Friday, December 30, 2011

Косё Утияма-роси Учение дзэн «Бездомного» Кодо/ Kosho Uchiyama Roshi

via Muho Noelke: Косё Утияма-роси (Kosho Uchiyama), преемник Кодо Саваки на посту настоятеля Антайдзи.

(отредактировала Е.К.)
...слово «ядонаси» употребляется в отношении и человека, и животного. Понятия «бездомный» и «бродячий» заключают в себе один и тот же смысл и употребляются попеременно.

Саваки-роси (1880 - 1965, японский дзэн-мастер): Люди называют меня «бездомным Кодо», но я не считаю это оскорблением. Они называют меня так потому, что у меня никогда не было храма или дома. Каждый человек бездомен. Если вы думаете, что у вас есть постоянный дом, то ошибаетесь.

Саваки-роси: В наши дни молодые бандиты часто говорят: «Я находился в тяжёлых обстоятельствах» – и считают это извинением совершенного преступления, за которое их арестовали. Какие обстоятельства хороши, какие плохи? Хорошо ли родиться бедным? Плохо ли родиться богатым? Как печально, если вы, родившись человеком, не осознаёте истинного «я»! Это поистине тяжёлое обстоятельство.
Утияма-роси: Когда Саваки-роси было пять лет, умерла его мать, когда было восемь – умер отец. Затем он был взят на воспитание Бункити Саваки. Этот Бункити Саваки для прикрытия занимался изготовлением бумажных фонарей, а на самом деле был профессиональным игроком. Вскоре после того, как Саваки-роси начал жить в семье своих новых родителей, приёмный отец велел ему следить за полицией. Хотя он и был способен на многое, Сайкити (мирское имя Саваки-роси) был изумлён этим требованием. Их дом находился на окраине квартала красных фонарей. Вернувшись домой с русско-японской войны после ранения, едва не ставшего смертельным, Саваки-роси обнаружил, что его приёмная мать, бывшая проститутка, сошла с ума. Она была связана и покрыта собственными испражнениями. Приёмный отец ушёл играть; поэтому Саваки-роси остановился у соседа. Позднее приёмный отец вернулся и сказал ему: «Мама сошла с ума, а я проигрался. Что мне делать? Дай мне денег». Несмотря на то, что он вырос в таком окружении, Саваки-роси жил своей жизнью только ради буддхадхармы.

Саваки-роси: Человек, оставивший дом, должен создавать свою собственную жизнь.
Утияма-роси: Это было одно из его любимых изречений. Он создал «бездомную жизнь».
Он часто говорил: «Все буддийские писания всего лишь примечания к дзадзэн».

[см. у настоятеля Мухё:
Кодо Саваки роси говорит: «Размышления не имеют к дзадзэн никакого отношения. Дзадзэн - не теория. Дзадзэн - практика тела. Практика, посредством которой ты делаешь себя самим собой».]

Саваки-роси: Когда человек одинок, он не так уж плох; но когда сформировалась группа, возникает паралич; люди запутываются настолько, что не могут судить о том, что правильно, а что неправильно. Некоторые присоединяются к группе намеренно, просто чтобы испытать групповой паралич, – и даже платят за это членские взносы. Часто люди пользуются объявлениями, чтобы свести других вместе для достижения какой-нибудь политической или духовной цели – и тем самым спровоцировать новый групповой паралич. Буддисты-практики держатся на некотором расстоянии от общества – не для того, чтобы уйти от него, но для того, чтобы избежать этого паралича.

Догэн-дзэндзи сказал: «Привязанность к славе хуже нарушения заповедей,» – и он считал погоню за славой и богатством худшей формой заблуждения, потому что в его дни многие буддийские священнослужители в Наре и на горах Коя и Хиэй соперничали друг с другом ради славы и богатства.

Саваки-роси: Психология толпы кажется мне такой странной. Если люди не знают чего-то, им лучше ничего не говорить. Но они что-то делают, говорят и навязываются другим, не имея никаких собственных убеждений. Они совсем не знают себя. Это укиё, текучий мир [Ukiyo, floating world]. Хотя вы думаете, что испытав тяготы обстоятельств совершили смелый поступок, - если сделали так, лишь подражая другим, подлинно смелым поступком его назвать нельзя. Не теряйте головы, увлекаемые обстоятельствами. Не опьяняйтесь пьянящей атмосферой. Это единственная истинная мудрость. Не будьте захвачены какой-нибудь идеей, каким-нибудь «-измом» или организацией. Не имейте ничего общего с большим глупцом под названием «человек».

Саваки-роси: Заниматься дзадзэн – это заново глядеть на мир после того, как пребывал в спячке.

Часто ребенок поступает, слепо следуя за другими. Когда его друг ест картофель, и ему хочется съесть картофелину, а если тот ест сладости, и он захочет сладкого. Когда кто-то из его знакомых получает кинтама-буэ (бамбуковый свисток с шариком, прикрепленным к одному концу), он просит родителей: «Пожалуйста, купите мне кинтама-буэ! » И так ведут себя не только малыши.
...Кёйку-мом [прозвище для матери особого типа, которая фанатично стремится дать своим детям образование. Кёйку – по-японски «образование»] хочет, чтобы её дети играли на пианино; и вот семья влезает в долги, чтобы купить инструмент.

Саваки-роси: После всех своих усилий, подвергая свои мозги величайшим мыслимым мучениям, люди сегодня зашли в тупик. Люди – идиоты. Мы претендуем на мудрость – и вследствие этого делаем глупости. Несмотря на прогресс науки, люди не пришли к величию. С начала истории люди постоянно воевали друг с другом. Не важно, какая война, – большая или малая, – её коренная причина скрыта в наших умах, которые заставляют нас рычать друг на друга. Не следует забывать, что современная научная культура развилась на уровне нашего низшего сознания. В этом мире много болтают о «цивилизации». Но цивилизация и культура – это не что иное, как коллективная разработка иллюзорных желаний. Не важно, сколько извилин с иллюзорными желаниями у вас в мозгу, – с точки зрения буддизма они никогда не обеспечат людям разумного прогресса. «Движение вперёд» – предмет разговоров во всём мире; но в каком направлении мы идём?

Саваки-роси: Люди не одинаковы. Наше сознание – наша индивидуальная черта. Каждый видит мир из собственной дыры. Люди тащат с собой свои мнения и мысли; вот почему в мире существует так много горя.

Саваки-роси: Каждый погружён в собственную жизнь – и живёт, слепо веря в то, что в его повседневной деятельности должен быть какой-то смысл. Но в действительности жизнь человека не отличается от жизни ласточек – самцы собирают еду, самки высиживают яйца.

Саваки-роси: Странствовать с места на место в этом преходящем мире – значит добиваться «имени». Человек рождается нагим. Но потом ему дают имя, регистрируют, покрывают одеждами, вкладывают в рот соску и так далее. Когда он вырастает, вы говорите: «Он велик, силён, умён, богат». На самом же деле каждый просто наг.

Саваки-роси: Когда женщина умерла, безразлично, красива она была или уродлива. Разве череп красавицы лучше черепа уродливой женщины? [cм. также] Этот вопрос не имеет ничего общего с истиной. Нет богатого, нет бедного, нет великого, нет обыкновенного. Всё это только слова, которые нас тревожат.

...дзадзэн состоит в том, чтобы оглядываться на мир, как если бы вы уже находились в могиле. Вообразите, что после смерти вы думаете о своей жизни. Вы увидите, что она не имела смысла.

Саваки-роси: Поскольку им скучно, люди, чтобы убить время, мучаются, влюбляются, пьют вино, читают романы или смотрят спортивные игры; они всегда действуют наугад и кое-как сводят концы с концами. Для них этот мир – укиё, изменчивый, недолговечный мир.

...мумё [mumō], неведение относительно истинной природы существования, одно из двенадцати звеньев цепи зависимого возникновения.

Саваки-роси согласился с моей установкой в этом пункте и говорил: «В моё и в твоё время Антайдзи – это антай (пребывающий в мире)». Моё глубочайшее желание состоит в том, чтобы кто-нибудь всегда продолжал здесь практику дзадзэн и оставил Антайдзи таким, как он есть, – оставил его бедным храмом навсегда. Каким необыкновенным наслаждением было бы обретение в этом мире уголка, где деньги не ценились бы выше всего прочего.

Мы не можем перестать видеть и думать, потому что у нас есть глаза и мозги. Однако нам следует понять, что мир, который мы видим, и наши мысли, – это только кинофильмы в наших головах. Мы должны следить за тем, чтобы не создавать серьёзных проблем, будучи увлечены своими мыслями. Дзадзэн – это такое состояние, которое позволяет нам видеть сквозь иллюзии наших мыслящих «я».
Саваки-роси: Люди часто говорят: «По моему мнению…» Это «моё мнение» ни на что не годится – поэтому держите рот закрытым!

Наука – это собственность человечества, человечество – это абстрактное понятие биологического рода. Человечество существовало десять тысяч лет назад, и будет существовать ещё через десять тысяч лет. Однако каждый из нас обладает преходящей жизнью приблизительно в семьдесят или восемьдесят лет. В эти данные нам семьдесят или восемьдесят лет для нас существует весьма реальная проблема устройства своей жизни. Нe плохи мечты о будущем науки; но важнее увидеть всю картину нашей краткой жизни и найти место, где нам можно было бы утвердиться [В «Гакудо ёдзинсю» Догэна-дзэндзи говорится: «Путь лежит под ногами каждого человека», так что место, где мы можем утвердиться, находится не где-то, а именно здесь].

Саваки-роси: Изучать буддизм – значит изучать утрату, лишение. Хороший тому пример – Шакьямуни Будда. Он оставил своё царство, свою прекрасную жену, своего любимого ребёнка, свои великолепные одеяния, – и стал нищенствующим монахом с босыми ногами и в лохмотьях. Все будды намеренно соглашались на утраты. Если какой-нибудь буддийский священнослужитель хочет высокого положения в мире, – это очень большая ошибка. Мы, монахи, – все мы нищие с головы до ног.

Саваки-роси: Беседуя о Луне, мы иногда говорим, что она выглядит радостной; иногда утверждаем, что она кажется печальной; а порой, глядя на неё, с удовольствием пьём сакэ. Каждая Луна, которую видит человек, соответствует его карме; и ни одна из этих Лун не является реальной.

Саваки-роси: «Го-кан», видение в соответствии с нашей кармой, – это проявившееся в настоящем следствие наших хороших или дурных прошлых поступков. Обыкновенный человек движим своей кармой и видит мир только сквозь её линзу. Такие люди просто продолжают портить друг другу жизнь за жизнью, мир за миром. Это сансара. Если вы снимаете очки кармы, вы можете увидеть то, что сказал Шакьямуни, когда достиг просветления: «Я, этот мир и все живые существа достигают Пути одновременно; горы и реки, трава, деревья и все вещи становятся буддами».

Саваки-роси: Дзадзэн подобен возвращению в утробу своей матери. Он не является какой-то «задачей».

«Дзадзэн – такое состояние, когда мы абортированы до рождения».

Саваки-роси: В большинстве своём люди не могут зарабатывать на жизнь своими силами, их питает социальная система. Тот, кто зарабатывает на жизнь званием или положением, – самая слабая личность из всех.

Утияма-роси: В одной песне «Но» говорится: «Небесные существа горько жалуются на пять признаков разрушения» [в «Абхидхарма-коша» («Абидацума-куся»), в «грозди 10» даны два вида этих пяти признаков. Первый вид: одеяния становятся грязными, цветы в волосах вянут, тела дурно пахнут, подмышки потеют, существа не наслаждаются своим первоначальным положением.]. Какое это жалкое зрелище, когда их одеяния становятся грязными и превращаются в лохмотья! Чем выше они находились на небесах, тем тяжелее страдают, падая на землю.

Саваки-роси: Религия – это не средство для переделки мира. Она существует, чтобы переделать наши глаза, уши, нашу точку зрения.
Мы практикуем дзадзэн не для того, чтобы стать просветлёнными, – мы практикуем дзадзэн потому, что просветление влечёт нас в разные стороны.

Саваки-роси: Кто-то однажды сказал: «Когда я слушаю ваши проповеди, моя вера остывает». Я намеренно стараюсь охладить веру таких людей, как этот, потому что вера подобного рода – просто суеверие. Другой человек как-то сказал: «Хотя я слушаю ваши проповеди, я не могу поверить тому, что вы говорите». Иными словами, он не был порабощён суеверием.

