Wednesday, November 30, 2011

отрывки из книги дзэн-настоятеля Мухо/ Muho Noelke

Я доволен своей жизнью и не очень доволен самим собой.
(Мишель Фуко, французский философ, 1926-1984)

Несколько недель после гибели моего учителя стали самыми трудными в моей жизни.
Меня попросили возглавить монастырь, пока будет решён вопрос о преемнике. Мастер не оставил завещания, и все четыре ученика, которым, как и мне, он передал дхарму, уже работали в своих монастырях или имели другие обязательства. Некоторые уже женились, и их жёны не хотели переезжать в горную глушь. Поэтому мне сказали: «Ты единственный, у кого нет дел. Присмотри за Антайдзи несколько недель».
Так я оставил свою хижину в парке и снова отправился в горы.

...Женщины, как всегда в Японии, играли за кулисами бóльшую роль, чем признавали их мужья. Казалось, что жена Оябу смотрела на Антайдзи как на свою собственность, поскольку её отец купил монастырский участок в Киото 30 лет назад и заново построил здание на его нынешнем месте в горах. Вдова Мияура, бывшая одноклассница жены Оябу, не хотела позволить сопернице себя изгнать. Она уехала из монастыря за полгода до несчастного случая, чтобы ухаживать за своими родителями, но теперь вдруг вернулась и пыталась заменить Мияура в качестве настоятеля...

Тогда как женщины усиленно плели интриги, а остальные выражали разные мнения, мне надо было позаботиться о том, чтобы дзэн-монастырь функционировал. Должны были проводиться дзадзэн и сэссины, надо было обрабатывать поля. Уже давно протекала крыша, и надо было заново покрасить стены. Монастырь был похож на развалины...
Но самым важным заданием, которое предстояло выполнить, была подготовка к церемонии 100-го дня после смерти Мияуры в конце мая, когда останки мастера положат в гроб. Ожидалось прибытие 70 гостей, в основном священников, которые когда-либо жили в Антайдзи, и у которых было своё мнение насчет того, как надо вести Антайдзи.

Во время церемонии памяти Мияура произошёл конфликт между мной и Оябу. Он записал воспоминания о своём умершем ученике, где не скупился на оскорбления. Кроме прочего, он объяснял аварию (не совсем безосновательно) склонностью Мияуры к алкоголю и привычкой внезапно засыпать, и говорил, что Мияура заслужил такую смерть. Я отказался раздавать тетрадки с этими воспоминаниями гостям - содержание едва ли подходило к церемонии поминовения, где присутствовали близкие родственники Мияуры.

...После церемонии многое стало проще. Оябу, также как и Тайдзюн, порвал с Антайдзи, вдова Мияура вернулась к своим родителям, и в монастыре вдруг оказались лишь я и Томоми. Потом пришёл Куматян, молодой японец, который услышал об Антайдзи во время путешествия по Индии. Он помогал нам в первый год с работой на полях.
Осенью Томоми забеременела и решила провести зиму в Осаке, чтобы всегда быть недалеко от больницы. Куматян тоже переехал в храм на юге.
Эсин, мой старший брат-монах, который тогда уже жил в Америке, узнал, что я проведу зиму в Антайдзи в полном одиночестве и тут же приехал. Без него я едва ли выдержал бы одиночество в покрытых снегом горах и разлуку с женой. Томоми вернулась только весной, а в начале июня 2003 родилась наша дочь Мэгуми.

...В начале зимы к нам пришёл Фунами, молодой японец, который безуспешно пробовал свои силы на нескольких работах, пока его отец не посоветовал стать дзэн-монахом. С ним я провёл свою вторую зиму в Антайдзи. Томоми с дочкой на это время уехали в Осаку - куда переезжали и во все остальные зимы. В декабре 2004 родился наш сын Хикару. С весны 2005 года я был очень занят: надо было заботиться о посетителях монастыря, и помогать Томоми в уходе за детьми.

В этот – третий мой – год остались на более длительное время несколько посетителей монастыря, некоторые из них даже решились стать в Антайдзи монахами... У нас монахи и монахини живут вместе в одном монастыре, что не вполне типично.

Дзикисин, 26-летний японец, первый, кто «для начала» решил остаться в Антайдзи 10 лет. Утияма роси в Киото однажды посоветовал каждому ученику оставаться на 10 лет, потом ещё на 10 лет, а наконец ещё на 10 лет.

Четвертая зима с тех пор, как я стал настоятелем, была первой, когда в Антайдзи зимовали больше двух человек, нас было восьмеро. К счастью, - потому что это была зима с рекордным количеством выпавшего снега.

В Антайдзи постоянно приходят и уходят люди, сейчас тут часто живут более 20 человек. Почти две трети прихожан – с Запада, поэтому английский стал в монастыре языком общения. Это часто приводит к недоразумениям, потому что не все японцы говорят по-английски. И кто-нибудь вопрошает: «Почему вы не говорите на английском? Это же язык всего мира!» Тогда как японцы, конечно, удивляются, почему европейцы и американцы отказываются учить язык страны, в которую приехали.
Различны не только сами языки, но и традиции, формы общения на Востоке и Западе. Жители Запада напрямую высказывают своё мнение. Японцы, напротив, пытаются подстроиться под настроение группы, не заводя споров по каждому поводу. А если высказывают своё мнение, то лишь намёками. Мне как настоятелю не всегда легко перекинуть мост между этими двумя сторонами.

...я ни в коем случае не хочу, чтобы в Антайдзи было так, как в Сайфукудзи. За год там я кое-чему научился, но не думаю, что многие люди готовы подвергнуться такому грубому обращению. Да это и не нужно, ведь в Антайдзи приходят взрослые люди по собственному желанию, их не нужно принуждать практиковать дзэн.

Нами иногда интересуется полиция, ведь здесь, в труднодоступных горах, живёт много иностранцев. Чем они занимаются целый день? Жизнь и работа на 50 гектарах земли, с тракторами, бульдозерами и экскаваторами, очевидно, возбуждает подозрение, что мы здесь вооружаемся для атаки на общество, как это было более десяти лет назад (тогда псевдобуддийская секта Аум Синрике пустила в метро в Токио нервнопаралитический газ, от которого умерло 12 человек и 5 000 было ранено).
Мне регулярно звонит уполномоченный полиции по борьбе с терроризмом:
- У вас там, наверху, есть арабы?
- Нет, к сожалению, сейчас арабов нет.
- Какие-нибудь другие азиаты?
- Два японца. Вам нужны их личные данные?
- Нет, спасибо. Сообщите нам, пожалуйста, если появятся арабы!

Сегодня я снова зарабатываю себе на жизнь, как и многие азиаты: топчусь на вязких полях, пропалывая сорняки, копаю картошку, рублю деревья для плиты на кухне и котла ванной. Это не означает, что я или монастырь полностью независимы от подаяний.
Учение об «отпускании», которое так важно для нашей практики, нужно согласовать с заботой о хлебе насущном.
...раз в год мы на неделю едем в Осаку, чтобы собирать подаяния для монастыря. Летом помогаем проводить церемонии в других храмах, у которых больше денег. Но как настоятель я не получаю зарплаты.

Определенности и гарантий, которых мы так жаждем, в жизни не бывает. Что будет со мной, с моей семьей и Антайдзи через 10 или 20 лет, сегодня мне неведомо. Я могу только отдавать всего себя - каждый день.

...Томоми - это мать, о которой в детстве мечтал я сам. И я тоже хочу постараться сделать всё, что в моих силах, чтобы у наших детей было счастливое детство.
Помогает то, что в Японии - как уже упоминалось, - совсем иначе обращаются с детьми, чем на Западе. Например, детские коляски появились в Японии совсем недавно. Японские матери и бабушки предпочитают давать ребёнку почувствовать тепло своих тел, так дольше сохраняется связь; пока наши дети не научились ходить, они были на руках у Томоми или у меня, а во время работы - в кармане-платке за спиной.
Манеж - ещё одно изобретение, которое в Японии почти не используется.
...японские квартиры гораздо более ориентированы на детей, чем немецкие: в комнате почти нет мебели - нет стульев и столов, на которые можно было бы залезть и упасть оттуда, а также нет никаких дорогих украшений, которые дети могли бы сломать. Нет невидимой стены между миром взрослых и детей.
Ночью японские дети ещё долго остаются со своими родителями.

...Я хочу, чтобы мои дети всегда чувствовали себя желанными в этом мире – я это чувство изведал очень поздно.

Всё, что говорит или делает мастер, похоже на палец, который показывает на луну, как говорят в Дзэн.
Речь идёт не о пальце, а о луне. Не мастер в центре внимания, а то, чтó он сообщает своим ученикам. Если ученик зацикливается на личных странностях своего мастера, это словно он замечает грязный ноготь на указательном пальце, вместо того, чтобы смотреть на луну, на которую тот указывает.
«Ты создаёшь Антайдзи!», «Ты ничего не значишь!».
Даже если бы кроме этого Мияура ничего не сказал, уже было бы достаточно, чтобы указать мне направление.

Я постоянно только теряю, теряю, теряю...
(Синью Мияура, японский мастер Дзэн, 1948-2002)

Мухо Ноельке «Мой путь в Антайдзи»

Tuesday, November 29, 2011

слово «любовь» нелепо ассоциировать с гамбургером и кока-колой / Muho on family, love and death

"I'm lovin' it" («Я это люблю») - такую рекламу в Японии делает международная сеть фаст-фуд-ресторанов. На японский язык это не переводится. Есть слово, означающее любовь, но японцу показалось бы нелепым ассоциировать его с гамбургером и кока-колой.

...Когда мой мастер попал в аварию, я был знаком с Томоми меньше трёх месяцев. Конечно, мне было важнее как можно быстрее попасть в больницу в Хамасаку, чем на свидание вечером в день Святого Валентина.
Чтобы из Осаки добраться в Хамасаку нужен почти целый день, однако я пришёл первым из учеников Мияура роси. На вокзале ждали Майк, который ещё жил в Антайдзи, и Синрю, монах-брат Мияуры, живущий недалеко от монастыря. Они ждали жену Мияуры, которая должна была приехать следующим поездом. Вместе мы поехали в больницу. Я впервые в жизни увидел труп.

Утром в день аварии Мияура поехал на бульдозере в деревню, что в четырёх километрах, чтобы отбуксировать к дороге застрявшую машину одного посетителя. Майк поехал за ним, забрать почту. Часов в 12 они добрались до дороги. Было время обеда, Майк первым поехал назад. Когда в три часа дня Мияура ещё не вернулся в монастырь, Майк забеспокоился. Вместе с Асия, японским студентом, жившем в Антайдзи в свои каникулы, они снова поехали через сугробы – но было поздно. Мияура заснул за рулём бульдозера, упал в реку и утонул. Труп был ледяным, когда я прикоснулся к нему.

