомысленны и ветрены, и хотя среди стольких многих красивых женщин, должно быть, были некоторые с чистым сердцем, все знали, что вы станете искать и выберете женщину, наиболее красивую внешне. Поэтому многие из придворных дам забросили положенные женщинам обязанности и чего только не делали, пытаясь себя приукрасить. И, в конце концов, император Гэнсо умер достойной сожаления мучительной смертью – и все из-за вашего несерьезного и поверхностного разума..."


Большинство японских историй о бабочках, как я уже сказал, были китайского происхождения. Но я знаю одну, которая, вероятно, родилась здесь, в Японии.
За кладбищем храма Содзандзи, в предместьях столицы, долго стоял уединенный дом, в котором жил старик по имени Такахама. Соседи любили его за любезность, но почти каждый считал его немного сумасшедшим. Если человек не дает буддистский обет, он, как считается, должен жениться и завести семью. Но Такахама не был монахом, и его не могли убедить жениться. Никому не было известно, вступал ли когда-либо он в любовные отношения с женщиной. Более пятидесяти лет он жил один.
Однажды летом он заболел и понял, что ему недолго осталось жить. Тогда он послал за вдовой своего брата и ее единственным сыном, парнем приблизительно двадцатилетнего возраста, к которому он был очень сильно привязан. Они быстро пришли и делали все возможное, чтобы облегчить последние часы старика.
Одним душным полуднем, когда вдова и ее сын находились у кровати, Такахама заснул. В тот же самый момент очень большая белая бабочка влетела в комнату и села на подушку больного человека. Племянник отогнал ее веером, но она сразу же вернулась на подушку. Ее снова отогнали, но она села в третий раз. Тогда племянник погнал ее в сад, по саду, через открытые ворота, на кладбище соседнего храма. Но она продолжала порхать перед ним, будто не желала улетать, и вела себя настолько необычно, что он начал задаваться вопросом, была ли это действительно бабочка или ма [Злой дух. Название подсказано подобием покрова личинки на мино, или соломенном плаще, который носили японские крестьяне.]. Он снова погнал ее в глубь кладбища, пока не увидел, что она подлетела к могиле – могиле женщины. Там она непонятным образом исчезла, и он тщетно искал ее. Тогда он осмотрел памятник. На нем было написано женское имя "Акико"[распространенное женское имя] вместе с незнакомой фамилией и надписью, гласившей, что Акико не стало в возрасте восемнадцати лет. Очевидно, могиле было около пятидесяти лет: она уже обрастала мхом. Но о ней хорошо заботились: рядом стояли свежие цветы, сосуд для воды был заполнен.
Вернувшись в комнату больного, молодой человек был потрясен, узнав, что его дядя перестал дышать. Смерть пришла безболезненно, и мертвое лицо улыбалось.
Молодой человек рассказал матери, что он видел на кладбище.
– Ах! – воскликнула вдова. – Так это, должно быть, была Акико!
– Кто такая Акико, мама? – спросил племянник.
Вдова ответила:
– Когда ваш достопочтенный дядя был молод, он был обручен с очаровательной девушкой по имени Акико, дочерью соседа. Акико умерла от туберкулеза незадолго до дня свадьбы. Ее суженый очень горевал по ней. После того, как Акико была похоронена, он поклялся никогда не жениться и построил этот небольшой дом около кладбища, чтобы всегда быть около ее могилы. Все это случилось больше пятидесяти лет назад. И каждый день все эти пятьдесят лет – зимой и летом – ваш дядя ходил на кладбище и молился у могилы, чистил ее и приносил жертвы у нее. Но он не любил вспоминать об этом и никогда не говорил на эту тему... И, в конце концов, Акико пришла за ним: белая бабочка была ее душой.

Лафкадио Хирн "Квайданы: История и изучение удивительных явлений"

o Бабочки
o Муравьи
Этим утром после ночной бури небо чистое и необыкновенно синее. Воздух – восхитительный воздух! – наполнен приятными ароматами смолы, приносимыми от бесчисленных сломанных и разбросанных бурей сосновых ветвей.

 
o Москиты
С целью самозащиты я прочитал книгу доктора Говарда "Москиты". Меня донимают москиты. Около моего дома живут москиты нескольких видов, но только особи одного из них являются источником серьезных мучений – крошечные колющие существа с серебряными пятнышками и прожилками. Укол такого существа похож на удар электричества... Я обнаружил, что они прилетают с буддистского кладбища, очень старого кладбища, расположенного за моим садом...

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...