На этой карикатуре Адам пытается извергнуть съеденное яблоко, а Ева озабоченно глядит на него, говоря: «Адам, это яблоко ещё не вышло?» Если бы Саваки-роси увидел эту карикатуру, он сказал бы: «Дзадзэн – такое состояние, в котором надо рвотой избавляться от яблока». Нам не следует думать, что яблоко существовало в далёком прошлом; надо понять, что мы постоянно едим и отрыгиваем это яблоко.
[//Сэлинджер, «Тедди»:
Вы помните яблоко из Библии, которое Адам съел в раю? - спросил он. - А знаете, что было в том яблоке? Логика. Логика и всякое Познание. Больше там ничего не было. И вот что я вам скажу: главное - это чтобы человека стошнило тем яблоком, если, конечно, хочешь увидеть вещи, как они есть. Я хочу сказать, если оно выйдет из вас, вы сразу разберетесь с кусками дерева и всем прочим. Вам больше не будут мерещиться в каждой вещи ее границы. И вы, если захотите, поймете наконец, что такое ваша рука.]

...дзадзэн – это поза, соответствующая молитве мытаря: «Боже! Будь милостив ко мне, грешнику!» (Лк. ХVIII, 13).

В чайной церемонии более не наблюдается дух ваби и саби [«ваби» и «саби» – сокращённые формы слов «вабисии» и «сабисии». «Вабисии» буквально означает «несчастный, одинокий», а «сабисии» значит «одинокий, уединённый, покинутый». Слова выражают дух чайной церемонии и хайку]. В наши дни чайная церемония только играет в ваби и саби. Если мы думаем о ней как об искусстве или любимом занятии, которому учат в пансионе благородных девиц, так тому и быть.
Но не следует принимать такую установку по отношению к своей религиозной жизни. Религия должна отражаться в нашей повседневной жизни, а не быть чем-то высоко ценимым на расстоянии. Мы, люди, как-то слишком ленивы для практики. Нам хочется почувствовать вкус практики, находясь в состоянии невовлечённости, сохраняя благосклонную точку зрения наподобие туристов. Точно так же, как ныне популярны зрелищные виды спорта, нынешняя мода на дзэн – это ажиотаж зрелищного дзэн, дзэн как интересности. У людей есть стереотипные представления о священнослужителях дзэн как о замечательных, свободных и терпимых, лишённых эгоизма и откровенных людях, подобных персонажам детских сказок. Люди знакомятся с храмами дзэн как с достопримечательностями, находят в них красоту простоты и чистоты. Эти люди улавливают лишь атмосферу. Нет нужды говорить, что их не заботит религиозная практика.

Саваки-роси: Какая польза от практики дзадзэн? Практика дзадзэн бесполезна. Пока она не проникнет в ваш плотный череп и вы не станете действительно практиковать дзадзэн, она бесполезна, по-настоящему бесполезна.
Утияма-роси: В течение всей своей жизни Саваки-роси говорил: «В практике дзадзэн нет никакой пользы». В 1941 году я стал монахом, одним из его учеников. Вскоре после этого я спросил его: «Если я буду учиться под вашим руководством и практиковать дзадзэн столько, сколько вы сможете учить меня, сумею ли я стать более сильной личностью?» Он немедленно ответил: «Нет, не сумеешь, как бы упорно ты ни старался. Я стал таким, каков я сейчас, не благодаря дзадзэн. Я таков по природе. Я не изменился с юных лет».

Саваки-роси: Каждый несёт собственную карму; но важно то, что нас ведёт Будда. Синдзин-дацураку, или отбрасывание тела и ума, означает, что мы отбрасываем свои «я», верим учению Будды, верим, что нас ведёт Будда.

Саваки-роси: Путь Будды – не быть сбитым с толку. Он заключается в том, чтобы [сбросить с себя то, что мы называем привычным сознанием, то, что называется «перевернутой, обманчивой мыслью», статья]. Это отношение называется самадхи или сикан. Мы едим не для того, чтобы гадить. Мы испражняемся не для того, чтобы делать удобрения. Но в последние годы большинство людей уверено, что они идут в среднюю школу, чтобы поступить в колледж, а поступают в колледж, чтобы получить хорошую работу.

Саваки-роси: Когда вы не больны, вы забываете о своём теле. Когда мои ноги были сильны, я ходил или бегал, не беспокоясь о них. В последнее время мои ноги, кажется, стали моей самой главной проблемой. Когда же вы здоровы, вы просто работаете, забывая о своём здоровье. Если что-то гнетёт ваш ум, значит здесь ошибка. Если не возникает синпо [ум, непривязанный к материальному], значит с вами не происходит ничего заслуживающего внимания.

Саваки-роси: Часто мы говорим: «Я видел это собственными глазами» или: «Я слышал это собственными ушами». Но на эти глаза и уши нельзя положиться. Все мы оказываемся обмануты своими глазами, ушами, носами, языками, телами и мыслями. Мы также часто болтаем о счастье и несчастье, но это всего лишь изменчивые чувства.

Саваки-роси: Я не могу помочь человеку, не способному жить без денег.

Страдание – это крушение желания; поэтому всякий раз, когда мы действуем в соответствии с желанием, перед нами подобно облаку появляются мука и страдание.

Однажды Рикю Сэн [Рикю Сэн (1521–1591) был основателем школы Сэнкэ-тяною. Он освоил чайную церемонию под руководством Седзё Такэно и завершил её развитие] попросил плотника вбить гвоздь в столб ниши в чайном доме. После долгих поисков они выбрали подходящее место, и плотник сделал на нём отметку. Но после перерыва в несколько минут они не смогли найти эту отметку, а потому снова начали искать надлежащее место. Выбрав его, они сказали: «А! Здесь!» Когда же они тщательно рассмотрели это место, то обнаружили, что оказались на том же самом месте, которое отметили в первый раз. Понимаете?

[Сэн но Рикю, мастер чайной церемонии, решил однажды украсить колонну корзинкой с цветами. Обратившись к помощи плотника, он указывал ему приподнять корзинку выше, опустить ниже, сдвинуть её вправо или влево, пока точно не нашёл нужного места. «Вот здесь,» - сказал Сэн Рикю наконец. Плотник заметил место, но потом, решив проверить мастера, сказал, что потерял метку. «Тут? А может быть, здесь?» - спрашивал он, указывая на разные места колонны. Hо чувство гармонии было у мастера чайной церемонии настолько верным, что он одобрил лишь ту же самую точку, которую указывал прежде. («Сто одна история о Дзэн»)]

...я в конце концов решил стать монахом и практиковать дзадзэн. В ответ на мое решение отец сказал: «Ты и впрямь противоречивая личность. Но нет смысла следовать за неподготовленным учителем», – и постарался найти для меня хорошего роси. Наконец он порекомендовал мне Саваки-роси, который тогда был годо (служащим монастыря дзэн, ответственным за подготовку монахов) в Содзи-дзи. Отец велел мне ехать к летнему дзадзэнкай, и если Саваки-роси – хороший учитель, просить разрешения стать его учеником. Я принял участие в летнем дзадзэнкай в Содзидзи в 1941 году. Там я впервые встретился с человеком, который ясно говорил о том «я», которое искал я сам. Хотя я прослушал множество лекций о буддизме и христианстве, эти разговоры не имели ничего общего с «я». А Саваки-роси говорил о «я», основанном на самом себе.

...в «Сёбогэндзо-кэсакудоку» читаем: «Наше имущество, наше жильё нереальны, потому что они были созданы предыдущей кармой. Просто находите убежище в правильно переданной буддхадхарме. Это и есть то истинное место, куда нужно вернуться». Что мы думаем? Мир, в котором мы обитаем, есть результат нашей предыдущей кармы. Мы много болтаем: «С моей точки зрения…» – но мы так думаем только потому, что находимся под влиянием предыдущих условий существования. А мышление, основанное на прошлом, не может быть точкой зрения.

В нашем уме всегда возникают мысли. Это мышление или опознавание. Оно не реалистично, потому что подвержено влиянию кармы. Означает ли это, что нам нужно стараться устранить мысли? Реально ли состояние «не-думания»? Никоим образом! Пока мы живы, мысли будут естественно возникать. Но если мы гонимся за мыслями, возникающими в нашем уме, то просто думаем, а не практикуем дзадзэн. Нет нужды говорить, что дзадзэн – это не мышление. Но это и не состояние отсутствия мыслей. Главное здесь в том, чтобы позволить всем мыслям свободно подниматься на поверхность. Просто дайте им приходить и уходить, не пытаясь останавливать. Когда они уходят, позвольте им спокойно уйти. Не гонитесь за ними. Это и есть сущность дзадзэн Догэна-дзэндзи.

Говоря, что я не загрязнён, я оказываюсь загрязнённым. Если я жажду стать чистым, я нечист.

...как написано в «Сутта-нипатте», «тот, кто полагается на других, всегда беспокоен». Пока вы рассчитываете на других, вы от них зависите.

Когда я начал проводить сэссин в Антайдзи, – дело было после смерти Саваки-роси, – я решил самоотверженно воплощать в жизнь его наставления, по возможности давая им самую полную форму выражения. Когда он был жив, мы вставали утром, сидели в течение одного периода, затем распевали сутры. После этого завтракали, затем убирали помещение, потом пили чай. После чая мы возвращались в дзэндо и спустя некоторое время слушали лекцию. Вперемешку с дзадзэн мы делали много дел. Обычно сэссины проводились именно так. Однако я начал проводить сэссин особого рода, во время которого мы только сидели в дзадзэн – и ничего больше не делали. У нас были три приёма пищи; но после еды мы практиковали кинхин. Целый день мы только повторяли дзадзэн и кинхин; это продолжалось с четырёх часов утра до девяти вечера без перерыва. Никаких разговоров. Никаких взаимоотношений друг с другом. Мы не пользуемся кёсаку (палкой для ударов). Если вы сидите в течение только одного или двух периодов, ударять людей кёсаку для пробуждения будет неплохим средством. Но когда вы сидите целый день, представляя собой «я» без взаимоотношений с другими людьми, спать в течение полных пяти дней невозможно. В конце концов вы просыпаетесь. А пробудившись, вы сидите всерьёз, потому что занимаетесь практикой только для себя, а не для других. Когда пользуются кёсаку, она может стать игрой, люди начинают думать: «Он ударил меня; а когда придёт мой черед носить палку, я отвечу ему ударом». То есть мы вносим в дзадзэн эти эмоции, потому что все мы – обыкновенные, живые существа. Поэтому мы кёсаку не используем, а просто самоотверженно сидим вместе, и это – наша практика. Мы делаем из себя «я» при помощи «я». И это происходит не только во время сэссина; следует созерцать стену в течение всей жизни.

...я говорю своим ученикам, что им нужно сидеть безмолвно десять лет. Здесь есть несколько человек, которые уже просидели десять лет; мне приходится говорить им: «Сидите безмолвно ещё десять лет». Когда они просидят двадцать лет, я скажу: «Сидите ещё десять лет». Если они просидят тридцать лет, то будут старше пятидесяти. И просидев неподвижно, без каких-либо отвлечений, до своих пятьдесят лет, я уверен, они станут людьми, способными выполнить большую работу. Скажи я им с самого начала, что нужно просидеть тридцать лет, они удивятся. Поэтому я сначала говорю им, чтобы они сидели десять лет, потом ещё десять. Некоторые из моих учеников находятся на этой стадии. После двадцати лет еще десять лет не будут трудными, потому что к тому времени у практикующих появится уверенность. Так чудесно – продолжать сидеть там, где ничто не отвлекает. Когда человек просто сидит лицом к стене в течение двадцати или тридцати лет, он осуществляет «я», которое есть только «я», без взаимоотношений с другими; и он найдёт ценность этого «я» внутри себя.

У вас двое родителей; и у каждого из них было по двое своих родителей. Если вы подсчитаете своих предков поколение за поколением и вернетесь на сорок поколений назад, число их достигнет миллиардов. Если мы предположим, что одно поколение – это тридцать лет, это отведёт нас назад на тысячу двести лет. Удивительным для понимания будет то, что за такой короткий период времени у нас есть уже миллиарды и миллиарды предков. И это только люди. Если же мы сочтем все живые существа на Земле, «другие родители» для каждого из нас окажутся поистине бесчисленны. Земля – только одна планета в Солнечной системе, которая представляет собой часть гораздо более обширной галактической системы. Только в одной нашей галактике существуют миллиарды постоянных звёзд, а во вселенной – бесчисленное множество галактических систем. Так что «я» по отношению к «другим» почти равно нулю. Иногда мы бездумно убиваем муравьев, шагаем по земле и наступая на них. А каждый из нас как отдельная личность в действительности гораздо меньше одного из муравьев. На самом деле мы – ничто.
«Я» есть основа жизненного переживания; это справедливо для всех существ. Они существуют потому, что существует «я». Для вас этот мир существует только потому, что вы живы. Все и каждый из нас живут жизнью, которая являет собой «всё из всего». И в то же время мы живём как личности, как «один из всех». Такова природа «я». В дзадзэн «я» как «один из всех» оказывается лицом к лицу с «я», которое есть «всё из всего».

Саваки-роси как-то сказал: «Каждый человек в этом мире просто собирает облака».