Через несколько дней я вернулся в Осаку, чтобы распустить свою группу дзадзэн. Томоми плакала, когда я всё ей рассказал. Мы были знакомы не так давно, но всё же я предложил ей переехать со мной в горы. Было ясно, что жизнь бездомного в парке закончилась, и я стану следующим настоятелем Антайдзи. Для Томоми решение было сложным. Что за жизнь в горах? Все её друзья жили в Осаке. Сельское хозяйство её не интересовало, как и суровость монастырской жизни. Она не любит холода. Но в итоге она приняла мое предложение пожениться. Мы вместе уже пять лет, у нас двое детей. Нам и сейчас живется непросто, каждый день мы открываем что-то новое - в себе и друг в друге.

Иногда меня спрашивают, что же в Томоми такого, что я решил на ней жениться. Не могу сказать точно. Наверное, её умение приспосабливаться и открытость навстречу новому. Она не закостенела в определенном взгляде на жизнь. В ней я видел возможность для нас обоих учиться друг у друга.

Когда мне было лет 14, учитель в школе рассказал нам, что у индийцев совсем иное отношение к любви, чем у нас, жителей Запада. У нас любовь напоминает кастрюлю с кипятком, которую ставят на холодную плиту. Рано или поздно страсть угасает, тогда говорят: «Я так и не нашёл свою половину». В Индии же кастрюлю с холодной водой ставят на горячую плиту, вода медленно нагревается и в итоге закипает...

Не только в Индии, но и в большинстве других стран Азии свадьбы до сих пор устраиваются родителями. Жених и невеста почти не знают друг друга. Молодые муж и жена сами строят отношения со дня свадьбы. Закипит впоследствии вода или нет, зависит только от них, а не от судьбы или стрел Амура. Такое положение противоположно существующему на Западе, где, увы, свадьба зачастую означает конец любви, а не её начало.

Я всегда мечтал создать семью, и хотя у нас с Томоми случались крупные ссоры, никто из нас (по крайней мере, надеюсь на это), не жалел о вступлении в брак.

«Я вырос сиротой, без денег и со слабым умом - все предпосылки быть несчастным в этом мире.
Ни один человек не мог бы быть более несчастливым, чем я, - но мне кажется, что я прожил самую счастливую жизнь из всех».
(Кодо Саваки)

То, что я провёл годы отрочества как интроверт и скептик, с постоянными мыслями о самоубийстве, частично объясняется ранней смертью моей матери. Но мне не придёт в голову обвинять её в том, что моя жизнь – такая, как она есть. Напротив, тем, что сегодня я полностью доволен моей жизнью, я, конечно, обязан родителям. Если бы моя мать не умерла так рано, моя жизнь могла пойти по иному, не обязательно лучшему, пути.

Счастливая мать – пример для детей лучший, чем сто книг о воспитании.
(Пословица)

В Японии часто спрашивают о здоровье родителей. Когда я однажды сказал одному мастеру Дзэн, что моя мать умерла 30 лет назад, он сказал такое, что пришло бы в голову немногим: «Поздравляю! Ты должен быть благодарен за то, что она так рано открыла тебе глаза на непостоянство мира».

Свои первые летние каникулы я провёл с тётей в летнем домике моих дедушки и бабушки в Харце (Harz). Я играл в мяч на лужайке, когда бабушка позвала меня и сказала: «Сегодня умерла твоя мать». Моя мать уже давно не подпускала к себе нас, детей, и до болезни проводила много времени на работе в больнице, - так что я довольно спокойно воспринял эту новость. На мою просьбу присутствовать на похоронах мне, как всегда, сказали: «Ты слишком мал!». Когда я рассказываю теперь об этом в Японии, мне никто не верит. Здесь невозможно представить, чтобы умерший не был окружен членами семьи или что ребёнку не позволят быть на похоронах матери. Во время любой религиозной церемонии здесь можно увидеть и детей.

(upd 2012: У Мухо и Томоми уже трое детей - фото из альбома)

В Японии в целом по-другому относятся к смерти. После того, как в больнице констатируют смерть, тело обязательно привезут домой. Семья сидит рядом с ушедшим всю ночь. На следующий день труп одевают в последний путь, кладут в гроб, который закрывают самые близкие родственники умершего. После этого гроб с телом сжигают в крематории, при этом следят, чтобы температура была низкой настолько, чтобы не сгорели кости. Из останков после огня родственники вытаскивают кости палочками, похожими на обычные палочки для еды, и помещают в урну. В этой церемонии участвуют и маленькие дети, и никто не ругается и не прикрикивает на них, если дети вдруг засмеются. Наоборот, даже взрослые пользуются случаем вечером выпить, посмеяться, спеть и погрузиться в воспоминания об умершем.

Когда умер мой мастер, понадобилось время, чтобы все его ученики съехались со всей Японии. Поэтому мы провели в комнате с телом двое суток, около него ели, пили и спали. До сих пор помню 5-летнего Рика, который помогал забивать гвозди в крышку гроба. Никто из взрослых не делал вид, будто понимает смысл смерти лучше, чем этот 5-летний ребенок, которому даже буддийские священники ничего не запрещали.

Ничто не разнится более, чем торжественная тишина в христианской церкви и гомон в буддийском храме в Азии. Так и в семье. В детстве во время ежегодного семейного застолья мы коротали часы за детским столиком на кухне, а взрослые беседовали в гостиной. По сей день не понимаю, что за глубокомысленные разговоры вели между собой за кофе с пирогами взрослые, в которых нельзя было участвовать нам, «маленьким». Казалось, между миром взрослых и детей - непреодолимая стена, которой нет в японских семьях.

Во всех странах Азии любовь между родителями и детьми стоит выше, чем отношения мужчины и женщины. Поэтому для многих азиатских монахов отречение от семьи и принятие пути Будды – особенно важный шаг. В некоторых странах Азии монах и сейчас обязуется блюсти целибат, а также не может заботиться о своих родителях, даже если в старости им потребуется помощь. В Японии ситуация изменилась, здесь часто мастер монаха одновременно и его отец, поскольку священникам позволено жениться.

«Бумо-ондзюкё» («Сутра великой родительской любви»), в которой речь ведется от лица Шакьямуни, начинается так:
«Говорят, что вероятность родиться в этом мире человеком столь же мала, как и количество грязи под твоими ногтями по сравнению со всей землёй этой планеты. Тем, что родились в этот мир людьми, а не червями, мухами или лягушками, мы обязаны своим родителям. Поэтому обязательства по отношению к родителям более велики, чем любые другие мирские обязательства».

Из японской школы Дзёдо-син произошла форма созерцания, которая называется «Найкан» (букв. «Смотреть внутрь») и используется также в западной психотерапии - конечно, без буддийского контекста. При этом медитирующие в течение недели сидят за ширмой, их созерцание прерывается только три раза в день, чтобы поесть и сходить в туалет. На первый взгляд это напоминает сэссины в Дзэн. Но существенная разница в том, что буддийский священник несколько раз в день ставит перед каждым из медитирующих различные задания. О периодах детства он хочет знать:
«Что в то время твоя мать сделала для тебя?», «Что ты сделал тогда-то для своей матери?», «Сколько трудностей ты тогда создал для своей матери?»
Я сам никогда не участвовал в такой неделе созерцания, но у многих она вызывает переворот во взгляде и на родителей, и на мир в целом. Своей жизнью мы обязаны поддержке других, и вместо того, чтобы требовать большего, нужно быть благодарными и отплачивать помощью и поддержкой.

Мухо Ноельке «Мой путь в Антайдзи»

Monday, November 28, 2011

Мухо о счастье и жизни в парке/ Muho's life in the park

В дзэн говорят: «Каждый день - хороший день». Но вопрос в том, что нужно сделать, чтобы каждый день стал действительно хорошим днём? Что нужно иметь, чтобы наслаждаться каждым отдельным днём? И ответ такой: абсолютно ничего! Ничего не нужно иметь или делать, чтобы быть счастливым. Тебя просто постоянно водит за нос мысль, будто надо делать то или иметь это. Когда наконец-то поймешь, что это просто глупая выдумка, каждый день будет хорош.
-Кодо Саваки-

Одна из книг, которую я прочел в свободное время в Буссиндзи, был написана Виктором Франклом. Это был японский перевод трёх лекций, прочитанных еврейским неврологом после освобождения из концентрационного лагеря в 1945 году. (см. также)

Ты сам делаешь жизнь такой, какой она кажется тебе. Один считает её бесконечно длинной и обременительной, другой слишком короткой, чтобы наслаждаться ею. Но может ли быть один вдох слишком длинным или слишком коротким? Нет. Однако мы часто теряем это вечное мгновение из виду.
Мы должны жить так, как будто бы уже давно были мертвы. Саваки роси говорит:
«Подумай обо всём с точки зрения смерти. Все твои проблемы растворятся, как только ты прекратишь ломать над ними голову».

«Есть простой способ быть счастливым. Не делай ничего, о чём ты знаешь, что не должен этого делать. Отождествляй себя со страданием всех существ. Слушай то, что говорят другие. Отдай всё тем, кому нужна твоя помощь. Не бойся никаких трудностей и отпусти свои тысячи желаний, забот и мыслей. Это означает быть счастливым. Не ищи ничего другого».
-Догэн Дзэндзи-


**
Три первых дня в палатке я не думал, что бездомная жизнь моя продлится долго. Каждый раз, слыша шаги, я готовился к встрече с полицией. Кто потерпит в парке бродягу-иностранца? Но всё было спокойно, и только через пару недель я нашёл записку, прикрепленную к палатке: «Пожалуйста, немедленно уберите из парка данный объект. В противном случае он будет конфискован именем города Осаки. Управление парка». К тому времени я успел привыкнуть к свободе и эта угроза прозвучала как изгнание из райского сада. Я посоветовался с Хироси, на чьей палатке была такая же записка, а он сказал: «Не волнуйся, людям из паркового управления платят, чтоб они развешивали такие записки. Сорви её, и следующие две недели тебя никто не тронет».

Так и вышло. Кроме записок, которыми управление парка регулярно извещало, что наше присутствие нежелательно, никаких проблем не было. Но со своей стороны, бездомные делали всё, чтобы не обращать на себя внимания. Нигде в парке не было так чисто, как в той части, где были наши палатки, потому что ежеутренне их обитатели подметали вокруг своих жилищ. У многих перед входом стояли горшки с цветами, перед некоторыми мирно спали собаки на поводках. И о том, чтобы публичные туалеты в парке всегда оставались чистыми, заботились бездомные. Это поселение бездомных напоминало мероприятие под лозунгом «Сделаем нашу деревню краше» в немецкой провинции.