В какую ситуацию вы ни были бы вовлечены, мысли о ней будут возникать сами по себе, когда вы сидите в дзадзэн. Понимая, что вы думаете, – тогда как предполагается, что вы не делаете ничего, – вы возвращаетесь к дзадзэн, и мысли, бывшие перед вами так ясно, словно изображения на экране телевизора, – внезапно исчезают, словно вы телевизор выключили. И перед вами остаётся только стена. Одно мгновение – и всё! Это и есть дзадзэн. И снова сами собой возникают мысли. Снова вы возвращаетесь к дзадзэн, и они исчезают. Мы просто повторяем этот процесс; это называется какусоку, осознавание реальности [kakusoku; “Reality waking up to reality” (jap.)]. Самое важное здесь в том, чтобы повторять какусоку миллиарды раз. Именно так следует практиковать дзадзэн.
Тогда нельзя не понять, что наши мысли - ни что иное, как секреция мозга. Подобно тому, как слюнные железы вырабатывают слюну, а желудок – желудочный сок, – мозг вырабатывает мысли. Обычно люди этого не понимают. Думая: «Я его ненавижу!», мы ненавидим какого-то человека, забывая, что мысль – всего лишь секреция мозга. Ненависть захватывает наш ум, мучая его. Ненавидя кого-то, мы подчиняемся этому тирану. Любя кого-то мы оказываемся привязаны к этому человеку своей симпатией, мы порабощены любовью. В итоге все мы живём как слуги одного властелина – мысли. В этом источник всех наших проблем.

...разнообразные мысли, которые возникают у нас в мозгу, - ни что иное, как задник, декорации жизни «я». Дзадзэн смотрит на всё как на украшение жизни «я». В древних текстах дзэн это называется хонти-но-фуко [honchi-no-fuko], или «декорация первоначальной почвы».

Косё Утияма-роси, Учение дзэн «Бездомного» Кодо

Tuesday, December 27, 2011

метро VS крепостное право - исторические вехи

"В 1861 году в Лондоне пустили метро, а в России отменили крепостное право" (с) реклама
via

Sunday, December 25, 2011

Пушкин, письма 1836/ Pushkin, from letters

П. Я. Чаадаеву
19 октября 1836 г. Из Петербурга в Москву

Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу.

Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.
Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили...

Saturday, December 24, 2011

Пушкин, дневник 1835 года/ Pushkin, from diary

8 января. Начнем новый год злословием, на счастие. [...]

Бриллианты и дорогие каменья были еще недавно в низкой цене. Они никому не были нужны. Выкупив бриллианты Наталии Николаевны [постоянно нуждаясь в деньгах, Пушкин закладывал бриллианты жены, одну часть сейчас же после свадьбы (18 февраля 1831 г.), другую — в мае 1831 г. для переезда из Москвы в Петербург, и так и не смог их выкупить.], заложенные в московском ломбарде, я принужден был их перезаложить в частные руки, не согласившись продать их за бесценок. Нынче узнаю, что бриллианты опять возвысились. Их требуют в кабинет, и вот по какому случаю.

Недавно государь приказал князю Волконскому принести к нему из кабинета самую дорогую табакерку. Дороже не нашлось, как в 9 000 руб. Князь Волконский принес табакерку. Государю показалась она довольно бедна. — «Дороже нет», — отвечал Волконский. «Если так, делать нечего, — отвечал государь: — я хотел тебе сделать подарок, возьми ее себе». Вообразите себе рожу старого скряги. С этой поры начали требовать бриллианты. Теперь в кабинете табакерки завелися уже в 60 000 р.

В конце прошлого года свояченица моя [Екатерина Николаевна Гончарова (1808—1843), жившая с сестрой Александрой с осени 1834 г. в Петербурге у Пушкиных. 10 января 1837 г. она вышла замуж за Дантеса, будущего убийцу Пушкина] ездила в моей карете поздравлять великую княгиню. Ее лакей повздорил со швейцаром. Комендант Мартынов посадил его на обвахту, и Катерина Николаевна принуждена была без шубы ждать 4 часа на подъезде. Комендантское место около полустолетия занято дураками; но такой скотины, каков Мартынов, мы еще не видали [о П. П. Мартынове см. запись от 6 декабря 1833 г.].

6-го бал придворный (приватный маскарад). Двор в мундирах времен Павла I-го; граф Панин (товарищ министра) одет дитятей. Бобринский Брызгаловым [комендант Михайловского замка] (кастеланом Михайловского замка; полуумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире [в мундире Павловского времени. Брызгалов симулировал юродство], в сопровождении двух калек-сыновей, одетых скоморохами. Замеч. для потомства). Государь полковником Измайловского полка etc. В городе шум. Находят это всё неприличным.

Февраль. С генваря очень я занят Петром. На балах был раза 3; уезжал с них рано. Придворными сплетнями мало занят. Шиш потомству.

Филарет [Московский митрополит Филарет написал в синод донос, что в двух книгах Павского, «Начертание церковной истории» и «Христианское учение о краткой системе», есть «недобросовестности и неблагонамеренности»] сделал донос на Павского, будто бы он лютеранин. — Павский отставлен от великого князя. Митрополит и синод подтвердили мнение Филарета. Государь сказал, что в делах духовных он не судия; но ласково простился с Павским. Жаль умного, ученого и доброго священника! Павского не любят. Шишков, который набил академию попами, никак не хотел принять Павского в числе членов за то, что он, зная еврейский язык, доказал какую-то нелепость в корнях президента. Митрополит на место Павского предлагал попа Кочетова, плута и сплетника. Государь не захотел и выбрал другого, человека, говорят, очень порядочного.

В публике очень бранят моего «Пугачева», а что хуже — не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит. Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен.
[Ср. эпиграмму «В Академии наук», написанную на Дондукова и Уварова через четыре месяца после этой записи:
В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что <жопа> есть.
Кн. Дондуков-Корсаков, Михаил Александрович (1792 (?) — 1869), на которого написана эпиграмма, — ограниченный и невежественный человек, председатель петербургского цензурного комитета, назначенный вице-президентом Академии наук по протекции президента Уварова (см. «На выздоровление Лукулла»), с которым его связывали порочные отношения. Скандальное назначение Дондукова-Корсакова вызвало эпиграмму, которая в такой же мере как Дондукова-Корсакова, разила и Уварова (см. письма Пушкина к Бенкендорфу от апреля — мая 1835 г.)]
Низость до того доходит [сведения о заискивании Уварова перед министром финансов Канкриным (ухаживании за его детьми) и о краже им казенных дров Пушкин использовал в написанной вскоре сатире «На выздоровление Лукулла»], что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б..., потом нянькой, и попал в президенты Академии наук, как княгиня Дашкова в президенты Российской Академии. Он крал казенные дрова, и до сих пор на нем есть счеты (у него 11 000 душ), казенных слесарей употреблял в собственную работу еtс. etc. Дашков (министр), который прежде был с ним приятель, встретив Жуковского под руку с Уваровым, отвел его в сторону, говоря: «Как тебе не стыдно гулять публично с таким человеком!»

Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке:
Царствуй, лежа на боку
и
Сказка ложь, да в ней намек,
Добрым молодцам урок.

Времена Красовского возвратились. Никитенко глупее Бирукова.

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7

Thursday, December 22, 2011

Пушкин, дневник 1834 г./ Pushkin, diary

1 января. Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам).
[«...друзья, Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю», — так рассказывал друг Пушкина, П. В. Нащокин («Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1860 годах», М. 1925). См. запись в «Дневнике» от 10 мая 1834 г. О своем гневе и досаде Пушкин писал жене (см., например, письма от 20 и 22 апреля 1834 г., от 3—8 июня 1834 г., в письме около 28 июня 1834 г., в письме около 14 июля 1834 г., т. 10)]
Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau [Филипп де Курсильон, маркиз де Данжо (1638-1720), французский придворный, за которого Людовик XIV выдал замуж одну из фрейлин, ему нравившихся; автор мелочной придворной хроники последних лет царствования французского короля Людовика XIV].

Скоро по городу разнесутся толки о семейных ссорах Безобразова с молодою своей женою [Имеется в виду нашумевшая скандальная история брака княжны Любови Александровны Хилковой (1811—1859), фрейлины императрицы Александры Федоровны, одной из любовниц Николая I. Она вышла замуж (10 ноября 1833 г.) за флигель-адъютанта С. Д. Безобразова (1801—1879), который только после свадьбы узнал об ее связи с царем. Безобразов в гневе был готов убить обоих.]. Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа. Он прогнал всех своих людей, не доверяя никому. Третьего дня она решилась броситься к ногам государыни, прося развода или чего-то подобного. Государь очень сердит. Безобразов под арестом. Он, кажется, сошел с ума.

Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, — а по мне хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике.

Встретил Новый год у Натальи Кирилловны Загряжской. Разговор со Сперанским о Пугачеве [в это время Пушкин только что кончил писать «Историю Пугачева»], о Собрании законов, о первом времени царствования Александра, о Ермолове еtс. [вероятно, потому, что А. П. Ермолов вместе со Сперанским намечался декабристами в члены временного правительства. Это и скрывается под пометой etc. Ср. ниже запись от 3 апреля 1834 г. о Ермолове]

7-го. Вигель [Филипп Филиппович (1786-1856), автор известных «Записок», знакомый Пушкина по «Арзамасу» и по кишиневской жизни] получил звезду и очень ею доволен. Вчера был он у меня. Я люблю его разговор — он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложстве. Вигель рассказал мне любопытный анекдот. Некто Норман или Мэрман, сын кормилицы Екатерины II, умершей 96 лет, некогда рассказал Вигелю следующее.
— Мать его жила в белорусской деревне, пожалованной ей государыней. Однажды сказала она своему сыну: «Запиши сегодняшнее число: я видела странный сон. Мне снилось, будто я держу на коленях маленькую мою Екатерину в белом платьице — как помню ее 60 лет тому назад». Сын исполнил ее приказание. Несколько времени спустя дошло до него известие о смерти Екатерины. Он бросился к своей записи, — на ней стояло 6-ое ноября 1796. Старая мать его, узнав о кончине государыни, не оказала никакого знака горести, но замолчала — и уже не сказала ни слова до самой своей смерти, случившейся пять лет после.

Государь сказал княгине Вяземской: «Я надеюсь, что Пушкин принял по-хорошему свое назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я был доволен им» и т. д. и т. д. (фр.) Великий князь намедни поздравил меня в театре:
— Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили.

17. Бал у гр. Бобринского, один из самых блистательных. Государь мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его. Говоря о моем «Пугачеве», он сказал мне: «Жаль, что я не знал, что ты о нем пишешь; я бы тебя познакомил с его сестрицей [не сестра Пугачева, а последняя из его дочерей, Аграфена, умершая «от болезни и старости лет» 5 апреля 1833 г. в Кексгольме, где жила под надзором полиции], которая тому три недели умерла в крепости Эрлингфосской» [гельсингфоргской] (с 1774-го году!) . Правда, она жила на свободе в предместии, но далеко от своей донской станицы, на чужой, холодной стороне. Государыня спросила у меня, куда ездил я летом. Узнав, что в Оренбург, осведомилась о Перовском [В. А. Перовский, оренбургский губернатор, был адъютантом при Николае до его царствования] с большим добродушием.

26-го января. В прошедший вторник [23 января] зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить об мне: «Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему» (фр.).

Барон д'Антес [первое упоминание Пушкиным будущего его убийцы. (См. о нем в письмах к Соллогубу и Бенкендорфу от ноября 1836 г. и к Геккерену от 26 января 1837 г.)] и маркиз де Пина, два шуана [участники контрреволюционного восстания 1793 г. Так же называли и контрреволюционеров 1830 г.], будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет.
Безобразов отправлен на Кавказ, жена его уже в Москве.

28 февраля. Протекший месяц был довольно шумен, — множество балов, раутов еtс. Масленица. Государыня была больна и около двух недель не выезжала. Я представлялся. Государь позволил мне печатать «Пугачева»; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными) [рукопись «Истории Пугачева» (ныне хранится в Пушкинском Доме) была подана Николаю I 16 декабря 1833 г. и возвращена Пушкину через Жуковского 29 января 1834 г.]. В воскресение на бале, в концертной, государь долго со мною разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения.

Вчера обед у гр. Бобринского. Третьего дня бал у гр. Шувалова. На бале явился цареубийца Скарятин [Яков Федорович (ум. 1858), задушивший Павла I]. Великий князь говорил множество каламбуров: полиции много дела (такой распутной масленицы я не видывал).

6 марта. Слава богу! Масленица кончилась, а с нею и балы.
Описание последнего дня масленицы (4-го марта) даст понятие и о прочих. Избранные званы были во дворец на бал утренний, к половине первого. Другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцевали мазурку, коей оканчивался утренний бал. Дамы съезжались, а те, которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд. Было пропасть недовольных: те, которые званы были на вечер, завидовали утренним счастливцам. Приглашения были разосланы кое-как и по списку балов князя Кочубея; таким образом, ни Кочубей, ни его семейство, ни его приближенные не были приглашены, потому что их имена в списке не стояли. Все это кончилось тем, что жена моя выкинула. Вот до чего доплясались.

Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание «Пугачева» [26 февраля Пушкин обратился к Бенкендорфу с просьбой дать ему взаимообразно на два года 20000 рублей на печатание «Истории Пугачева» (см. письмо Пушкина от 26 февраля 1834 г.). 4 марта Бенкендорф ответил ему о согласии Николая I]. Спасибо.

13 июля 1826 года [день казни декабристов] в полдень государь находился в Царском Селе. Он стоял над прудом, что за Кагульским памятником, и бросал платок в воду, заставляя собаку свою выносить его на берег. В эту минуту слуга прибежал сказать ему что-то на ухо. Царь бросил и собаку и платок и побежал во дворец. Собака, выплыв на берег и не нашед его, оставила платок и побежала за ним. Фр... [либо баронесса Фредерикс, либо фрейлина А. О. Россет] подняла платок в память исторического дня.

8 марта. Вчера был у Смирновой, ц. н. [может быть, царские наложницы], анекдоты. Жуковский поймал недавно на бале у Фикельмон [австрийский посланник] (куда я не явился, потому что все были в мундирах) цареубийцу Скарятина и заставил его рассказывать 11-ое марта. Они сели. В эту минуту входит государь с гр. Бенкендорфом и застает наставника своего сына, дружелюбно беседующего с убийцею его отца! Скарятин снял с себя шарф, прекративший жизнь Павла I-го.

17 марта. Вчера было совещание литературное у Греча [см. две записки Пушкина к В. Ф. Одоевскому, от 15—16 марта 1834 г.] об издании Conversation's Lexikon [«Энциклопедический лексикон», выходивший в Петербурге с 1835 г. Вместо 24 томов, обещанных издателем, вышло 17 томов, и издание прекратилось в 1841 г.]. Нас было человек со сто, большею частию неизвестных мне русских великих людей. Греч сказал мне предварительно: «Плюшар в этом деле есть шарлатан [здесь в старинном значении слова: уличный торговец лекарствами. При таких торговцах когда-то состояли паяцы (пальясы), потешавшие прохожих и привлекавшие их к приобретению лекарств], а я пальяс: пью его лекарство и хвалю его». Так и вышло. Я подсмотрел много шарлатанства и очень мало толку. Предприятие в миллион, а выгоды не вижу. Не говорю уже о чести. Охота лезть в омут, где полощутся Булгарин, Полевой и Свиньин. Гаевский подписался, но с условием. Князь Одоевский и я последовали его примеру. Вяземский не был приглашен на сие литературное сборище. Тут я встретил доброго Галича и очень ему обрадовался. Он был некогда моим профессором и ободрял меня на поприще, мною избранном. Он заставил меня написать для экзамена 1814 года мои «Воспоминания в Царском Селе». Устрялов сказывал мне, что издает процесс Никонов [то есть документы суда над патриархом Никоном (1605—1681); они не были изданы Н. Г. Устряловым, может быть, из-за цензурного запрещения]. Важная вещь!

Третьего дня обед у австрийского посланника [гр. Фикельмон]. Я сделал несколько промахов: 1) приехал в 5 часов, вместо 5 1/2, и ждал несколько времени хозяйку; 2) приехал в сапогах, что сердило меня во все время. Сидя втроем с посланником и его женою, разговорился я об 11-м марте. Недавно на бале у него был цареубийца Скарятин [Яков Федорович (ум. 1850), родственник Шувалова, принимал участие в убийстве Павла I (11 марта 1801 г.); он задушил его шарфом, висевшим на постели]; Фикельмон не знал за ним этого греха. Он удивляется странностям нашего общества. Но покойный государь окружен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14-го декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. NB. Государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать [имеется в виду, что при попустительстве Елизаветы Петровны, а затем и по недвусмысленному распоряжению Екатерины II, был убит Иоанн Антонович, во исполнение желания Екатерины II был убит Петр III, с ведома Александра I был задушен Павел I].

Много говорят о бале, который должно дать дворянство по случаю совершеннолетия государя наследника. [...] Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?

20. Третьего дня был у кн. Мещерского. Из кареты моей украли подушки, но оставили медвежий ковер, вероятно за недосугом.

2 апреля. На днях (в прошлый четверг) обедал у кн. Ник. Трубецкого с Вяземским, Норовым и с Кукольником [Нестор Васильевич (1809-1868), поэт и драматург, эпигон романтизма.// см. "Максим Созонтович Березовский"], которого видел в первый раз. Он кажется очень порядочный молодой человек. Не знаю, имеет ли он талант. Я не дочел его «Тасса» [«Драматическая фантазия Торквато Тассо» Н. В. Кукольника] и не видал его «Руки» [«Рука всевышнего отечество спасла», драма Н. В. Кукольника о Минине и Пожарском, поставленная впервые 15 января 1834 г.] etc. Он хороший музыкант. Вяземский сказал об его игре на фортепьяно: Он лепечет в музыке, как в стихах (фр.). Кукольник пишет «Ляпунова» [трагедия Кукольника, впоследствии переименованная им: «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский»]. Хомяков тоже. Ни тот, ни другой не напишут хорошей трагедии.

Кн. Одоевский, доктор Гаевский, Зайцевский и я выключены из числа издателей Conversation's Lexikon. Прочие были обижены нашей оговоркою [«Все присутствующие, в знак согласия, просто подписывали свое имя, а те, которые не согласны, просто не подписывали. Но князь Одоевский написал: «Согласен, если это предприятие и условия оного будут сообразны с моими предположениями». А Пушкин к этому прибавил: «С тем, чтобы моего имени не было выставлено» (А. В. Никитенко, Записи и дневник, т. 1, СПб. 1905]; но честный человек, говорит Одоевский, может быть однажды обманут; но в другой раз обманут только дурак. Этот лексикон будет не что иное, как «Северная пчела» и «Библиотека для чтения» в новом порядке и объеме.

7 апреля. «Телеграф» запрещен [журнал «Московский телеграф», издававшийся Н. А. Полевым с 1825 г., был запрещен 3 апреля 1834 г. Непосредственным поводом послужила отрицательная рецензия Полевого на драму Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла»]. Уваров представил государю выписки, веденные несколько месяцев и обнаруживающие неблагонамеренное направление, данное Полевым его журналу. (Выписки ведены Брюновым, по совету Блудова.) Жуковский говорит: — Я рад, что «Телеграф» запрещен, хотя жалею, что запретили. «Телеграф» достоин был участи своей; мудрено с большей наглостию проповедовать якобинизм перед носом правительства, но Полевой был баловень полиции. Он умел уверить ее, что его либерализм пустая только маска.

Моя «Пиковая дама» [напечатана в мартовской книжке журнала «Библиотека для чтения»] в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Натальей Петровной [Голицына, рожд. графиня Чернышева (1741—1837), статс-дама] («princesse Moustache») [княгиня усатая (фр.)] и, кажется, не сердятся...

Гоголь по моему совету начал Историю русской критики.

8 апреля.
2 часа. Представлялся. Ждали царицу часа три. [...] Я ужасно люблю царицу, несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36.

14 апреля. Вчера концерт для бедных. Двор в концерте — 800 мест и 2000 билетов!

Ропщут на двух дам, выбранных для будущего бала [по случаю совершеннолетия наследника] в представительницы петербургского дворянства: княгиню К. Ф. Долгорукую и графиню Шувалову. Первая — наложница кн. Потемкина и любовница всех итальянских кастратов, а вторая — кокетка польская, то есть очень неблагопристойная; надобно признаться, что мы в благопристойности общественной не очень тверды.

16-го. Вчера проводил Наталью Николаевну до Ижоры [первая почтовая станция по Московской дороге, в 33 верстах от Петербурга. Жена поэта с двумя детьми ехала к матери в имение Ярополец Волоколамского уезда Московской губ.]. Возвратясь, нашел у себя на столе приглашения на дворянский бал и приказ явиться к графу Литте. Я догадался, что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни к обедне в вербное воскресение. Так и вышло: Жуковский сказал мне, что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров, и сказал: «Если им тяжело выполнять свои обязанности, то я найду средство их избавить». Литта, толкуя о том же с К. А. Нарышкиным, сказал с жаром: «Но наконец есть же определенные правила для камергеров и камер-юнкеров. (фр.) На что Нарышкин возразил: — Извините, это только для фрейлин» (фр.). [игра слов: слово règle по-французски имеет два значения: правила и регулы месячные.].

Однако ж я не поехал на головомытье, а написал изъяснение.

Говорят, будто бы на днях выйдет указ о том, что уничтожается право русским подданным пребывать в чужих краях. Жаль во всех отношениях, если слух сей оправдается.

Середа на святой неделе. [25 апреля] Праздник совершеннолетия совершился [22 апреля праздновалось совершеннолетие наследника Александра Николаевича и состоялась церемония присяги]. Я не был свидетелем. ...
Всегда много смешного подвернется в случаи самые торжественные. Филарет сочинял службу на случай присяги. Он выбрал для паремии главу из Книги Царств, где, между прочим, сказано, что царь собрал и тысящников, и сотников, и евнухов своих. К. А. Нарышкин сказал, что это искусное применение к камергерам. [Текст присяги был выбран Филаретом не из «Книги царств», а из «Книги Паралипоменон» (кн. 1, гл. 28); в библейском тексте слово евнух означает «придворный»; отсюда и каламбур К. А. Нарышкина, приводимый Пушкиным.] А в городе стали говорить, что во время службы будут молиться за евнухов. Принуждены были слово евнух заменить другим.

3 мая.
Вышел указ [от 17 апреля 1834 г., ограничивающий пребывание за границей для дворян до пяти лет, а для других сословий до трех лет] о русских подданных, пребывающих в чужих краях. Он есть явное нарушение права, данного дворянству Петром III [разрешение свободного выезда за границу]; но так как допускаются исключения, то и будет одною из бесчисленных пустых мер, принимаемых ежедневно к досаде благомыслящих людей и ко вреду правительства.

Гуляние 1-го мая [1 мая в Екатерингофе под Петербургом бывали традиционные гулянья в память побед Петра I] не удалось от дурной погоды, — было экипажей десять. Случилось несчастие: какая-то деревянная башня, памятник затей Милорадовича в Екатерингофе, обрушилась, и несколько людей, бывших на ней, ушиблись. Кстати, вот надпись к воротам Екатерингофа [может быть, принадлежит Пушкину]:
Хвостовым некогда воспетая дыра!
Провозглашаешь ты природы русской скупость,
Самодержавие Петра
И Милорадовича глупость.

10 мая. Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку [записка эта не сохранилась] из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах [по-видимому, «Первая ночь брака», стихотворение, ходившее в списках под именем Пушкина], исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне [московским почт-директором А. Я. Булгаковым, хорошо знакомым с Пушкиным, было перехвачено письмо поэта к жене от 20 и 22 апреля 1834 г., где он нашел предосудительными слова, говорящие о ссорах Пушкина с царями. В словах «шутом не буду и у царя небесного» может быть невольная реминисценция слов Ломоносова из его письма Шувалову (19 января 1761): «Не токмо у стола знатных господ, или у каких земных владетелей дураком [т. е. шутом] быть не хочу; но ниже´ у самого господа бога, который мне дал смысл, пока разве отнимет»; эти слова Ломоносова цитированы Пушкиным в статье «Путешествие из Москвы в Петербург», написанной приблизительно в одно время с дневником. См. также письмо Пушкина от 3 июня 1834 г.], и, нашед в нем отчет о присяге великого князя, писанный, видно, слогом неофициальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его [Жуковскому потребовалось немало усилий, чтобы отвести от поэта надвигавшуюся грозу. Пушкин очень глубоко переживал нанесенное ему оскорбление, повлекшее за собою даже попытку выхода в отставку, которая, однако, по вмешательству Жуковского, не состоялась (см. письмо Пушкина к А. X. Бенкендорфу от 25 июня 1834 г.)]. Все успокоилось. Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу быть подданным даже рабом, — но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока [начальник тайной полиции в Париже; появление в печати его мемуаров вызвало заметку Пушкина («О записках Видока») в «Литературной газете», направленную против Булгарина (т. 6). Ср. также эпиграмму: «Не то беда, что ты поляк...»] и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным.