Большинству жителей парка было около 50 лет. Они потеряли работу во время затяжного экономического кризиса в 1990-х, и теперь зарабатывали, собирая и сдавая тару из-под напитков. За кило алюминиевых банок скупщики металлолома платили 100 йен, а в среднем за ночь собирали около 8 кг - 500 банок, за которые сборщик получал 6 евро. С этого в парке можно было пожить. В Super Tamade, японском супермаркете, можно было купить пачку вермишели за 29 иен, кусок тофу за 19 иен, вареный рис стоил 78 иен, крокеты 35 иен - тот, кто приходил пораньше, покупал их ещё тёплыми.

За полгода, что я прожил в парке, мне никогда не пришлось беспокоиться о сохранности вещей, а тем более о собственной безопасности. Уходя днем, я оставлял паспорт и немного денег, что были, в палатке. Когда меня позднее вызвали в Антайдзи, моё жилище оставалось без присмотра три месяца. За это время туда никто не входил.

Запомнилось, как один репортёр делал для телевидения документальный фильм о бездомных и спросил одного парня, который ледяной водой мылся зимним утром в общественном туалете, как часто он это делает. «Каждый день, - был ответ. – Я моюсь ради окружающих, чтобы не обременять их своим запахом. (см. статью) К тому же холодная вода полезна для здоровья».

В первую очередь думать о других - это добродетель, повсеместная в Японии, но особенно заметная в парке, среди бездомных. Тот, кто крал и присваивал чужое, вряд ли оказался на улице во время экономического кризиса. Бездомные, которых я повстречал, не были жестоки к другим, - в парке оказались самые лучшие. Никто из них не пошёл на сделку с какими-то политическими и религиозными группами, стремившимися использовать бездомных в своих целях. Большинство стихийных митингов устраивались из добрых побуждений, нам иногда раздавали рис и суп. Мешала только навязчивость любителей улучшать мир, - обычно они просто скрывались здесь от личных проблем, проповедуя обитателям парка, как им жить.

Я, напротив, стремился учиться у бездомных и делить с ними жизнь. У меня не было плана, я лишь хотел каждый день (с 6 до 8 утра, по субботам с 7 до 9 вечера) практиковать дзадзэн. В моем распоряжении были все 24 часа в сутки, но два часа дзадзэн были нитью, дававшей моей жизни направление. Я хотел дать городу дзэн-додзё, открытое всем сторонам. Здесь, в парке, я наконец мог воздать должное собственному имени, Мухо - без направлений, туда, куда ведёт дорога под ногами.

За отсутствие стен приходилось платить. В Японии мало мест для репетиций музыкантов-любителей, поэтому многие из них встречаются после работы в парке. В тёплые ночи гремело на каждом углу. Неподалеку от моей палатки собрались любители духовых инструментов, под стеной стучал барабанщик. Но никто никому не мешал, и этот огромный оркестр давал мне новые уроки приятия и открытости.

По утрам, когда музыканты расходились, я в одиночестве сидел на стене. Я был невесел – особенно если к тому же шел дождь: «Я здесь, чтобы у вас, жители города, был шанс практиковать дзадзэн. Почему никто не приходит?» Нет (снова приходилось напоминать себе), я сижу здесь бесцельно, ни для кого и ни для чего.

Поздней осенью в парке стало тише, но и холоднее, особенно досаждала пронизывающая влажность. Палатка защищала меня от дождей, но футон был всё время мокрый. Высушить его я не мог, солнце едва пробивалось сквозь ветки деревьев. Меня мучили боли в спине, а воспалившийся мочевой пузырь каждый полчаса гнал в туалет. Эти сложности удалось уладить, когда я нашёл старые железнодорожные рельсы: положил на них доски и поставил палатку на подобие опор. Чтобы лучше защититься от дождей, я заодно соорудил из досок стены. Для крыши я использовал прозрачный полиэтилен, купленный в магазине стройматериалов. Благодаря этому в новой хижине было светло, а когда появлялось солнце, быстро теплело. Один торговец матрасами-татами отдал мне штук 18 старых татами из рисовой соломы. После Нового года моё жилище было закончено. Теперь там не только тепло и сухо, но даже уютно.

«Счастье подобно луне, отражающейся в воде. Она светит ясным светом даже в маленькой лужице. Вся луна и всё небо умещаются даже в одной капле росы на травинке. Капля не противится луне, и ты не должен противиться своему счастью. Не ищи вчерашнее или завтрашнее счастье: когда ты хочешь быть счастливым, если не сию секунду на этом самом месте?»
-свободный перевод, Догэн Дзэндзи-

Постепенно появлялось всё больше людей, которые посещали мой дзэн-додзё. Вначале я раздавал приглашения, когда просил милостыню, - правда, без особого успеха. Большинство людей узнавали о группе дзэн из бесплатных объявлений в журналах и через интернет.
(фото из альбома)

Некоторых я знал еще по Антайдзи. По воскресеньям приходила Кихара, молодая японка, которая жила в Антайдзи во время летних каникул. Днём она работала в супермаркете, чтобы оплатить обучение на юриста в вечернем университете. Потом пришёл Яманака, японец моего возраста, тоже бывавший в Антайдзи. Он жил со своими родителями в Осаке и несколько лет мечтал стать монахом дзэн, но пока не решался связать себя с одним учителем. Он приходил ко мне и помогал строить хижину. Кихара часто приносила поесть что-нибудь горячее. Потом она одолжила мне свою газовую плиту, и после дзадзэн я угощал своих гостей чаем.

С Осю, искателем счастья, я два года жил в Антайдзи. Однажды мы столкнулись на углу: оба просили милостыню и были поражены неожиданной встречей. Сейчас Осю тоже жил в палатке, но не в парке, а в горах Икома на востоке Осаки. Я пригласил его практиковать дзадзэн, и приходя в Осаку просить милостыню, по утрам он шел в парк. В декабре мы даже провели недельный сэссин на городской стене.
Марика преподавала немецкий в языковой школе. Она приехала из Дюссельдорфа и раньше медитировала с тибетскими ламами. Только после её отъезда в Германию я понял, что она меньше интересовалась практикой, чем мной, немецким бомжом в японском парке.

Два-три раза в неделю я шёл просить милостыню. Обычно японцы очень щедры к монахам, и я собирал достаточно денег на нескольких последующих дней. В другие дни я шёл в бесплатное интернет-кафе неподалеку, поработать над своим вебсайтом.
Вскоре появилась страничка моей дзэн-группы «Рутэнкай», что можно перевести как «Община плывущих облаков» - «рутэн» значит непрерывные перемены, которым подвержено всё в мире. ...я даже приобрёл мобильный телефон, чтобы со мной могли связаться.

Бродягой в парке Осаки я начал переводить Кодо Саваки роси – его цитаты часто встречаются в этой книге.
Перевод этих изречений, представляющих собою суть его учения, изначально был практикой для меня самого. Но по мере продвижения работы мне захотелось, чтобы и другие могли их прочесть. Прекрасно помню солнечные осенние дни, когда я сидел на дворцовой стене за переводом книги, которая появилась в 2005 году под названием «Тебе». С наступлением темноты я садился в вестибюле соседнего отеля, где начисто переписывал свои записи, а на следующий день перепечатывал это всё на компьютере. Черновики я выбрасывал, как только текст появлялся он-лайн - моё доверие к интернету, совершенно новому для меня средству коммуникации, было безграничным. Но однажды после Нового года моя страничка в Сети вдруг исчезла! ...совсем как плывущие облака, ставшие девизом моей жизни в парке. Я знал о непривязанности, но труда многих месяцев было все-таки жаль.

За два с половиной месяца до того, как судьба оторвала меня от жизни в парке, я встретил Томоми. Как и с большинством других участников дзэн-группы, мы познакомились через интернет. Она искала кого-то, чтобы пообщаться на философские темы. Я предложил ей практиковать дзадзэн в парке. До утра она работала в баре в Минами, квартале развлечений на юге Осаки. Парк находился по пути домой, и однажды утром после работы она зашла сюда. После дзадзэн мы проговорили за чаем на дворцовой стене, пока не наступил вечер и ей снова пора было на работу. А после своего второго визита она перебралась ко мне в палатку. То, что из парка ей было ближе добираться на работу, было не единственной причиной. Решительность, с которой она искала свой жизненный путь, и мой стиль жизни стали основой неудержимой взаимной симпатии. У Тотоми был университетский диплом, но она не хотела стать служащей в крупной фирме.

В середине февраля 2002 года в парке цвели сливы, приятный ветерок доносил аромат в мою хижину. Был День Святого Валентина, на вечер назначено свидание с Томоми. До этого я хотел заскочить в интернет-кафе проверить почту. Только сел за компьютер, как зазвонил телефон - это был Тайдзюн, о котором я уже давно не слышал.
«Мне только что звонили, Мияур попал в аварию. Его сердце остановилось».
«Сердце остановилось? Что это значит... он ещё жив?»
«Я не знаю», сказал Тайдзюн и повесил трубку.
Через пару минут – новый звонок. На этот раз Оябу: «Мияура умер».
Я бросился к своей хижине, схватил рюкзак - и вскоре сидел в поезде, следовавшем в сторону Антайдзи. Лишь поздно вечером, перед самым прибытием, я дозвонился Томоми: «Сегодня вечером мы, к сожалению, не сможем увидеться».

Мухо Ноельке «Мой путь в Антайдзи»

Sunday, November 27, 2011

Настоятель Мухо: «Я перестал жаловаться»/after Saifukuji - Bussinji and back to Antai-ji

Когда после года, проведенного в Сайфукудзи, я шёл со своими пожитками от монастыря к вокзалу, то чувствовал себя заново родившимся. Солнце позднего лета грело кожу, пели птицы, играли дети, пахли цветы - казалось, я всё это переживаю впервые. Даже шум уличного движения звучал в моих ушах прекрасной музыкой.

Ненадолго вернувшись в Антайдзи, я на пять недель ушел в горы, чтобы в одиночестве медитировать и акклиматизироваться. Мне пришлось заново учиться контролировать себя. От природы я спокойный и уравновешенный человек, не помню, чтобы у меня когда-то был приступ бешенства. До жизни в Сайфукудзи. Там моя внешняя оболочка вдруг лопнула, и каждое внешнее впечатление беспрепятственно проникало в меня, - а мои внутренние импульсы выплескивались наружу. После целого года жизни в состоянии наивысшего напряжения мне надо было заново привыкнуть к нормальной жизни с её правилами. Пять недель стали первым шагом в этом направлении.