21. ... Конец ее [Екатерины] царствования был отвратителен. Константин уверял, что он в Таврическом дворце застал однажды свою старую бабку с графом Зубовым. Все негодовали; но воцарился Павел, и негодование увеличилось. Laharpe [Лагарп Ф.-Ц. (1754—1838) — деятель швейцарской революции 1797 г.; в 1782—1794 гг. был воспитателем Александра I] показывал письма молодого великого князя (Александра), в которых сильно выражается это чувство [письма Александра I к Лагарпу опубликованы в очень небольшой части]. Я видел письма его же Ланжерону [(1763—1831) — граф, французский эмигрант; был новороссийским генерал-губернатором до Воронцова, жил одновременно с Пушкиным в Одессе; поэт встречался с Ланжероном и в 1829—1831 гг. в Петербурге. Александр I, благоволивший к Ланжерону в юности, изменил отношение к нему в конце своего царствования; письма Александра I к Ланжерону, читанные Пушкиным в Одессе, не опубликованы], в которых он говорит столь же откровенно. Одна фраза меня поразила: «Я вам пишу мало и редко, потому что я под топором» (франц.). Ланжерон был тогда недоволен и сказал мне: «Вот как он мне писал; он обращался со мною как со своим другом, все мне поверял, — зато и я был ему предан. Но теперь, право, я готов развязать мой собственный шарф» (франц.). В Александре было много детского. Он писал однажды Лагарпу, что, дав свободу и конституцию земле своей, он отречется от трона и удалится в Америку. Полетика сказал: «Император Николай положительнее, у него есть ложные идеи, как у его брата, но он менее фантастичен» (франц.) Кто-то сказал о государе [возможно, сам Пушкин]: «В нем много от прапорщика и немного от Петра Великого» (франц.).

26 мая [ДР Пушкина] был я на пароходе и провожал Мещерских, отправляющихся в Италию.

На другой день представлялся великой княгине. Нас было человек 8, между прочим Красовский (славный цензор). Великая княгиня спросила его: «Вам, должно быть очень докучна обязанность читать все, что появляется. — Да, ваше императорское величество, — отвечал он, — современная литература так отвратительна, что это мученье» (фр.) Великая княгиня скорей от него отошла. Говорила со мной о Пугачеве.

Вчера вечер у Катерины Андреевны [Карамзина]. Она едет в Тайцы [мыза под Гатчиной], принадлежавшие некогда Ганнибалу, моему прадеду. У ней был Вяземский, Жуковский и Полетика.
— Я очень люблю Полетику. Говорили много о Павле I-м, романтическом нашем императоре.

Генерал Болховской [Д. Н. Бологовской (1775—1852), один из участников убийства Павла I. Пушкин, живя в Кишиневе, часто бывал у него (Бологовской был бригадным командиром в дивизии М. Ф. Орлова)] хотел писать свои записки (и даже начал их; некогда, в бытность мою в Кишиневе, он их мне читал). Киселев сказал ему: «Помилуй! да о чем ты будешь писать? что ты видел?» — «Что я видел? — возразил Болховской. — Да я видел такие вещи, о которых никто и понятия не имеет. Начиная с того, что я видел голую .... государыни» (Екатерины II-ой, в день ее смерти).

Тому недели две получено здесь известие о смерти кн. Кочубея. Оно произвело сильное действие; государь был неутешен. Новые министры повесили голову. Казалось, смерть такого ничтожного человека не должна была сделать никакого переворота в течении дел. Но такова бедность России в государственных людях, что и Кочубея некем заменить! Вот суждение о нем: Это был ум в высшей степени примирительный; никто не умел так хорошо, как он, решить какой-нибудь вопрос, привести меня к согласию и т. д. (фр.) Без него Совет иногда превращался только что не в драку, так что принуждены были посылать за ним больным, чтоб его присутствием усмирить волнение. Дело в том, что он был человек хорошо воспитанный, — и это у нас редко, и за то спасибо. О Кочубее сказано:
Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей.
Что в жизни доброго он сделал для людей,
Не знаю, черт меня убей.
Согласен; но эпиграмму припишут мне, и правительство опять на меня надуется.

22 июля. Прошедший месяц был бурен [25 июня Пушкин написал Бенкендорфу, прося у царя отставки. В ответ получил извещение, что отставка принята, но что просьба Пушкина о разрешении по-прежнему посещать архивы отклонена Николаем, так как право это дается лишь лицам, «пользующимся особенною доверенностью начальства». Под сильнейшим давлением Жуковского, перепуганного возможностью разрыва Пушкина с царем, Пушкин взял обратно свою просьбу об отставке]. Чуть было не поссорился я со двором, — но все перемололось. Однако это мне не пройдет.

9 авг. Трощинский [Д. П. (1749—1829) — екатерининский чиновник, занимавший при Павле I должность президента Главного почтового правления, с октября 1800 г. был в отставке; возвращенный на службу после убийства Павла I, занимал должность министра уделов, а с 1814 г. — министра юстиции] в конце царствования Павла был в опале. Исключенный из службы, просился он в деревню. Государь, ему назло, не велел ему выезжать из города. Трощинский остался в Петербурге, никуда не являясь, сидя дома, вставая рано, ложась рано. Однажды, в 2 часа ночи, является к его воротам фельдъегерь. Ворота заперты. Весь дом спит. Он стучится, никто нейдет. Фельдъегерь в протаявшем снегу отыскал камень и пустил его в окошко. В доме проснулись, пошли отворять ворота — и поспешно прибежали к спящему Трощинскому, объявляя ему, что государь его требует и что фельдъегерь за ним приехал. Трощинский встает, одевается, садится в сани и едет. Фельдъегерь привозит его прямо к Зимнему дворцу. Трощинский не может понять, что с ним делается. Наконец видит он, что ведут его на половину великого князя Александра. Тут только догадался он о перемене, происшедшей в государстве. У дверей кабинета встретил его Панин, обнял и поздравил с новым императором. Трощинский нашел государя в мундире, облокотившимся на стол и всего в слезах. Александр кинулся к нему на шею и сказал: «Будь моим руководителем». Тут был тотчас же написан манифест и подписан государем, не имевшим силы ничем заняться.

28 ноября. Я ничего не записывал в течение трех месяцев. Я был в отсутствии — выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны, чтоб не присутствовать при церемонии вместе с камер-юнкерами, — моими товарищами, — был в Москве несколько часов — видел А. Раевского, которого нашел поглупевшим от ревматизмов в голове. Может быть, это пройдет. Отправился потом в Калугу [вернее в Полотняный завод Калужской губернии, Пушкин поехал к жене, которая гостила с обоими детьми в имении деда] на перекладных, без человека. В Тарутине [село в Боровском уезде Калужской губернии] пьяные ямщики чуть меня не убили. Но я поставил на своем. — «Какие мы разбойники? — говорили мне они. — Нам дана вольность, и поставлен столп нам в честь» [владелец Тарутина, гр. С. П. Румянцoв, в память победы, одержанной здесь 6 октября 1812 г. над французскими войсками, освободил всех крестьян села Тарутина от крепостной зависимости, предоставив им земли. За это они должны были воздвигнуть в Тарутине памятник в честь победы 1812 г. Памятник был открыт 25 июня 1834 г.]. Графа Румянцева вообще не хвалят за его памятник и уверяют, что церковь была бы приличнее. Я довольно с этим согласен. Церковь, а при ней школа, полезнее колонны с орлом и с длинной надписью [на одной стороне памятника надпись: «На сем месте Российское воинство, под предводительством фельдмаршала Кутузова укрепясь, спасло Россию и Европу»; на другой стороне: «Сей памятник воздвигнут на иждивение крестьян села Тарутина, получивших от графа Сергей Петровича Румянцoва свободу»], которую безграмотный мужик наш долго еще не разберет.
В Заводе прожил я 2 недели, потом привез Наталью Николаевну в Москву, а сам съездил в нижегородскую деревню [Болдино, которым Пушкин стал лично управлять с весны 1834 г.], где управители [М. И. Калашников, бывший управляющий Михайловским, и О. М. Пеньковский] меня морочили, а я перед ними шарлатанил и, кажется, неудачно — воротился к 15 октября в Петербург, где и проживаю. «Пугачев» мой отпечатан [«История Пугачева», переименованная Николаем I в «Историю Пугачевского бунта»]. Я ждал все возвращения царя [без санкции Николая I, вернувшегося в Петербург 26 ноября, книгу не решались выпустить] из Пруссии. Вечор он приехал. Великий князь Михаил Павлович привез эту новость на бал Бутурлина. Бал был прекрасен. Воротились в 3 ч.

5 декабря. Завтра [6 декабря - день именин Николая I. Пушкину, как камер-юнкеру, надлежало явиться в присвоенном ему по придворному званию мундире] надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, — да что мне делать?
[...] Я все-таки не был 6-го во дворце — и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта.

18-го дек. Третьего дня был я наконец в Аничковом. Опишу все в подробности, в пользу будущего Вальтер-Скотта.

Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в 8 1/2 в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне как обыкновенно. В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами; но это еще не все). Гостей было уже довольно; бал начался контрдансами. Государыня была вся в белом, с бирюзовым головным убором; государь — в кавалергардском мундире. Государыня очень похорошела. Граф Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. — Вообще бал мне понравился. Государь очень прост в своем обращении, совершенно по-домашнему.

Утром того же дня встретил я в Дворцовом саду великого князя. «Что ты один здесь философствуешь?» — «Гуляю». — «Пойдем вместе». Разговорились о плешивых. «Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают». — «Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров?» — «Есть, да нехороши, не смею представить их вашему высочеству». — «У меня их также нет; я замерз». Доведши великого князя до моста, я ему откланялся (вероятно, противу этикета).

22 декабря, суббота. В середу был я у Хитровой — имел долгий разговор с великим князем [Михаил Павлович. Речь шла о статье в «Северной пчеле» от 13 декабря 1834 г.]. Началось журналами: «Вообрази, какую глупость напечатали в «Северной пчеле»; дело идет о пребывании государя в Москве. «Пчела» говорит: «Государь император, обошед соборы, возвратился во дворец и с высоты красного крыльца низко (низко!) поклонился народу». Этого не довольно: журналист дурак продолжает: «Как восхитительно было видеть великого государя, преклоняющего священную главу перед гражданами московскими!» — Не забудь, что это читают лавочники». Великий князь прав, а журналист, конечно, глуп. Потом разговорились о дворянстве. Великий князь был противу постановления о почетном гражданстве [звание «потомственного почетного гражданина» было учреждено в 1832 г.; оно избавляло от телесных наказаний, рекрутчины и подушной подати, как и дворянство, но не давало других прав последнего]: зачем преграждать заслугам высшую цель честолюбия? Зачем составлять tiers état [третье сословие (фр.)], сию вечную стихию мятежей и оппозиции? Я заметил, что или дворянство не нужно в государстве, или должно быть ограждено и недоступно иначе, как по собственной воле государя. Если во дворянство можно будет поступать из других состояний, как из чина в чин, не по исключительной воле государя, а по порядку службы, то вскоре дворянство не будет существовать или (что все равно) всё будет дворянством. Что касается до tiers état, что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много. Говоря о старом дворянстве, я сказал: Мы такие же хорошие дворяне, как император и вы... и т. д. (франц.). Великий князь был очень любезен и откровенен. «Вы истинный член своей семьи, — сказал я ему: Все Романовы революционеры и уравнители» (фр.). — «Спасибо: так ты меня жалуешь в якобинцы! благодарю, вот репутация, которой мне недоставало» (фр). Разговор обратился к воспитанию, любимому предмету его высочества. Я успел высказать ему многое. Дай бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра!

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7

Sunday, December 18, 2011

Пушкин. Записи 1832—1833 гг., дневник 1833/ Pushkin, notes and diaries

1832

10 mars 1832. Bibliothèque de Voltaire [Библиотека Вольтера (фр.)]

[Запись о первом посещении личной библиотеки Вольтера, купленной после смерти писателя Екатериной II и хранившейся в Эрмитаже. Пушкин имел в виду ознакомиться с материалами, связанными с «Историей Петра» (см. письмо Пушкина к Бенкендорфу от 24 февраля 1832 г.). Запись сделана в записной книжке, под пушкинской зарисовкой мраморной статуи Вольтера (работы Гудона), которую Пушкин увидел там впервые. (Скульптура находится ныне в Эрмитаже.)]

Май 1833

Постановление о дворне и о прочем.
[Карандашный набросок, сохранившийся на оборотной стороне чернового письма Пушкина к графу Д. И. Хвостову от 2 августа 1832 г. Пушкин имел, вероятно, в виду в своем ответе на письмо Хвостова (или при свидании с ним?) спросить его о разрабатывавшемся проекте указа сенату о воспрещении помещикам «назначать в продажу за долги дворовых людей, а также о запрещении продавать и передавать их в посторонние руки, с раздроблением семейств». Этот указ был опубликован 2 мая 1833 г., но Хвостов, как сенатор, был осведомлен о подготовке этого законодательного акта задолго до его утверждения.]

О уничтожении розн.

Новое постановление Сената и в чем состоит.

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7

Дневник 1833

24 ноября. Обедал у К. А. Карамзиной, видел Жуковского [первая встреча после июня 1832 г., когда Жуковский уехал за границу, где он путешествовал и лечился]. Он здоров и помолодел. Вечером rout у Фикельмонт. Странная встреча: ко мне подошел мужчина лет 45, в усах и с проседью. Я узнал по лицу грека и принял его за одного из моих старых кишиневских приятелей. Это был Суццо, бывший молдавский господарь [см. кишиневские записки]. Он теперь посланником в Париже; не знаю еще, зачем здесь. Он напомнил мне, что в 1821 году был я у него в Кишиневе вместе с Пестелем. Я рассказал ему, каким образом Пестель обманул его и предал этерию, представя ее императору Александру отраслию карбонаризма [Пестель был командирован генералом П. Д. Киселевым в Бессарабию для собирания сведений о греческом восстании. Донесение Пестеля Киселеву было препровождено кн. П. М. Волконскому для доклада Александру I. В сообщении Пестеля говорилось о том, что греческие события «могут иметь важные последствия. Если существует 800 тысяч итальянских карбонариев, то, может быть, еще более существует греков, соединенных политическою целью». «Сам Ипсиланти, я полагаю, только орудие в руках скрытой силы, которая употребила его имя точкою соединения»]. Суццо не мог скрыть ни своего удивления, ни досады, — тонкость фанариота была побеждена хитростию русского офицера! Это оскорбляло его самолюбие.

27. Обед у Энгельгардта.

Осуждают очень дамские мундиры [«нечто вроде офранцуженного сарафана из бархата зеленого цвета для статс-дам и пунцового для фрейлин». (Из дневника П. Г. Дивова, «Русская старина», 1900] — бархатные, шитые золотом, особенно в настоящее время, бедное и бедственное [в стране был голод вследствие неурожая].

Вечер у Вяземских.

29. Вчера играли здесь «Les enfants d'Edouard» [трагедия Казимира Делавиня об убийстве сыновей короля Эдуарда IV. В ней усматривали аналогию с убийством Павла I. Трагедия не была снята с репертуара и, кроме Théâtre français, ставилась с 1835 г. (в переводе) в Александринском театре], и с большим успехом. Трагедия, говорят, будет запрещена. Экерн удивляется смелости применений... Блай [Джон — английский поверенный в делах в России в течение четырех лет] их не заметил. Блай, кажется, прав.

30 ноября. Вчера бал у Бутурлина (Жомини) [Граф Бутурлин Дмитрий Петрович (1790—1849) — военный историк, прозванный Жомини. О Бутурлине см. сатирический отзыв Пушкина в послании к А. М. Горчакову (1819)]. Любопытный разговор с Блайем: зачем у вас флот в Балтийском море? для безопасности Петербурга? но он защищен Кронштадтом. Игрушка! — Долго ли вам распространяться? (Мы смотрели карту постепенного распространения России, составленную Бутурлиным [приложение к книге Бутурлина «Военная история походов россиян в XVIII столетии»]) Ваше место Азия; там совершите вы достойный подвиг сивилизации... еtс.

Несколько офицеров под судом за неисправность в дежурстве. Великий князь их застал за ужином, кого в шлафорке, кого без шарфа... Он поражен мыслию об упадке гвардии. Но какими средствами думает он возвысить ее дух? При Екатерине караульный офицер ехал за своим взводом в возке и в лисьей шубе. В начале царствования Александра офицеры были своевольны, заносчивы, неисправны — а гвардия была в своем цветущем состоянии.

Декабрь 1833.

3. Вчера государь возвратился из Москвы, он приехал в 38 часов [путешествие лошадьми из Москвы в Петербург длилось в то время обычно двое-трое суток]. В Москве его не ожидали. Во дворце не было ни одной топленной комнаты. Он не мог добиться чашки чаю.

Вчера Гоголь читал мне сказку: «Как Иван Иванович поссорился с Иваном Тимофеевичем», — очень оригинально и очень смешно. [«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Гоголь прочитал ее Пушкину до отдачи Смирдину для альманаха «Новоселье» на 1834 г.]

4 вечером у Загряжской (Нат. Кир.). Разговор о Екатерине: Наталья Кирилловна была на галере вместе с Петром III во время революции. Только два раза видела она Екатерину сердитою, и оба раза на княгиню Дашкову. Екатерина звала ее в Эрмитаж. Кн. Дашкова спросила у придворных, как ходят они туда. Ей отвечали: через алтарь. Дашкова на другой день с десятилетним сыном прямо забралась в алтарь. Остановилась на минуту — поговорила с сыном о святости того места — и прошла с ним в Эрмитаж. На другой день все ожидали государыню, в том числе и Дашкова. Вдруг дверь отворилась, и государыня влетела, и прямо к Дашковой. Все заметили по краске ее лица и по живости речи, что она была сердита. Фрейлины перепугались. Дашкова извинялась во вчерашнем проступке, говоря, что она не знала, чтобы женщине был запрещен вход в алтарь.
— Как вам не стыдно, — отвечала Екатерина. — Вы русская — и не знаете своего закона; священник принужден на вас мне жаловаться... — Наталья Кирилловна рассказала анекдот с большой живостию. Княгиня Кочубей заметила, что Дашкова вошла, вероятно, в алтарь в качестве президента Русской академии. Второго анекдота я не выслушал.

Шум о дамских мундирах продолжается, — к 6-му мало будет готовых. Позволено явиться в прежних русских платьях.

Государыня пишет свои записки... Дойдут ли они до потомства? Елисавета Алексеевна [императрица (1779-1826), жена Александра I; вела дневники за всё время пребывания своего в России и читала отрывки из них Н. М. Карамзину; по распоряжению Николая I они были сожжены] писала свои, они были сожжены ее фрейлиною; Мария Федоровна [вдова Павла I] также. — Государь сжег их по ее приказанию. Какая потеря! Елисавета хотела завещать свои записки Карамзину (слышал от Катерины Андреевны) [жена Карамзина].

6 декабря. Именины государя. Дамы представлялись в русском платье. На это некоторые смотрят как на торжество. Скобелев безрукий сказал кн. В-ой: я отдал бы последние три пальца для такого торжества! В. сначала не могла его понять.

11-го получено мною приглашение от Бенкендорфа явиться к нему на другой день утром. Я приехал. Мне возвращен «Медный всадник» с замечаниями государя [Два года Пушкин не касался рукописи, затем стал править отмеченные царем места и попутно вводил и художественные исправления. Поэма была опубликована лишь после смерти поэта]. Слово кумир не пропущено высочайшею ценсурою; стихи
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова —
вымараны. На многих местах поставлен (?), — все это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условия со Смирдиным.

Кочубей и Нессельроде получили по 200 000 на прокормление своих голодных крестьян. Эти четыреста тысяч останутся в их карманах. В голодный год должно стараться о снискании работ и о уменьшении цен на хлеб; если же крестьяне узнают, что правительство или помещики намерены их кормить, то они не станут работать, и никто не в состоянии будет отвратить от них голода. Все это очень соблазнительно. В обществе ропщут, — а у Нессельроде и Кочубей будут балы (что также есть способ льстить двору).

17. В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков.

Улицы не безопасны. Сухтельн был атакован на Дворцовой площади и ограблен. Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовою.

Блудова обокрали прошедшею ночью.
* * *
Смоленская гора. Церковь Смоленская и дом Карамзина. 15 сентября. Волга.
[Запись сделана под пейзажем г. Симбирска, набросанным Пушкиным карандашом с натуры во время проезда через Симбирск на Урал для собирания сведений о Е. И. Пугачеве. Внизу спуска с Смоленской горы к Волге была деревянная церковь (разрушена оползнем в 1900-х годах). Дома Н. М. Карамзина в Симбирске не было. Пушкин ошибочно принял за дом историографа дом его брата Василия Михайловича Карамзина (ум. в 1827 г.). Дата 15 сентября точно фиксирует пребывание Пушкина в Симбирске, откуда он выехал далее на юг в тот же день.]

Friday, December 16, 2011

Пушкин, Из дневника 1831 года/ Pushkin, from diary

26-го июля. Вчера государь император отправился в военные поселения (в Новгородской губернии) для усмирения возникших там беспокойств [так называемый «холерный бунт», вспыхнувший 11 июля 1831 г. в новгородских военных поселениях и продолжавшийся до 21 июля. Поводом была эпидемия холеры, для пресечения которой правительство устраивало карантины, окуривало зараженные дома и т. д. Эти меры истолковывались в народе как отравление врачами и «начальством» воды и хлеба.]. Несколько офицеров и лекарей убито бунтовщиками. Их депутаты пришли в Ижору с повинной головою и с распискою одного из офицеров, которого пред смертию принудили бунтовщики письменно показать, будто бы он и лекаря отравливали людей.

Государь говорил с депутатами мятежников, послал их назад, приказал во всем слушаться графа Орлова [А. Ф. (1786—1861) — генерал, участвовавший в подавлении восстания Семеновского полка (1820), в усмирении восстания декабристов (1825), один из самых близких и доверенных лиц Николая I, впоследствии — шеф жандармов и главный начальник III Отделения. В новгородские военные поселения Орлов приехал 20 июля и везде читал приказ Николая I, вызванный беспорядками.], посланного в поселения при первом известии о бунте, и обещал сам к ним приехать. «Тогда я вас прощу», — сказал он им. Кажется, всё усмирено, а если нет еще, то всё усмирится присутствием государя.

Однако же сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, — и царский голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестает скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его, как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рев и вой голодного зверя. Россия имеет 12 000 верст в ширину; государь не может явиться везде, где может вспыхнуть мятеж.

29-го. ...Лекарей убито 15 человек; один из них спасен больными, лежащими в лазарете. Этот лекарь находился 12 лет в колонии, был отменно любим солдатами за его усердие и добродушие. Мятежники отдавали ему справедливость, но хотели, однако ж, его зарезать, ибо и он стоял в списке жертв. Больные вытребовали его из-под караула.
Мятежники хотели было ехать к Аракчееву в Грузино, чтоб убить его, а дом разграбить. 30 троек были уже готовы. Жандармский офицер, взявший над ними власть, успел уговорить их оставить это намерение. Он было спас и офицеров полка Прусского короля, уговорив мятежников содержать несчастных под арестом; но после его отъезда убийства совершились. Государь обедал в Аракчеевском полку. Солдаты встретили его с хлебом и медом. Арнт, находившийся при нем, сказал им с негодованием: «Вам бы должно вынести кутью». Государь собрал полк в манеже, приказал попу читать молитвы, приложился ко кресту и обратился к мятежникам. Он разругал их, объявил, что не может их простить, и требовал, чтоб они выдали ему зачинщиков. Полк обещался. Свидетели с восторгом и с изумлением говорят о мужестве и силе духа императора.

Восемь полков, возмутившихся в Старой Руссе, получили повеление идти в Гатчино.
[В Гатчине (Царскосельского уезда) Николай I произвел смотр этим полкам. В первых числах августа было начато расследование, и особая военно-судная комиссия в Кронштадте назначила нижним чинам разные наказания. Виновные в беспорядках были разделены судом на пять разрядов. «Преступники» первого разряда были приговорены к наказанию кнутом и ссылке в каторжную работу. Остальные были приговорены к наказанию шпицрутенами и розгами и к отдаче в арестантские роты и ссылке на службу в Сибирь. Всего было осуждено более трех тысяч человек. Телесные наказания производились с такой жестокостью, что около семи процентов наказанных шпицрутенами умерли на месте экзекуции.]

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7

Wednesday, December 14, 2011

Пушкин. Заметки при чтении книг, выписки, наброски (1830-е)/ Pushkin - historical notes and quotes

* * *
Мнение митрополита Платона [Платон Левшин (1737—1812), митрополит московский. Источник, из которого Пушкиным взято его высказывание о Дмитрии Самозванце, не установлен] о Дмитрии Самозванце, будто бы воспитанном у езуитов, удивительно детское и романическое. Всякий был годен, чтоб разыграть эту роль; доказательство: после смерти Отрепьева — Тушинский вор и проч. Езуиты довольно были умны, чтоб знать природу человеческую и невежество русского народа.
6 июля 1831.

----
Заметка, не имеющая заголовка, связана, вероятно, с работой Пушкина над предисловием к отдельному изданию трагедии «Борис Годунов».

* * *
В древние времена при объявлении войны жильцы рассылались с грамотами царскими ко всем воеводам и другим земским начальникам спросить о здоровье и повелеть всем дворянам вооружаться и садиться на коней с своими холопями (по 1 со 100 четвертей). Ни для кого не было исключения, кроме престарелых, увечных и малолетных. Не имевшим способов для пропитания давалось жалованье; кочующим племенам и казакам также — и сие войско называлось кормовым. На зиму все войска распускались.

Царь Иван Васильевич во время осады Казани учредил из детей боярских регулярное войско под названием стрельцов. Оно разделялось на пешее и конное, равно вооруженное копиями и ружьями. Стрельцы получали жалование и провиант — и комплектовались наборами неопределенными, когда и с какой области (в... году по 1 человеку с двух дворов). Впоследствии число их простиралось до 40 000. Они разделялись на московские и городовые. Городовые обыкновенно оставались для сбережения границ; но московские жили в праздности и неге и мало-помалу потеряли совершенно дух воинственного повиновения. Они пустились в торги, и государи не только терпели такое злоупотребление, но даже указами подтвердили оное. Несмотря на выгоды, дворяне гнушались службою стрелецкою и считали оную пятном для своего рода — по сей причине большая часть их начальников была низкого происхождения.

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах, том 7.