В течение этого времени я жил в палатке неподалеку от горы Ё-но-сэн на высоте 1 000 метров. Почти каждый день лил дождь. Но и помимо влажности и холодной ранней осени были сложности. В одну из первых ночей я проснулся, услыхав шорох около головы. Мыши проделали дыры в стене палатки и погрызли мой и без того скудный провиант. Заснуть было трудно. Остаток времени в горах оказался не борьбой с одиночеством или самим собой, а с моими голодными приятелями, не выказывавшими мне ни малейшего уважения.

После этой краткой передышки я решил ещё на год поступить в буддийскую семинарию. Выбрал Буссиндзи (Bussinji), Сото-дзэн монастырь, расположенный около 200 км к востоку от Антайдзи, на берегу Японского моря. Там я мог получить лицензию священника.

В Сайфукудзи мне надо было пробить невидимые стены, которыми я сам себе загородил дорогу. А время в Буссиндзи текло без напряжения: монахи наслаждались любыми свободами, о каких только можно мечтать в дзэн-монастыре, и я провёл первые четыре месяца словно во сне. Конечно, и в Буссиндзи я не мог весь день валяться в постели. Но здесь большая часть времени отводилась для личных занятий: один монах упражнялся в каллиграфии, другой готовил чай, третий читал комиксы, четвёртый пил сакэ. Конечно, были и те, кто серьёзно изучал сутры или в одиночестве практиковал дзадзэн. Но я не собирался соревноваться с ними. Я доверился своим импульсам «инь», и не успел оглянуться, как миновала зима.

Тогда я начал как сумасшедший читать книги. В Сайфукудзи в нашем распоряжении был только сборник коанов, а за два года в Антайдзи тоже выдалось мало времени для чтения.
В Буссиндзи меня на четыре месяца поставили работать на кухне, и под предлогом закупки лука я проводил много послеобеденных часов в городской библиотеке.
В другие дни я ходил в автошколу, чтобы получить права на вождение мотоцикла. Ночью ходил играть в бильярд. Когда я наконец как следует выспался, то начал искать себе новые занятия, которых внутри монастыря не находил. Настоятель Буссиндзи в своих проповедях постоянно напоминал монахам не прекращать поиск просветления, однако сам он был теоретиком, чьи поступки уличали его во лжи.

Покинув Буссиндзи, я три недели путешествовал. За это время посетил многих дзэн-мастеров и их храмы. Один из них, Кохо Оябу, учитель моего мастера Мияура Синью роси. Оябу был настоятелем Антайдзи с 1975 по 1987 годы. Оставив пост настоятеля, он с женой и сыном отправился в Италию, распространять там Дхарму. Еще учась в Берлине, я однажды встречался с Оябу у Эгейского моря, но потом наша связь оборвалась, поскольку мой учитель Мияура и Оябу неохотно общались друг с другом.

В 1994 году (я как раз стал монахом в Антайдзи), когда Оябу жил в Италии уже около семи лет, один врач диагностировал у него рак и сказал, что жить ему осталось полгода. Оябу хотел умереть на родине, на севере основного японского острова. Он отказался от операции и стал питаться только диким коричневым рисом и овощами. Большинство японских буддистов едят рыбу и мясо; Оябу, который любил также сакэ, - ранее не был исключением. Всю зиму он с утра до вечера только и делал, что катался на лыжах. А когда через полгода был всё еще жив, решил снова занять место священника в монастыре в Вакаяма (Wakayama), на самом юге Японии. Когда я навестил его там, за пивом и сакэ он рассказал мне, что не победил раковую опухоль: «Недавно на обследовании опухоль была видна. Я не хочу побороть её, и она тоже не растёт. Рак и я уживаемся вместе».
Его слова глубоко тронули меня, поскольку отражали и мои жизненные сомнения. В Сайфукудзи и в Буссиндзи я не поборол своей неудовлетворенности, но вместе с тем обрел счастье. Вернее, примирился с жизнью и всеми её сложностями.

Было интересно и то, что Оябу рассказывал о своём учителе Косё Утияма роси (Kosho Uchiyama, 1912-1998). Утияма был в Киото учеником самого известного мастера дзэн ХХ века - Кодо Саваки роси, чьи слова часто приводятся в этой книге. Саваки был харизматичной личностью и олицетворяя идеал дзэн - увлекал людей. Он считал себя бездомным, странствующим монахом, без крова и семьи. И хотя Саваки читал лекции в университете школы Сото, сам он высшего образования не имел.
Косё Утияма был совсем другим. У него была степень доктора наук, он был женат в третий раз и постоянно жил в Антайдзи, который он унаследовал от Кодо Саваки. Однако когда речь шла о просветлении, был столь же радикален в своём спокойствии, как и Саваки: «Дзадзэн бесполезен». Именно на этом учении основывали свою практику дзадзэн Саваки, Утияма и все последующие настоятели Антайдзи.


Косё Утияма как-то сказал: «Саваки был розой, а я – фиалка». Розу и фиалку нельзя сравнивать, каждый цветок прекрасен по-своему. Хотя Саваки оказывал на своё окружение сильное влияние, он тоже был всего лишь человеком.
Утияма: «Ни один мастер не совершенен. Это верно и в отношении Саваки, моего учителя. Но для ученика смысл не в этом, а в том, чтобы следовать за своим несовершенным мастером настолько совершенно, насколько возможно». Утияма был достаточно уверен в себе, чтобы на похоронах Саваки сказать: «Говорят, Кодо Саваки - последний настоящий монах дзэн в истории дзэн. Сегодня я отправляюсь в путь, чтобы стать первым настоящим монахом дзэн в истории дзэн».

Не только мастер создаёт ученика, но и ученик создаёт своего учителя. Оябу сказал: «Утияма роси - моё творение!» Тем самым он имел в виду высказывание Догэна Дзэндзи, где он описывает отношения мастера и ученика как плотника и доски: «То, что сделает мастер из дерева, зависит от его мастерства, и в меньшей степени - от качества древесины». То есть ответственность за успехи ученика дзэн лежит на учителе. Это важнейшее правило не должен забывать ни один мастер. Но для ученика здесь кроется подвох. Если он ждет, что мастер научит его всему, то забывает, что он сам должен понять учение своего мастера и воплотить его.
В японском дзэн-монастыре эту истину часто выражают грубовато: «Каждый сам вытирает себе задницу».

Когда я снова оказался в Антайдзи, дела пошли лучше, чем я ожидал. Я боялся, что не справлюсь с работой, ведь в Сайфукудзи и Буссиндзи почти не было тяжёлых физических нагрузок. Но пришли несколько новичков, и следующие два года в монастыре жили 10 человек. Работу легче распределить, на каждом - меньше ответственности. Вот только Эсин влюбился в американку и уехал в Америку. Так ушёл последний монах, с которым я был знаком с самого начала в Антайдзи. Сейчас он женат и живёт в Индиане, ни слова не говоря по-английски. Конечно, моим учителем был Мияура, но и Эсин сыграл важную роль в моём решении стать монахом Антайдзи. Он до сих пор для меня пример. Было неприятно, что он - как ранее Тайдзюн, Дзюин и Таннэн - перед уходом поссорился с Мияура. Получалось, что большинство монахов, покидавших Антайдзи, сжигали за собой мосты. Только после смерти Мияура многие из них снова бывают здесь - среди них и Эсин.

Когда меня спрашивали, чему я научился в Сайфукудзи, отвечал: «Я перестал жаловаться».

...однажды Мияура сказал: «У Антайдзи нет денег. Не знаю, как нам оплачивать расходы на починку, электричество и топливо. Но разве речь идёт не о вашей жизни? Почему вас не заботит, как удержать Антайдзи на плаву?» В отличие от других буддийских храмов, которые часто вполне зажиточны за счёт общины и регулярных похоронных церемоний, у Антайдзи совершенно нет дохода, и сам настоятель денег не зарабатывает. Неудивительно, что Мияура беспокоился, ведь уже прохудилась крыша, а от стен отваливалась штукатурка. Если ломалась одна из машин - трактор, машина для сбора риса, молотилка, бульдозер или экскаватор, - работать приходилось вручную, потому что не было денег на ремонт.
Многие не выдерживали. Через несколько недель из десяти обитателей монастыря остались четверо, считая настоятеля Мияуру, который в основном отошёл от жизни монастыря. Иногда мы видели его только утром, когда он клал список работ на день рядом с обувным шкафом.
Я объяснял его отношение стремлением продемонстрировать нам, монахам, высказывания: «Каждый из вас сам создает Антайдзи!»

Я тогда был уже старшим среди монахов и получил передачу Дхармы (shihō, официальное разрешение учить как мастер дзэн).
Я чувствовал, что пришло время самостоятельности, но не мог решиться покинуть Антайдзи - выглядело бы, будто я покидаю тонущий корабль.

Однажды зимним вечером Мияура позвал меня к себе. Мы уже давно не разговаривали и я понял, что речь идёт о важном.
Он спросил: Какие у тебя планы?
Я сказал: У меня нет планов, я полностью открыт для всего, что придёт.
- Хорошо, но что ты хочешь делать, когда уйдёшь из Антайдзи? Или ты подумываешь принять здесь руководство?
- Вести свой центр дзэн - прекрасно, но не уверен, что могу справиться с требованиями, которые ставит Антайдзи.
- Да, я тоже думаю, что это трудное дело. Я спрашиваю потому, что Оябу [мастер Мияуры] просит меня оставить пост настоятеля.
Мияура тогда не упомянул, что Оябу просил и о том, чтобы на пост настоятеля Антайдзи в течение ближайших трёх лет назначили меня.
Воспользовавшись тем, что учитель заговорил о моих планах, я спросил: «Знаю, ученик не должен уходить из Антайдзи без разрешения мастера. Уйдя, я не хочу сжигать мосты. Но я чувствую, что для меня и для Антайдзи будет лучше, если я возьму монашью шапку и пойду своей дорогой».
«Тебе для этого не нужно моё разрешение. Если хочешь идти, иди!»

...мы договорились, что я покину Антайдзи в конце августа [2001] - то есть уже через полгода.
Только если мой мастер попросит меня стать настоятелем Антайдзи, я соглашусь.
Последними словами Мияуры были: «Теперь ты идёшь своей дорогой. Надеюсь, у тебя будет много учеников. Об Антайдзи не беспокойся. Возвращайся, когда я умру».

В 1977 году Мияура стал учеником Оябу. Среди монахов Мияуру выделяли практические способности. Он разбирался в сельском хозяйстве и умел пользоваться оборудованием. Хотя теория дзадзэн и изучение буддийских писаний не слишком ему подходили, он был правой рукой Оябу. Харизматичного Оябу сравнивают с боссом якудзы - знает, как повести за собой тех, кто ищет лидера. У Мияура такой харизмы не было – он был честный, простой человек, довольствовавшийся чашечкой сакэ после работы.
...я оказался между дерущимися петухами. Чтобы освободиться, я решил разбить свою палатку в парке Осаки. Я устал от раздора за монастырскими стенами и хотел вырваться на свежий воздух.