Monday, December 12, 2011

Пушкин в 1829 / Pushkin, A Journey to Arzrum

...только в Тифлисе и справили пышно 30-летие Пушкина

* * *
Л.Н. Павлищев. Воспоминания об А. С. Пушкине:
...не застав в Тифлисе брата Льва Сергеевича, дядя Александр выхлопотал разрешение местных властей участвовать добровольцем в походе против турок; в июне он очутился у покрытого снегом хребта Саган-Лу, древнего Тавра, а потом был, как всем известно, свидетелем поражения эрзерумского сераскира и взятия самого Эрзерума.

Паскевич, женатый на дальней его родственнице Е. А. Грибоедовой, знал Александра Сергеевича и сестру его с малолетства, а во время кампаний оценил по заслугам и боевые подвиги дяди Льва.

Паскевич принял Александра Сергеевича очень радушно, но впоследствии был на него в большой претензии за то, что Пушкин, описывая свое путешествие в Эрзерум, не распространился во всей подробности о действиях Ивана Федоровича против неприятеля, умолчав о многом по этому предмету. Паскевич высказал по этому случаю свою претензию Ольге Сергеевне в Варшаве.

Родителям своим, уехавшим на лето в Михайловское и Тригорское, Александр Сергеевич почти не писал.
Из писем Надежды Осиповны: "Где-то они, мои милые дети? Сашку видел Дадиан в Тифлисе и говорит, что он очень худ и желт; не болен ли? а что с Лелькой - про то, Боже сохрани, - не сегодня-завтра узнают пули турецкие."
"Тифлисская газета" от 28 июня 1829 г. в № 29 напечатала:
"Пушкин посетил Грузию. Он недолго был в Тифлисе: желая видеть войну, он испросил позволения находиться в походе при действующих войсках, и 16 июня прибыл в лагерь при Искан-Су. Первоклассный поэт наш пребывание свое в разных краях России означил произведениями славного его пера: с Кавказа дал он нам „Кавказского пленника", в Крыму „Бахчисарайский фонтан", в Бессарабии „Ц ы г а н", во внутренних провинциях писал он прелестные картины „Онегина". Теперь публика наша соединяет самые приятные надежды с пребыванием А. Пушкина в стане кавказских войск и вопрошает: чем любимый поэт наш, свидетель кровавых битв, подарит нас из стана военного? Подобно Горацию, поручавшему друга своего опасной стихии моря, мы просим судьбу сохранить нашего поэта среди ужасов брани".

[см. также]
* * *
статья:
Так встре­чал ли Пуш­кин гроб с те­лом Гри­бо­е­до­ва на од­ном из пе­ре­ва­лов под Дже­лал-оглу,
сле­дуя из Ти­ф­ли­са на ту­рец­кий фронт?! Этим во­про­сом за­да­ют­ся мно­гие ис­сле­до­ва­те­ли. В «Путешест­вии в Арз­рум» Пушкин пи­шет: «Я стал по­ды­мать­ся на Бе­зоб­дал, го­ру, от­де­ля­ю­щую Грузию от древ­ней Ар­ме­нии... От­дох­нув не­сколь­ко ми­нут, я пу­с­тил­ся да­лее и на вы­со­ком бе­ре­гу ре­ки уви­дел про­тив се­бя кре­пость Гер­ге­ры. Три по­то­ка с шу­мом и пе­ной низ­вер­га­лись с высоко­го бе­ре­га. Я пе­ре­ехал че­рез ре­ку. Два во­ла, впря­жён­ные в ар­бу, по­ды­ма­лись по кру­той до­роге. Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли ар­бу. «От­ку­да вы?» – спро­сил я их. «Из Те­ге­ра­на». – «Что вы ве­зё­те?» – «Г р и­ б о­ е д а». Это бы­ло те­ло уби­то­го Гри­бо­е­до­ва, ко­то­рое пре­про­вож­дали в Ти­ф­лис. Не ду­мал я встре­тить уже ког­да-ни­будь на­ше­го Гри­бо­е­до­ва! Я рас­стал­ся с ним в прошлом го­ду в Пе­тер­бур­ге пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. Он был пе­ча­лен и имел стран­ные предчув­ст­вия».

30 ян­ва­ря 1829 го­да в Те­ге­ра­не был спро­во­ци­ро­ван бунт, в ре­зуль­та­те ко­то­ро­го по­гиб дип­ло­мат Алек­сандр Гри­бо­е­дов. Ис­сле­до­ва­тель из Ар­ме­нии Иван Яков­ле­вич Се­мё­нов в своей кни­ге «Рус­ские в ис­то­рии Ар­ме­нии» пи­шет: «В сво­ём опи­са­нии встре­чи с те­лом Грибо­е­до­ва Пуш­кин до­пу­с­тил ошиб­ку, от­ме­чая, что гроб вез­ла груп­па гру­зин. Юрий Тын­янов, ко­то­рый тща­тель­но изу­чил кар­ти­ну убий­ст­ва и до­став­ки те­ла Гри­бо­е­до­ва в Ти­ф­лис, в сво­ём про­из­ве­де­нии «Смерть Ва­зир-Мух­та­ра» бо­лее до­сто­вер­но опи­сы­ва­ет со­бы­тия, ука­зы­вая, что прах вез­ли ар­мя­не – ста­рый друг Гри­бо­е­до­ва ку­пец Аве­тик Ку­зи­нян и не­сколь­ко дру­гих ар­мян».
2 мая изу­ро­до­ван­ное те­ло Гри­бо­е­до­ва до­ста­ви­ли в На­хи­че­вань для даль­ней­шей транс­пор­ти­ров­ки в Ти­ф­лис. Об этом сви­де­тель­ст­ву­ет До­не­се­ние А.К. Ам­бур­ге­ра И.Ф. Па­с­ке­ви­чу о встре­че те­ла А.С. Гри­бо­е­до­ва в На­хи­че­ва­ни.
18 ию­ля те­ло Гри­бо­е­до­ва бы­ло до­став­ле­но в Ти­ф­лис и по­хо­ро­не­но в мо­на­с­ты­ре Свя­то­го Да­ви­да. Путь из На­хи­че­ва­ни до Ти­ф­ли­са в те вре­ме­на пре­одо­ле­ва­ли за не­де­лю, меж­ду тем по да­там по­лу­ча­ет­ся – пол­то­ра ме­ся­ца, что весь­ма сму­ща­ет ис­сле­до­ва­те­лей. Так­же де­ла­ет­ся ак­цент на то, что на пе­ре­вал Бе­зоб­дал мож­но по­пасть, лишь ми­но­вав Гер­ге­ры, а не на­обо­рот, как опи­са­но у Пуш­ки­на. На­тан Яков­ле­вич Эй­дель­ман до­ка­зы­ва­ет, что встре­ча Пуш­ки­на с те­лом Гри­бо­е­до­ва не име­лась в за­пи­с­ках Пуш­ки­на и бы­ла вклю­че­на в про­из­ве­де­ние го­раз­до поз­же.

* * *
Ариадна Тыркова-Вильямс «Жизнь Пушкина», из главы XV «Путешествие в Арзрум»

Полтора месяца добирался Пушкин до действующей армии. Из Москвы он выехал 1 мая. Через две недели был в Горячеводске. Оттуда по Военно-Грузинской дороге проехал в Тифлис, где пробыл около двух недель. Наконец 13 июня попал в штаб-квартиру командующего армией, графа Паскевича, который уже продвинулся дальше Карса. Сбылась давнишняя мечта поэта увидеть настоящую войну.

Дорогой обеими пригоршнями черпал он новые впечатления. Путешествие в Арзрум – как позже назвал он свою поездку – полно движения, красок, кипит жизнью. Он вырвался наконец на простор, на свободу, и наслаждался, расправлялся со всей непосредственностью своей страстной натуры.

Всю вторую половину пути, начиная от Екатеринодара, пришлось ехать на полувоенном положении с эшелоном, как за девять лет перед тем ездил он с Раевским. Но теперь Пушкин на всем долгом пути встречал подтверждение своей славы. Молодые офицеры и старые генералы спешили проявить ему внимание. Его обласкали два командующих Кавказской армией: бывший – генерал Ермолов и настоящий – генерал Паскевич. Чествовали Пушкина в Тифлисе, под стенами Карса и Арзрума его приветствовали старые друзья и незнакомые поклонники.

Первым оказал ему внимание Ермолов, имя для Пушкина с юности священное, связанное с легендарными подвигами русских войск. Покоритель Кавказа был в опале и жил у себя в деревне. Его считали, по-видимому, справедливо, причастным к тайному обществу. Пушкин сделал 200 верст крюку, чтобы повидать его.

«Был у меня Пушкин, – писал Ермолов Денису Давыдову. – Я в первый раз его видел и, как можешь себе вообразить, смотрел на него с живейшим любопытством. В первый раз не знакомятся коротко, но какая власть высокого таланта. Я нашел в себе чувство, кроме невольного уважения».

Пушкин в «Путешествии в Арзрум» говорит о Ермолове – «голова тигра на торсе Геркулесовом».

Если не считать мимолетной встречи с персидским поэтом, Ермолов был самым крупным человеком, с которым Пушкин встретился во время этого путешествия. Но поэт умел весело общаться и с самыми скромными людьми. Один из его случайных дорожных товарищей, офицер Н. Б. Потакский, рассказывает, что из Екатеринодара ехал он верхом в одном эшелоне с Пушкиным. Дорогой затевали скачки, вызывали друг друга на состязания. Иногда, разыгравшись, они вылетали далеко вперед за цепь. Тогда за ними посылали конвой. Среди горцев было немало любителей накинуть аркан на неосторожного путника.
Вечером на ночлеге шли веселые разговоры вперемежку с песнями. Пушкин дурачился, писал мелом стихи, рисовал карикатуры на дверях почтовых станций. Сторожа сердились, стирали тряпкой его рисунки. Молодые офицеры со смехом внушали ворчливому инвалиду:
«Что ты делаешь, ведь это Пушкин рисовал…»
Старик сердито отвечал:
«А по мне хоть Пушкин, хоть Кукушкин, а казенный дом нечего пачкать».
Пушкину это так понравилось, что он дал старику на чай.

Другая его шутка чуть не кончилась плохо. Эшелон уже был на Военно-Грузинской дороге, у станции Коби, среди высоких гор. Пушкину захотелось посмотреть на осетинский аул. В плаще, в красной феске, с любимой суковатой палкой в руках, шел он, единственный штатский, впереди целой компании офицеров. Осетины окружили их, стали спрашивать, что за человек. Переводчик объяснил: «Большой человек».
Пушкин приказал переводчику сказать, что он не человек, а шайтан. Русские поймали его мальчиком в горах, он вырос между ними, теперь приходится ему жить, как живут люди. Горцы попятились. Пушкин выставил длинные ногти, сделал страшную гримасу и, блестя белыми зубами, прыгнул в толпу. Поднялся шум, женщины завизжали, дети заплакали, все побежали. Град камней посыпался на черта и его товарищей. Хорошо, что казаки подоспели на выручку.

Перед этим у Пушкина произошло другое, более поэтическое приключение. Не доезжая до станции Коби, на узкой дороге, проложенной высоко в горах, встретил он персидского придворного поэта, Фазиль Хана, который ехал на север.
«Я с помощью переводчика начал было высокопарное восточное приветствие, – писал Пушкин, – но как же мне стало совестно, когда Фазиль Хан отвечал на мою неуместную затейливость простою, умною учтивостью порядочного человека. Он надеялся увидеть меня в Петербурге, он жалел, что знакомство наше будет непродолжительно и пр. Со стыдом принужден я был оставить важно-шутливый тон и съехать на обыкновенные европейские фразы. Вот урок нашей русской насмешливости. Впредь не стану судить о человеке по его бараньей папахе и по крашеным ногтям».

Позже, выехав из Грузии в Армению, по дороге к Карсу, Пушкин пережил трагическую встречу. В тот 1829 год, 30 января, в Тегеране был убит Грибоедов, самый крупный из всех современных Пушкину русских писателей. Пушкин, прочтя еще в рукописи «Горе от ума», предсказал, что многие строчки войдут в русскую разговорную речь. Смерть Грибоедова он принял как тяжелую утрату для России.
Эта встреча была едва ли не единственной мрачной тенью в залитом южным солнцем путешествии. В Тифлисе Пушкину устроили чествование. Издатели «Тифлисского Листка» в пышной заметке сообщили о «приезде нашего знаменитого поэта» и дали ему обед. Обедам и завтракам не было конца. Устроили в городском саду праздник. Танцевали лезгинку, пели грузинские алаверды, заунывные персидские песни, удалые русские. Ну и пили, как полагается.
Один из устроителей, К. И. Савостьянов, вспоминал потом:
«Скромный Пушкин нас приводил в восторг, всех забавлял, восхищал своими милыми рассказами и каламбурами. Он был полон веселья. Как он оригинально предавался этой смеси азиатских увеселений. Все собирались поближе к нему, чтобы наслушаться его речей и наглядеться на него… Когда европейский оркестр, во время заздравного тоста Пушкину, заиграл марш из «La Dame Blanche» [«Белая дама» (фр.)], на русского Торквато надели венок из цветов и подняли его на плечи при беспрерывном «ура!», заглушавшем гром музыки».
Пировали до утра. Разошлись, когда солнце поднялось над азиатской границей и озарило своим золотом снежные вершины Кавказской цепи, которая так величественно очерчивает северный горизонт над Тифлисом.
Раевский торопил Пушкина, писал, что армия уже продвигается дальше, за отвоеванный от турок Каре. Пушкин выехал из Тифлиса в сопровождении казаков.