В «Хатидайнинкаку», главе «Сёбогэндзо», Догэн так передаёт последнюю проповедь Будды: «Держитесь подальше от шумной возни и ищите счастье и мир в спокойствии уединения. Человека, который живёт в тишине, почитают даже небесные силы. Избегайте общества родственников и других людей. Тот, кто любит толпу, столкнется со многими трудностями. Это как со старым деревом - если на нём соберётся большая стая птиц, ветви его сломаются».
Тишина и спокойствие никогда не приходят извне, только изнутри, - когда открываешься миру и принимаешь вещи такими, как они есть. Ты обретешь покой даже в центре города, если готов внимать звукам мира.

В парк меня погнала не столько романтика, сколько финансы. У меня попросту не было денег, чтобы арендовать помещение. Но мне хотелось разделить практику дзадзэн с людьми, в крупном японском городе. В Японии только в редких храмах практикуют дзадзэн. Я предоставлял место, куда люди могут приходить до и после работы, чтобы сидеть. Я хотел организовать дзэн-додзё - в любом крупном немецком городе это уже нечто само собой разумеющееся.

Так я выбрал жизнь бездомного. Тогда в дворцовом парке в центре Осаки почти тысяча бездомных жили в голубых брезентовых палатках. Меня привлекала простота жизни с минимумом вещей, нравилась идея быть доступным для людей в открытом пространстве парка. Ни одна стена не отделяла меня от остальных, даже грань между «временем для себя» и остальной частью дня исчезла. Каждое мгновение принадлежало мне, и одновременно каждый миг я принадлежал другим.
13 сентября 2001 года я обосновался у дворцовых стен. С бутылкой сакэ в руках я спросил парня, который представился как Хироси, не станет ли он возражать, если я на некоторое время поставлю тут свою палатку. «Конечно, - ответил он, приветливо глядя на бутылку, - без проблем. Только здесь, в парке, каждый помогает себе сам».
Мне такая философия была уже знакома.

Мухо Ноельке «Мой путь в Антайдзи»

Saturday, November 26, 2011

Япония: 47 верных ронинов/ 47 Ronin: Japanese samurai legend

Эту историю помнят и почитают в Японии уже более 300 лет.
Романтический вариант, основанный как на реальных событиях, так и на пьесе для театров бунраку (bunraku) и кабуки под названием «Канадэхон тюсингура», или «Сокровищница верных вассалов». Её написали в 1748 году Такеда Изумо 2-й, Мийоси Соораку и Намики Сенрйу.

В давние времена, когда на благословенных японских островах правил пятый сёгун из рода Токугава, Цунайоси, в городишке Ако на берегу Внутреннего моря счастливо правил даймё Асано Наганори (Asano Naganori), третий по счету Ако-даймё из семьи Асано, основная ветвь которой давно и прочно обосновалась в Хиросиме.
Наганори стал даймё (daimyo, феодальная знать в Японии, в руках которой до переворота 1868 г. - т. наз. революции Мэйдзи - находилась государственная власть) в возрасте 9 лет, унаследовав должность от своего отца, Асано Нагатомо. Провинция управлялась вассальными самураями семьи Асано, которых к началу нашей истории было более 300 человек.

Самым главным самураем из вассалов Асано был Ооиси Кураносуке Йосио (Ōishi Kuranosuke Yoshio). Семья Ооиси служила верой и правдой семье Асано в течение нескольких поколений, исправно поставляя советников и воспитателей беспокойному и горячему нравом семейству Асано. Кто-то из предков Ооиси Йосио был даже женат на одной из младших дочерей семейства Асано. Видимо, Ооиси Кураносуке и был фактическим правителем Ако. Именно тогда добыча соли из морской воды была усовершенствована до такой степени, что и по сей день соль из Ако считается лучшей в Кансае.

Юный Наганори наслаждался жизнью. Увлекался поэзией. Посвящал себя разным дисциплинам, которыми положено было заниматься потомственному даймё и самураю, но без особого рвения.
По донесениям шпионов сёгуната, которых тогда было в избытке, Ако-даймё был большим поклонником прекрасной половины японского населения. И вассалов своих ценил не за способности в управлении вверенной ему провинцией, а за умение доставить лично Асано Наганори особенно красивую девушку.

Однако для продолжения династии Наганори он женился на Агури Мийоси, чья семья была одной из боковых ветвей того же клана Асано. Красавица Агури не мешала своему любвеобильному супругу продолжать столь любезный ему образ жизни - у самурайских жен было не принято возражать против увлечений своих благородных мужей. Вот только детей у них не было. А по тогдашним временам бездетный даймё немыслим. Поэтому после смерти такого даймё все его владения и имущество конфисковала казна, а вассальные самураи становились ронинами (самурай, который по какой-то объективной причине остался без хозяина). Чтобы этого не случилось, Асано Наганори усыновил собственного младшего брата, Нагахиро. Брат-пасынок был официально признан сёгунатом в качестве наследника семьи Асано.

Возможно, совет усыновить брата получил Наганори от Ооиси Кураносуке, у которого к тому времени уже было несколько детей и в том числе официальный наследник. А этот наследник нуждался в сюзерене, чтобы к моменту вступления в наследство не стать ронином, без места жительства и постоянного дохода.

Помимо веселого времяпрепровождения Асано Наганори должен был выполнять официальные поручения сёгуната, ведь любой даймё в те времена - не только управитель доверенной ему провинции, но и офицер на пожизненной службе у сёгуна и императора. Официально должность Асано Наганори звучала как Такуми-но-ками (Takumi no Kami).

И вот, под новый 1701-й год, Асано Такуми-но-ками Наганори был назначен принимающим посла от правящего императора Хигасияма-тэнно (1674-1705).
Император хоть и был формально главой нации и государства, реальной власти не имел, хотя почет и уважение выказывались ему постоянно. Потому каждый сёгун (формально – подданный императора и его вассал) в Новый год посылал императору богатые подарки. А император, как и положено образованному и вежливому властелину, отправлял своего посланника с ответными дарами к самому могущественному из своих подданных. Посла императорского надлежало привечать по наивысшему разряду, со всевозможными почестями и церемониями. Чтобы следить за выполнением предписанных церемоний (а их было без счета) создали даже специальную должность, кокё (kōke, мастер церемоний).

В то время почетную должность церемонимейстера занимал глава знатного аристократического рода Кира Йосинака (Kira Yoshinaka), титул - Кодзукэ-но сукэ (Kōzuke no suke). Ему было 60 лет, когда происходили описываемые события. Современники называют его могущественным царедворцем, не чуравшимся взяток. Именно Кира Йосинака оказался наставником пылкого Асано Наганори, которому тогда было 34 года.
Асано Наганори, покинув уютный Ако, поехал в ветреный и холодный Эдо выполнять долг. С собой он взял лишь положенное по статусу число вассальных самураев, слуг и супругу, красавицу Агури. Ооиси остался за главного в родовом замке.

В Эдо скука и тоска – «собачий» сёгун Цунайоси всех гейш и куртизанок, вместе с театрами и прочими развлечениями, выселил из Эдо. Все эти церемонии, поклоны, придворный этикет... Тому поклониться в пояс, этому – можно лишь кивнуть, а перед тем на колени падай. Старик-наставник Кира Йосинака только раздаёт поучения... В благодарность за уроки Йосинаке полагались дары от опекаемого им даймё.
Некому было объяснить заносчивому Асано Наганори, что нельзя портить отношения с могущественным интриганом, что подарки - необходимость, и от их правильного выбора многое зависит в тесном и церемонном придворном мире. Кира Йосинаке затаил злобу на заносчивого Наганори.
И началось: то время приёма неправильно назначат, то про особое правило этикета не сообщат, то не уведомят о прибытии важного гостя, встречать которого обязаны даже смертельно больные... И все попрёки – к Асано Наганори: неуч и деревенщина, дисциплины никакой, еще и придворный этикет не соблюдает.

Утром 14 марта 1701 года в так называемом Сосновом коридоре (Матсу-но-Оорока), соединяющем два крыла дворца сёгуна в Эдо, столкнулись рассерженный Асано Наганори и царедворец Кира Йосинака.


(справа - памятный камень на том месте, где Асано Наганори напал на Кира Йосинака)
Возможно, язвительный старик Кира Йосинака в очередной раз поддразнил провинциала Наганори на предмет отсутствия хороших манер. Наганори не сдержался и, выхватив меч-вакизаси, набросился на царедворца. Но Кира отделался парой царапин на лбу и спине, а меч Наганори застрял в деревянной колонне, поддерживающей своды. Кира унесли слуги, а Наганори был арестован.

По законам того времени обнажение меча во внутренних покоях дворца сёгуна каралось смертью. Асано Наганори знал об этом не понаслышке: его родной дядя, Наито Тадакацу, был казнен после того, как на похоронах четвертого сёгуна Токугава (где обнажение оружия также строго запрещалось) убил своего обидчика. После чего дядина семья была лишена всех владений и вассалов. Похоже, вспыльчивость и недостаток самоконтроля было фамильной чертой клана Асано.

Решение бафуку (правительства сёгуна) о судьбе Асано Наганори было оглашено уже через несколько часов после столкновения в коридоре: харакири виновнику и конфискация всего имущества в пользу казны.
Формально должны были наказать обоих участников происшествия, но, видимо, Кира Йосинака сочли достаточно наказанным. А на приговор Асано Наганори, похоже, повлияли и его репутация вспыльчивого и неуравновешенного человека, и небрежное соблюдение им правил этикета, и явная безответственность как главы семьи и клана.
Вечером того же дня Асано Наганори совершил сэппуку, написав даже предсмертную поэму, дзисей-но-ку (jisei no ku).

Легко опадают цветы по весне
Под порывами ветра.
Но легче я
С жизнью прощусь.
Почему?
Похоронен на кладбище храма сото-дзэн Сэнгаку-дзи в Эдо (Sengaku-ji, Sōtō Zen Buddhist temple).

Жена его, Агури, подстриглась в монахини, приняла имя Йозейин и вернулась в отчий дом.
В Ако был послан отряд для конфискации замка, земель и прочего имущества семьи Асано. Опережая этот отряд, двое верных вассалов Асано домчались до Ако в четыре с половиной дня, небывалая скорость по тем временам, и принесли страшную весть о гибели их господина семье наследника и остававшимся в Ако самураям.

Несколько дней замок гудел. Самураи, теперь уже ронины, решали, что им делать. Мнения собравшихся разделились. Одни предлагали принять жребий судьбы и разойтись в поисках нового пристанища, другие настаивали на сэппуку - немедленном самоубийстве вслед за господином, третьи предлагали выждать и найти удобный момент для того, чтобы отомстить обидчику их господина.
За последнее предложение высказались лишь полсотни самых верных ронинов во главе с Ооиси Кураносуке Йосио. Остальных останавливало наличие семьи и обязательств перед родными.
(ронины возжигают курения на могиле умершего господина)

Бусидо («путь воина», неписаный кодекс поведения самурая) диктует вассалу, желающему вступиться за попранную честь своего господина: меч в руки и атаковать обидчика, - пока не свершится месть, или пока верный вассал не погибнет от рук вассалов обидчика.

Дальновидному Ооиси такое поведение не казалось разумным, ведь оно не оставляло почти никаких шансов на восстановление справедливости, даже путем собственной гибели. Кира живет в самом центре Эдо, рядом с дворцом сёгуна, дом его – настоящая крепость, как и полагалось по тем временам. К тому же вассалов и слуг у Кира гораздо больше, чем готовых мстить ронинов Асано Наганори. А это значит, что любая атака на дом Кира будет отбита, а остатки мстителей - арестованы и вскоре казнены правительством. Подобное развитие ситуации не оставляло надежд на реабилитацию и восстановление в правах Асано Нагахиро, не говоря уже про самих мстителей.

Тогда Ооиси Йосио придумал такой план. Сначала решено было попробовать добиться справедливости официальным путем. Составили петицию от верных вассалов Асано Наганори на имя Великого Сёгуна Токугавы Цунайоси, с нижайшей просьбой разобраться с Кира Йосинака и амнистировать невинно погибшего защитника собственной чести Асано Наганори. А пока великий сёгун разбирается в этом сложном деле, верные слуги Асано Наганори принялись готовить заговор против Кира Йосинака.

Главное - заставить Кира и его шпионов поверить, что никакого заговора нет, что Ооиси, как и все остальные ронины, полностью забыли своего непутевого господина и заняты только благосостоянием собственных семей, - чтобы Кира отпустил большую часть нанятых для защиты его дома слуг и воинов, и вообще утратил бдительность. Затем, тщательно подготовившись, напасть на Кира и отомстить за смерть Наганори.

Ронины, участвующие в заговоре, разъехались по стране. Сам Ооиси переехал в Киото, в квартал Ямасина на востоке столицы, ради безопасности переселив жену и детей в Осаку (предварительно оформив официальный развод с женой, с которой прожил более 20 лет). В Киото Ооиси старательно делал вид, что наслаждается вольной жизнью свободного горожанина. Он стал завсегдатаем квартала Гион и Итирики-очая, где развлекался в обществе гейш. По донесениям шпионов Кира Йосинака, Ооиси пьянствовал днями напролет, пугая мирных обывателей Киото своими выходками. Однажды, смертельно пьяный, он вывалился из очередного кабака, и упал в лужу. Проходивший мимо заезжий купец из Сацумы, узнав бывшего самурая, в сердцах пнул ногой неподвижное тело, обозвал Ооиси предателем, забывшим о своём господине, и плюнул ему в лицо. Ооиси не реагировал.

В это же время Ооиси руководил подготовкой заговора, тщательно добывая сведения о Кира Йосинаке, засылая своих шпионов в его окружение и собирая деньги на вооружение для решающей атаки. По сохранившимся долговым распискам Ооиси видно, что деньгами его снабжали настоятель буддийского храма из Ако, семья Асано из Хиросимы и одна из боковых ветвей клана Асано.
По пьесе «Канадэхон тюсингура», или «Сокровищница верных вассалов», самоотверженная дочь одного из ронинов уговорила отца продать ее в Итирики-очая, чтобы этими деньгами пополнить скудную кассу справедливых мстителей.

Накануне годовщины смерти Асано Наганори от властей пришел официальный ответ: полный отказ в восстановлении прав семьи Асано. Надеяться больше не на что, подготовка к мести закипела еще активнее.

Но и Кира еще не потерял бдительности. Он подослал своего шпиона к Ооиси в самый день годовщины, чтобы посмотреть, как самый верный из вассалов отметит день смерти господина. По обычаю, верный вассал в годовщину смерти господина должен поститься и провести день в молитвах. Но Ооиси этот день провел как всегда – в Итирики-очая, распивая сакэ вместе со шпионом и играя в жмурки с гейшами. Никаких признаков скорби или намека на вынашиваемую месть. И Кира наконец поверил, что мести не будет, что бывшие вассалы Асано Наганори и думать забыли о бесчестье, нанесенном их господину. Даже вдова Наганори, ноне монахиня Йозейин, поверила, что муж ее забыт неверными вассалами, и прилюдно прокляла неверного Ооиси.
Но «Ооиси» не даром значит «большой камень»! Медленно, тщательно, неуклонно опытный стратег Ооиси подготавливал свою месть. Один из ронинов – сторонников Ооиси женился на дочери мастера, украшавшего внутренние помещения дома Кира Йосинаки, и через неё добыл подробнейший план здания.

В начале декабря 1702 года всё закупленное оружие свезено в Эдо. Сообщники, которых к тому времени осталось 47 человек, конспиративно собрались в Эдо. Ооиси Кураносуке тайно покинул Киото в самом начале ноября, а еще раньше отправил в Эдо своего старшего сына Тикара Йосикане, тоже примкнувшего к мстителям.
Морозной ночью 14 декабря 1702 года, после тщательной многодневной разведки и сбора сведений о перемещениях Кира Йосинаки, в 4 часа утра две группы ронинов напали на дом царедворца с двух сторон: одна, возглавляемая сыном Ооиси, - со стороны задних ворот, а вторая, ведóмая лично Ооиси Кураносуке Йосио, ворвалась в главные ворота. Бой барабанов согласовывал действия обеих групп.

Заранее расставленные лучники сбивали слуг Кира, которые пытались выбраться из дому за помощью. Накануне предупрежденные об атаке соседи, ненавидевшие Кира, тоже ничего не делали в его защиту.
Дом был захвачен ронинами менее, чем за час. Были убиты 16 слуг Кира и ранены 22, в том числе и внук церемонимейстера. Среди нападавших убитых не было, только несколько незначительных ранений. Однако Кира среди схваченных не обнаружили! Проверили весь дом - нет! Но постель в его спальне еще хранит тепло... Дом обыскали еще раз, и в чулане для угля в самом дальнем углу кухни Кира, наконец, был обнаружен и приведен к Ооиси.

При полном сборе всех соратников Ооиси предложил Кира Йосинаке тот самый меч, которым совершил харакири Асано Наганори, и предоставил возможность самураю Кира Йосинака умереть, как умирают достойные, - совершив харакири немедленно, прилюдно. Но Кира отказался. Тогда Ооиси Кураносуке Йосио отсек голову Кира Йосинака - тем самым мечом, что держал в руках в свой последний час его господин Асано Наганори.

После этого 47 теперь уже отомщенных ронинов торжественным маршем проследовали от дома Кира к буддийскому храму Сэнгаку-дзи, послав двух гонцов во дворец сёгуна с вестью о свершившемся правосудии, а также отправив с ними самого младшего по званию и положению среди них, в качестве свидетеля.
На кладбище Сэнгаку-дзи, омыв голову Кира Йосинака в источнике, ронины торжественно возложили ее у надгробия на могиле Асано Наганори, и отчитались о свершенном правосудии. Дух Асано Наганори отныне был успокоен.

Посланный правительством отряд намеревался обезоружить и арестовать участников нападения на дом уважаемого придворного, но все ронины добровольно сдали оружие. Их разделили на четыре группы и расселили по домам важных чиновников сёгуната, где им предписывалось находится под домашним арестом, пока правительство решает их судьбу.

Долгих два месяца Высокий суд в лице самого Цунайоси Токугавы и его советников решал судьбу 47 ронинов, и всё это время ронины на правах почетных гостей проживали в домах у четырех высокопоставленных офицеров сёгуната, все четверо из которых были горды выпавшей на их долю честью. До самого последнего дня все пожелания почетных арестантов выполнялись беспрекословно.
Сёгунат оказался в сложном положении. С одной стороны, ронины точно следовали кодексу самурая, гласившему, что истинный самурай должен отдать жизнь за восстановление доброго имени своего господина. Сёгунат получил море петиций от граждан всех сословий с прошениями о помиловании ронинов.
С другой стороны – ими нарушен закон сёгуната, запрещающий кровную месть.
В итоге ронинов всё же приговорили к смерти, но не к позорной казни как преступников, а к почетной смерти через совершение харакири.
Поздним вечером 4 февраля 1703 года 46 ронинов совершили ритуальное самоубийство и были торжественно похоронены на том же кладбище Сэнгаку-дзи рядом со своим господином Асано Наганори.
Сёгун помиловал лишь одного: самого младшего по званию и положению ронина, который вернулся в Ако, прожил долгую и насыщенную жизнь, написал воспоминания о пережитом и умер своей смертью в возрасте 71 года. Похоронен там же, в Сэнгаку-дзи, рядом со своими товарищами.
Чуть раньше рядом с мужем была похоронена и Асано Агури-Йозейин.

Могила ронинов и их господина стала местом паломничества всех желающих приобщиться к истинно самурайскому духу. Однажды ее посетил тот самый купец из Сацумы, который когда-то пнул ногой пьяного Ооиси, обвиняя в отсутствии чувства долга. Купец просил прощения у духа Ооиси Кураносуке, а после совершил самоубийство. Похоронен рядом с оградой могилы ронинов.

Свершённая месть очистила образ ронинов из Ако в глазах японского общества. Те из них, кто не примкнул к Ооиси, после его героической смерти смогли найти службу в качестве вассалов более могущественных самураев.

Наследник и усыновленный младший брат Асано, Нагахиро был полностью восстановлен в правах, получил статус хатамото (hatamoto) и был назначен правителем в провинции Тигйоти (чуть большей, чем Ако) в префектуре Тиба (Chiba); а после смерти сёгуна Токугавы Цунайоси был реабилитирован полностью.

Семья Кира Йосинака, напротив, сильно потеряла и в репутации, и во владениях. А после смерти Кира Йоситика, старшего сына Йосинаки, род Кира угас вовсе.

Yoshitoshi's 'Tale of the Forty-Seven Rōnin' (1860)

**
Для женщин существовал особый ритуал самоубийства, дзигай (jigai), разновидность сэппуку.

На картине жена Онодэра Дзюнай (Onodera Junai), одного из 47 ронинов, готовится к самоубийству. Колени связаны вместе – женское сэппуку предписывает достойную позу во время смерти.

Дзигай (jigai) – на японском означает «самоубийство», как мужчины, так и женщины. Обычно сейчас используют слово «дзизацу» (jisatsu).

Некоторые дамы из самурайских семей совершали самоубийство, перерезая яремную вену кинжалом, - смерть была быстрой и неминуемой. Перед самоубийством дама связывала вместе колени, чтобы поза её тела, несмотря на смертельные конвульсии, осталась достойной.

Дзигай не относится к какому-то определенному виду самоубийства. Обычно его совершали ради сохранения достоинства, если грозил захват и бесчестье со стороны врагов. Армии захватчиков часто, зайдя в дом, обнаруживали мертвую хозяйку сидящей в одиночестве, спиной к двери.

Friday, November 25, 2011

настоятель Мухо: вне довольства и недовольства/ Muho Noelke on serenity

Лао-цзы учил:
«Хочешь быть твёрдым, сохраняй твёрдость с помощью мягкости;
хочешь быть сильным, береги силу с помощью слабости.
Кто собирает мягкое, станет твёрдым.
Кто собирает слабое, станет сильным.
Наблюдай за тем, чтó собирается, чтобы узнать, что придёт: счастье или беда.
Мягкое и слабое — спутники жизни.
Твёрдое и сильное — спутники смерти».

Этот символ (иллюстр. слева) показывает, как инь и янь взаимодополняют друг друга, при этом постоянно находясь в движении.
Инь - чёрный кружочек внутри янь - белой области, как и белый кружочек в чёрной области, показывает, что инь и янь несут в себе зачаток противоположного аспекта.

Эти два знака читаются на японском как «дэко-боко». Дэко (знак слева) - представляет собой «янь», расширяющуюся силу, стремящуюся наверх. Это так называемый мужской принцип, который, конечно, действует и в женщинах, проявляя себя, например, в способности воплощать в жизнь свои намерения. Янь целенаправлен, тверд и может привести к агрессивному поведению.
«Боко» или «инь» - полый, готовый к приятию, подобно ёмкости.
«Инь» наслаждается мгновением, он ненапряжён и свободен. Но всегда выбирая путь наименьшего сопротивления, он приводит к скуке, вялости и пресыщению. Хотя «инь» называют женским принципом, он знаком и мужчинам. Вместе иероглиф «дэко-боко» означает на японском «неровный», так как инь и янь стоят рядом друг с другом, подобно выбоине рядом с выпирающим камнем на ухабистой дороге. Они взаимодополняют друг друга; но в повседневной жизни мы переживаем их как чередование взлётов и падений.

Иногда тебе хорошо, иногда плохо - но можно ли позволять сиюминутному настроению сводить тебя с ума?
Если ты полностью успокоишься, то увидишь, что на самом деле - всё равно.
Ты должен умереть, чтобы жить счастливо.
- Кодо Саваки -

В «Сёдзи» Догэн* подытожил дзэн-буддийскую идею о жизни за пределами довольства и недовольства:

«Спокойствие внутри счастья и несчастья – вот истинное счастье. Пытаясь избавиться от своего несчастья, ты лишь теряешь спокойствие, и тем самым становишься еще несчастнее. Цепляясь за счастье, тоже теряешь спокойствие, а с ним и счастье.
Только если принимаешь свою жизнь как она есть, становишься поистине счастливым и спокойным. Но не думай, будто счастье и спокойствие можно понять и выразить словами. Забудь своё желание понять, перестань стараться быть счастливым. Отпусти своё тело и ум, открой себя счастью, став таким, каков ты есть.
Кем ты хочешь быть, если не собой? Где ты хочешь быть, если не здесь? Когда ты хочешь жить, если не сейчас? И именно в этом мгновении есть ты - какое счастье!».

*Догэн (1200-1253), посмертное имя Буссё дэнко кокуси, – один из крупнейших деятелей японского буддизма, основатель дзэнской школы Сото. Пользовался большим авторитетом как в буддийском мире, так и в правительственных кругах. Обратил в дзэн Ходзё Токиёри, фактического правителя Японии в то время. Славился строгим соблюдением буддийских заповедей и личной скромностью. Его кисти принадлежит трактат «Сёбо гэндзо», ставший японской дзэнской классикой.

Мухо Ноельке «Мой путь в Антайдзи»

Thursday, November 24, 2011

настоятель Мухо о своем пребывании в монастыре Риндзай-дзэн /Rinzai Zen temple in Kyoto

«Танооомимасёооо!» Так ранним октябрьским утром [1995] кричал я в Киото, у входа в монастырь Сайфукудзи. Это значило: «Я прошу позволения войти!». Далее следовал ритуал: появлялся старший монах, - узнать, что происходит. Я ещё раз преподносил своё прошение – голова опущена к доске, на которой я стоял на коленях. Передо мной лежало письмо, которое пишет каждый новоприбывший. Оно состоит из биографии и обета не покидать монастырь, пока не достигнуто просветление. Кроме того, новичок должен дать согласие на самое безжалостное обращение с ним, - каким бы оно ни было, даже если будет стоить жизни. Жестокое обращение понимается в Риндзай-дзэн как вспомогательное средство, необходимое для облегчения монахам прыжка через порог к просветлению. Хотя буддизм и учит доброте и состраданию ко всем живым существам, от монахов требуется огромная строгость к самим себе, от них ожидается отказ от телесной жизни ради помощи другим.

Монах прочел мои бумаги, ушел на время в свой кабинет, потом вернулся, сам опустился на колени и вежливо сказал: «Очень жаль, но у нас нет мест. Я вынужден попросить вас искать разрешения на проживание в другом монастыре». Это тоже было частью ритуала, как и настойчивые просьбы новичка принять его в монастырь. Когда полчаса спустя я всё ещё стоял на коленях, на меня с криком накинулся монах, протащил сквозь ворота наружу и столкнул с лестницы.

Всё шло по заведенному порядку: два дня с опущенной головой я стоял на коленях при входе, каждый день меня спускали с лестницы - один раз до полудня и один раз после. По крайней мере это давало десять минут перерыва, чтобы размять затекшие конечности.
На третий день меня приняли в монастырь на испытательный срок.
Следующие пять дней я просидел в медитации в комнатке у входа. Перерывы делались два раза в день - поесть и сходить в туалет. Я привык к длительному сидению и знал, что первая неделя будет своеобразной проверкой, так что пережил всё хорошо.

В первую неделю в монастыре Риндзай-дзэн я вставал в 3 утра и ложился в 9 вечера. Ночному покою мешал только звук храмного колокола на воротах монастыря ровно в полночь. Шесть часов сна, на час меньше, чем я привык в Антайдзи. Но поскольку никакой работы выполнять не требовали, я чувствовал себя нормально и даже начал посмеиваться над мнимой строгостью монастыря.
Но я опять ошибался.

Через неделю меня официально приняли в монастырь. При этом я должен был заплатить одноразовый взнос в 1000 йен, около 8 евро. Деньги были за первое общение с настоятелем, полчаса произносившим свои речи, которые мне полагалось слушать, прижав лицо к татами. После этого меня представили монахам, - у них как раз был перерыв на чай. Мне казалось, что все обрадовались моему приходу, атмосфера была дружелюбной - я не знал еще, что каждый новичок был долгожданным мальчиком для битья.

Есть лишь один способ подняться в монастырской иерархии к лёгкой жизни: ждать, пока придёт новичок. Нас было 11 монахов, но, в отличие от Антайдзи, где я был самым молодым, здесь только двое были старше меня – тогда 27-летнего. Большинство монахов - дети священников дзэн, после окончания школы или колледжа поступившие в монастырь в Сайфукудзи, стремясь получить лицензию буддийского священника. Условие для этого - три года пребывания в монастыре. Так что здесь никто всерьез не интересовался медитацией и учением Будды Шакьямуни, - речь в основном шла о том, чтобы унаследовать храм отца и зарабатывать деньги, проводя церемонии похорон.

То, что я два года прожил в Антайдзи, роли не играло. Я снова должен был пристроиться в самом низу и слушаться, как правило, более молодых и неопытных монахов.

Однако мне многому еще надо было учиться.

Например, у Рё. Он пришёл за три дня до меня и поэтому стоял в иерархии на одну ступеньку выше, хотя и был на год меня моложе. Он вырос в храме, но работал в разных экспедиторских фирмах, не желая быть священником. Но внезапно умер его отец и чтобы позаботиться о матери, Рё нужно теперь поскорее получить лицензию священника и возглавить храм отца. Почитание родителей считается в Японии самой большой добродетелью, даже своенравные дети помнят о своих обязанностях по отношению к ним.

Самый младший в иерархии монахов называется «баттан», что значит «последнее место». С ним обходятся иначе, чем с остальными. Во время еды он должен доедать остатки, во время чаепития - разносить чай и раздавать сладости. После работы он готовит ведро и тряпку, чтобы другие могли вымыть ноги, а во время полуденного перерыва моет туалеты. Ночью, когда остальные уже спят, он чистит ёмкость с благовониями.
Кроме того, баттан должен постоянно следить, чтобы обувь монахов правильно располагалась у двери - речь идёт о миллиметрах. Если что-то не так, баттана бьют.
До весны я должен был выполнять эту роль. Но Рё помогал мне, как только мог. Мы безоговорочно отвечали за ошибки друг друга. «Кто это сделал?» - едва крик надсмотрщика за монахами в очередной раз раздавался в коридорах, я как баттан обязан был сразу поднять руку: «Простите, это я». Но уже в следующий миг Рё кричал: «Нет, это был я!». Били нас обоих, но разделённые побои казались менее болезненными.

Удары палкой во время медитаций - часть ритуала Риндзай-дзэн. За пределами зала для медитации случаются не только оплеухи, но пинки и кулачные удары. Сперва это поразило, ведь раньше меня никогда в жизни не били. Но вскоре я уяснил: надо быть благодарным монаху, который кричит на меня, но не даёт оплеуху. А тому, кто даёт оплеуху, быть благодарным за то, что не ударил кулаком. Даже монах, который однажды ударил меня ногой в деревянной обуви в пах, бил не настолько сильно, чтобы причинить увечье. Мы, новички, бывали рады, даже если шла кровь: значит, ещё живы.

Но были и другие новые для меня моменты, к которым нужно было привыкнуть. Например, в Сайфукудзи день заканчивался ночным сидением. С 9 часов вечера монахи усаживались в ряд в монастырском саду. С 10 вечера по очереди уходили спать, - первым шёл старший монах, потом каждые пять минут вставал следующий, а баттан - последний - уходил спать после 11. То есть у меня оставалось всего 4 часа на сон, на два часа меньше, чем в первую испытательную неделю, которую я считал особенно строгой. Постоянное недосыпание привело к тому, что я отключался при каждой возможности: во время медитации, во время еды, во время рецитации сутр (канона буддийских наставлений, который настолько же важен как Библия в христианстве, но гораздо объёмнее), во время лекций настоятеля. Даже когда я ходил, моё сознание постоянно отключалось на доли секунды.

Ели в монастыре смесь риса с пшеницей, к этому добавляли суп мисо и пару кусочков редьки. Пища почти не содержала протеинов, витаминов и минеральных веществ. Старшие монахи едва прикасались к еде, поскольку их привилегии позволяли им позднее съесть присланные родителями салями и шоколад. Монахи же, стоящие на нижней ступени иерархии, должны были питаться рисом и супом. Обычно я, баттан, обязан был одолеть три миски риса, тогда как старшие монахи кричали: «Ешь быстрее – мы что, должны вечно тебя ждать?». Бывало такое, что приходилось съесть собственную рвоту.
После еды в мои обязанности входила уборка столовой – и при этом съесть всё, упавшее на пол во время поспешной еды: ничего нельзя выбрасывать. Конечно, повар мог бы готовить порции поменьше, но нас, молодых монахов, стремились довести до грани выносимого – и даже дальше. Насилие над желудком и кишечником - часть обучения в монастыре Риндзай.

Моему организму понадобилось несколько недель, чтобы привыкнуть к такому ненормальному питанию. А до этого было трудно контролировать мускулы мочевого пузыря и ануса. Поскольку новичок не мог идти в туалет без разрешения кого-нибудь из старших монахов, я даже пару раз наделал в штаны - неприятный опыт. Позже я узнал, что многие монахи из-за этого носили подгузники.

Но и это было не всё. Зимние холода тоже доставляли много проблем. Даже когда температура опускалась ниже нуля, бумажные окна в зале для медитаций оставались открытыми, а новичок мог носить, кроме монашеской рясы и кимоно, только футболку. Старшие монахи одеваются теплее, но когда я попытался одеться, меня побили: я не додумался, что звук деревянной палки, которой стучат по плечу во время медитации, выдаст надетую мной дополнительную одежду. Годы спустя монах, который бил меня тогда, сказал: «Тебе следовало надеть под рясу кожаную куртку - она не издаёт постороннего звука. Я сам так делал, будучи новичком».

Недостатком оказались мой рост и размер ноги. В монастыре со всеми обходятся одинаково. Все деревянные сандалии – одного размера: 24 сантиметра в длину, что соответствует 36-му размеру обуви. Я ношу 45-й, так что сантиметров пять моих ступней постоянно свисали за край сандалий. И с моим ростом в 1.90 было нелегко: все футоны тоже были стандартными, мои ноги ниже колен лежали на морозном полу. Заснуть помогало только хроническое недосыпание.

Непривычной была особая форма медитации Риндзай-дзэн. Монахи не просто сидят, а работают над коаном: вопрос, кажущийся бессмысленным и нелогичным; диалог мастера дзэн с учеником; отрывок сутры или стихотворения. Обычно это короткий приказ - от монахов ожидается, что они покажут учителю дзэн своё понимание коана. Дважды в день, а во время сэссина пять раз в день, каждый монах должен дать наставнику монастыря «ответ» на коан. Считается, что ответ должен выражать просветление – или хотя бы шаг в его направлении. Может показаться, что это трудно - но на самом деле это очень просто. На каждый коан есть бесчисленное число вариантов ответа; но для большинства существует шаблонное решение, к которому монах должен максимально приблизиться.

Первый и, наверное, самый известный коан описывает диалог мастера дзэн с учеником:
- Есть ли у собаки природа Будды? - спрашивает монах.
Мастер отвечает: «Му!»
Му означает «нет» или «ничто». После такого ответа монах, наверное, растерялся, ведь буддизм учит, что все без исключения существа обладают природой Будды.
«Что такое Му?» - спросит настоятель новичка, который в первый раз входит в комнату для официальной беседы (dokusan/ докусан - важный элемент обучения в школе Риндзай дзэн; частная беседа ученика с дзэн-мастером).
Многие новички знают из книг, что ответ звучит: «Муууу!». Тому, кто этого не знает, будни в монастыре не оставят времени на размышления, для философских бесед у монаха дзэн нет ни времени, ни сил.
- Так что же такое Му?
- Му - это просто «му», ни меньше и ни больше. И всё же, в какой-то момент каждый доходит до точки и из самого нутра орёт: «МУУУУ!». После чего с удивлением слышит: «Хорошо, ответ принят. В следующий раз скажешь мне, почему».
Чтобы жизнь не казалась простой тем, кто что-то знает из книг, настоятель просто так не отстанет. Только когда монах действительно убедит настоятеля, что не существует ничего, кроме Му, - ни собаки, ни природы Будды, ни себя самого, - получит он от настоятеля следующий коан. Но обычно монахи быстро ухватывают шаблон, помогающий ответить на все коаны:
- Какого цвета Му? - Монах показывает на свою синюю одежду.
- Как движется Му? - Монах встаёт и ходит по комнате.
- Каково Му на ощупь? - Хорошее, плохое, горячее, холодное.
- Какое есть спасение, когда тебя разрубит меч? - Монах орет как от боли.....

Когда я понял, что речь всегда шла о том, чтобы продемонстрировать единое целое с центральным аспектом каждого коана, забыв про общую логику, дела пошли хорошо. Нельзя было только бояться стать посмешищем. Но поскольку монастырские будни и так каждое мгновение требовали полной самоотдачи и самозабвения, то обычно встречи с настоятелем не представляли собой сложности. Часто сложнее было разобрать иероглифы, которыми он писал для нас коаны. Я, в отличие от большинства монахов, изучал буддийскую письменность, так что в итоге помогал им расшифровать написанное.

Тяжелее было выдержать сэссины, особенно Рохацу-сэссин (Rohatsu), который ежегодно начинается 1-го и заканчивается 8-го декабря в три часа утра. Он проводится в память о Будде Шакьямуни, который, по преданию, 8 декабря обрел просветление, узрев восходящую утреннюю звезду. Во время этого сэссина монахам не позволено ложиться спать. Ночью медитируют в саду, только между 2 и 3 часами ночи разрешается немного подремать сидя. В конце сэссина мозг так изнурен, что восприятие кажется порванной плёнкой: на несколько секунд сознание проясняется, но постоянно словно прерывается.

После этого сэссина я - как, наверное, все монахи – мечтал нормально выспаться. Но уже 15 декабря начинался следующий сэссина, а до этого был обычный распорядок дня с четырьмя часами сна, дзадзэн с трёх часов утра до восхода солнца, утреннее прошение милостыни, работа после полудня и дзадзэн – от наступления темноты до 23-х часов. Во время этого сэссина в декабре я сломал большой палец на ноге, раздавая еду. Я вставал с колен, разложив рис и суп монахам в плошки на полу. Сначала почувствовал острую боль. Но мне приходилось носиться между столами со скоростью, с которой монахи ели; так что не было времени обращать внимание на ногу. Вечером боль не проходила, я сказал об этом старшему монаху. Ответ был: «А ты как хотел? У нас сэссин, всем больно!»

Лишь через три недели мне разрешили пойти к врачу. Он констатировал, что кость уже срослась, но не совсем прямо – отсюда боли. Врач дал мне костыли: «Ходи, пока не уйдет боль». Разумеется, с костылями в монастыре осилить каждодневную работу невозможно, и вскоре я снова оказался на ежедневном прошении милостыни - в варадзи (waraji, соломенные сандалии), не стоивших этого названия. Монахи передают свои варадзи, если они протекают, стоящему ниже в иерархии, так что ко мне попадала обувь давно развалившаяся.

Перед лицом всех этих мучений меня поражало смирение, с каким японцы проходили эту суровую школу. Не сопротивляясь несправедливому обращению с ними старших монахов, говорили: «Теперь я понимаю, через что прошли сами старшие монахи пару лет назад». Или: «То, что мы здесь терпим, тяжко, но ещё труднее обязанность причинять всё это кому-то другому». Казалось, они почти жалели старших монахов, становясь на них место.

В Сайфукудзи нас во всех смыслах доводили до грани выносимого. Проще, чем в Антайдзи, было одно - работа. Обычно я помогал в саду и иногда рубил дрова – правда, здесь били, если я что-то делал не так. Поэтому я всегда был готов сорваться с места, чтобы каждый миг сделать именно то, что от меня ожидалось. Приходилось читать мысли и действовать мгновенно: не терпели ни одного неверного движения или лишнего слова.

Но каким бы бесчеловечным это ни выглядело, появлялась возможность отринуть всё лишнее. Я теперь уже не понимал, на что жаловался в Антайдзи. По сравнению с этой жизнью, там всё было замечательно. Но даже в Сайфукудзи я больше не жаловался. Если пока я мочился в туалете, по другую сторону окна замечал капельку росы, в которой сияли лучи утреннего солнца, то был бесконечно благодарен: «Я живу!»
В юности это было самым сложным: «Я живу, но зачем, почему?»
Теперь этот вопрос стал вдруг неважным. Я живу, и что может быть лучше?

В Сайфукудзи возникла уверенность: ничто не причинит мне вреда, даже смерть не представляет собою угрозы. Наконец-то мне открылся смысл слов моего учителя: «Ты ничего не значишь!»

В несчастье будь просто несчастным.
И когда ты умираешь, то просто умирай!
- Рёкан, японский поэт Дзэн, 1758-1831 -

Мне стало легче. К тому же весной приняли нового монаха, теперь он стал баттаном. Но теперь в мои обязанности вошло поручать ему всё то, что раньше делал я сам. Это было не всегда легко, монахи оказались правы: не так больно терпеть самому, чем требовать этого от другого. Но общее настроение в монастыре смягчилось. Казалось, японское лето с 40-градусной жарой, уравняло всех. Даже старшие монахи не могли укрыться от изнурительной духоты, действовавшей как сауна: мускулы расслаблены, тело и ум не так напряжены. Поэтому в тот период насилия было меньше.

В конце лета мне надо было решить: остаться в Сайфукудзи на вторую зиму, или снова пуститься в путь. Я планировал пожить в монастыре Риндзай по меньшей мере полгода или год, а когда этот срок истек, мне захотелось остаться подольше.
Но я ушёл. Одной из причин было то, что и через полгода не исчезли боли в большом пальце на ноге. Но важнее было то, что я мало полезного видел в жизни старших монахов. Их задача – понукать новичков. На меня этот метод подействовал, я сокрушил стену. Но молодые японцы выдерживали это только чтобы сделаться священниками, а не ради просветления. С лицензией в кармане они возвращаются в храмы своих отцов и больше никогда не будут практиковать дзадзэн. Когда сегодня я иногда встречаю своих тогдашних собратьев-монахов, они кажутся лишь своей тенью, а совместная жизнь и страдания в Сайфукудзи - только блеклым воспоминанием.

Мухо Ноельке «Мой путь в Антайдзи»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...