Переходы делались большие, но Пушкин был хороший наездник. Его все радовало – роскошь южной природы, вкус и запах горного воздуха, яркость небесной синевы, сияние звезд, лица и наряды туземцев.

«Казаки разбудили меня на заре… Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая двуглавая гора. Что за гора? – спросил я потягиваясь и услышал в ответ: Это Арарат. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни, – и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения.
Лошадь моя была готова. Я поехал с проводником. Утро было прекрасное. Солнце сияло. Мы ехали по широкому лугу, по густой зеленой траве, орошенной росою и каплями вчерашнего дождя. Перед нами блистала речка, через которую должны мы были переправиться. «Вот и Арпачай», – сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное: с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России».
В действующей армии Пушкин нашел, помимо брата и Раевского, много старых знакомых, среди которых было несколько декабристов, разжалованных в солдаты и сосланных в Кавказскую армию. Офицеры относились к ним по-товарищески. При генерал-адъютанте графе И. Ф. Паскевиче (1782–1856), получившем впоследствии титул князя Эриванского, состоял декабрист М. И. Пущин, брат лицеиста. В солдатской форме присутствовал Михаил Пущин на некоторых военных совещаниях при Главнокомандующем. Его суждения иногда перевешивали генеральские мнения. С этим Пущиным 30 лет спустя, в 1857 году, познакомился в Швейцарии Лев Толстой. Он нашел, что Пущин «прелестный и добрый человек», к тому же отличный рассказчик, и уговорил его написать про его встречи с Пушкиным на Кавказе. По живости и безыскусственности этот рассказ стоит выше записок его брата, Ивана Пущина.

«Я сошел с лошади прямо в палатку Николая Раевского, чтобы его порадовать скорою, неминуемой встречей с неприятелем, встречей, которой все в отряде нетерпеливо ждали, – вспоминает Пущин, – не могу описать моего удивления и радости, когда тут Пушкин бросился меня целовать, и первый вопрос его был:
– Ну скажи, Пущин, где турки? Увижу ли я их? Я говорю о тех турках, которые бросаются с криком и с оружием в руках…
Пушкин радовался как ребенок тому ощущению, которое его ожидает».

Пушкин сговорился с майором Семичевым, что они будут в бою держаться вместе. Показался неприятель. Все бросились к лошадям. Пущин сразу попал в схватку казаков с турецкими наездниками. Ему было не до Пушкина, пока не подскакал Семичев, спрашивая, где Пушкин?

«Вместе с ним мы поскакали его искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгун и скачущего с саблей наголо против турок, на него летящих. Приближение наших улан с Юзефовичем, скакавшим нас выручать, заставило турок в этом пункте удалиться. Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкой башкой, и он, хотя с неудовольствием, но нас более не покидал… Правду сказать, со всем желанием Пушкина убить или побить турка, ему уже не было на это возможности, потому что неприятель уже более нас не атаковал, а везде, до самой сдачи Арзрума, без оглядки бежал».

Другой декабрист, А. С. Гангбелов, рассказывает, что Пушкин не только носился по полю битвы, но даже исполнял какие-то поручения Раевского. В Саганлугском селе Паскевич наблюдал за ходом сражения с холма. «Когда главная масса турок была опрокинута и Раевский с кавалерией стал их преследовать, мы увидели скачущего к нему во весь опор всадника: это был Пушкин, в кургузом пиджаке и маленьком цилиндре на голове. Осадив лошадь в двух, трех шагах от Паскевича, он снял свою шляпу, передал ему несколько слов Раевского и, получив ответ, опять понесся к нему же, Раевскому».

Внезапное появление поэта среди сражающихся описано с забавной серьезностью в официальной «Истории военных действий в Азиатской Турции».
«Перестрелка 14-го июня 1829 г. замечательна потому, что в ней участвовал славный наш поэт Пушкин. Поэт, в первый раз услышав около себя столь близкие звуки войны, не мог не уступить чувству энтузиазма. В поэтическом порыве он тотчас же сел на лошадь и мгновенно очутился на аванпостах. Опытный майор Семичев, посланный Раевским вслед за поэтом, едва настигнул его и вывел насильно из передовой цепи казаков, в ту минуту, когда Пушкин, одушевленный отвагою, столь свойственной новобранцу войны, схватил пику одного из убитых казаков, устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что донцы наши были чрезвычайно изумлены, увидев перед собой незнакомого героя в круглой шляпе и в бурке. Это был первый и последний дебют любимца муз на Кавказе».

Солдаты недоумевали, что это за штатский скачет верхом рядом с командиром. Они прозвали Пушкина – драгунский батюшка.

Паскевич старался держать Пушкина при себе и был с ним очень любезен. Он был не прочь, чтобы Пушкин его прославил в стихах. Но поэт в «Путешествии в Арзрум» сказал о нем несколько вежливых, но прозаических слов. Эта сдержанность, может быть, объясняется тем, что военные друзья Пушкина невысоко ставили военные таланты Главнокомандующего. Во всяком случае, у Паскевича осталось недоброе чувство к Пушкину.

Свою поездку Пушкин с классической сжатостью и выразительной точностью описал в «Путешествии в Арзрум», куда включил мелочи радовавшей его походной жизни.

«Лагерная жизнь очень мне нравилась. Пушка поднимала нас на заре. Сон в палатке удивительно здоров. За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах Таврийских. Общество наше было разнообразно. В палатке генерала Раевского собирались беки мусульманских полков, и беседа шла через переводчика. В войске нашем находились и народы Закавказских наших областей, и жители земель, недавно завоеванных. Между ними с любопытством смотрел я на язидов, слывущих на востоке дьяволопоклонниками… Я старался узнать от Язида правду о их вероисповедании. На мои вопросы отвечал он, что молва, будто бы язиды поклоняются сатане, есть пустая баснь, что они веруют в единого Бога, что по их закону проклинать дьявола, правда, почитается неприличным и неблагородным, ибо он теперь несчастный, но со временем может быть прощен, ибо нельзя положить пределов милосердию Аллаха. Это объяснение меня успокоило. Я очень рад был за язидов, что они сатане не поклоняются, и заблуждения их показались мне уже гораздо простительнее».

Так Пушкин, опять пользуясь гостеприимством Раевского, возобновил свои наблюдения над восточными народами, которыми он так увлекался, когда юношей, с семьей Раевских, разъезжал по Крыму и Кавказу. Опять набирался он ярких, южных впечатлений, наслаждался красотою гор. Сбылась его давнишняя мечта увидать настоящую войну. Его привлекали и грозные ее черты, и героизм. Офицер Э. В. Бриммер рассказывает, что под Арзрумом Пушкин стоял впереди Паскевича в чистом месте один. «Вдруг первый выстрел из батареи 21-й бригады. Пушкин восклицает: «Славно!» Главнокомандующий спрашивает: «Куда попало?» Пушкин: «Прямо в город». – Паскевич: «Гадко, а не славно».

В походе попадались Пушкину и прокаженные, и чумные. Меньше всего видел он раненых. Турки не столько дрались, сколько отступали или сдавались в плен. Арзрум был взят почти без боя. Среди пленных был старик паша. Увидев среди офицеров штатского во фраке, он спросил, кто такой. «Пущин дал мне титул поэта. Паша сложил руки на грудь и поклонился мне, сказав через переводчика:
«Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных, и между тем, как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются».

Восточное приветствие паши всем нам очень полюбилось. Я пошел взглянуть на Сераскира… Выходя из его палатки, я увидел молодого человека, полунагого, в бараньей шапке, с дубиной в руке и с мехом за плечами. Он кричал во все горло. Мне сказали, что это был мой брат, дервиш, пришедший приветствовать победителя. Его насилу отогнали».

Пушкин жил в одной палатке с Раевским. У них постоянно бывали гости, включая разжалованных в солдаты декабристов. Опять Пушкин был среди военной интеллигенции, как в Каменке и Кишиневе. Рядом с палаткой Раевского ставилась палатка его адъютантов Льва Пушкина и Юзефовича, который за шесть недель пребывания Пушкина в армии успел к нему крепко привязаться.

«Как теперь вижу его живого, простого в обхождении, хохочущего, очень подвижного, даже вертлявого, с великолепными большими, чистыми, ясными глазами, в которых, казалось, отражалось все прекрасное в природе, с белыми блестящими зубами, о которых он заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни черноволос, как уверяют некоторые, а вполне был белокож, с вьющимися волосами каштанового цвета. В облике его было что-то родное африканскому типу, но не было того, что оправдывало бы его стих – потомок негров безобразный. Напротив того, черты лица у него были приятные. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе.
Пушкин был чрезвычайно добр и сердечен. Надо было видеть нежное участие, которое он оказывал донцу Сухорукову, умному, образованному и чрезвычайно скромному литературному собрату, который имел несчастие возбудить против себя гонение тогдашнего министра военного Чернышева. У него отняли все выписки, касающиеся истории Дона, которые он собрал в архивах по поручению Карамзина. Пушкин, узнав об этом, чуть не плакал и все думал, как бы, вернувшись в Петербург, выхлопотать Сухорукову эти документы».
Он не забыл этого обещания и, вернувшись в Петербург, стал хлопотать о бумагах Сухорукова. Это далеко не единственный случай пушкинского заступничества за обиженных.

В походном чемодане Пушкина больше всего места занимали книги и его большие черные тетради с рукописями «Бориса Годунова», «Полтавы», «Евгения Онегина». Он возил с собой Шекспира по-английски и Данте по-итальянски. Где-то на походе он записал:
Зорю бьют… из рук моих
Ветхий Данте выпадает,
На устах начатый стих
Недочитанный затих…
(1829)

В его библиотеке был такой ветхий томик Данте, парижское издание 1596 года. Из всех книг Пушкина это была самая старинная. Вероятно, ее и сунул он в чемодан.

Юзефович рассказывает, что раз Пушкин стал читать вслух Шекспира по-английски: «В чтении Пушкина английское произношение было до того уродливо, что я заподозрил, что Пушкин не знает по-английски, и решил подвергнуть его экспертизе». Позвали Захара Чернышева, тоже декабриста, который английский знал с детства. Когда Пушкин прочел несколько строк, Чернышев расхохотался: «Да ты по-каковски читаешь?» Пушкин тоже расхохотался и объяснил, что он выучился самоучкой и читает английский как латынь. Но когда он стал переводить, то Чернышев убедился, что язык Пушкин действительно хорошо понимал».

Русские офицеры были люди грамотные. Раньше возили в карманах седел томики Вольтера и Парни, потом Ламартина и Байрона по-французски, потом стали возить Пушкина. Теперь он живой был среди них, заражал их то своим веселым шумным смехом, то вдохновенным чтением стихов. Когда в палатке, при колеблющемся свете сальной свечки смотрела эта военная молодежь на изменчивое лицо поэта, совершенно преображавшегося, когда он читал стихи, слушала его «Годунова» и «Полтаву», они проникались его вдохновенным ощущением русского государства, как живого существа. Боевые офицеры не могли не встрепенуться от его описания Полтавского боя. Воюя с турками, расширяя пределы России, они продолжали державное дело Петра. В далекой нагорной Армении, в боевой лагерной обстановке, Пушкин мог наслаждаться своей властью над русскими сердцами еще полнее, чем в петербургских и московских гостиных.

Из Закавказского похода вывез он «Путешествие в Арзрум», предисловие к «Годунову», несколько стихотворных отрывков, где, как в эскизе больших мастеров, выражен дух этих новых для него стран. Но писать было некогда. Он спешил обратно, боялся, что чумные карантины загородят путь в Москву. Подгоняла его мысль о Таше Гончаровой. На обратном пути ехал он от Владикавказа в коляске Михаила Пущина. Третьим был Дорохов. Об этом Дорохове вспомнит Пушкин, возвращаясь смертельно раненный со своей последней дуэли. Дорохов, картежник, отчаянный забияка и драчун, был своего рода знаменитостью среди дуэлянтов. Лев Толстой, со слов М. И. Пущина, вывел его в «Войне и мире» под именем Долохова.
Михаил Пущин согласился взять Дорохова и Пушкина в свою коляску под условием, что они дорогой не будут играть в карты. Обещание Пушкин сдержал, но в Кисловодске, где он остановился, чтобы брать нарзанные ванны, он наверстал потерянное время. Каждое утро он верхом заезжал к какому-то профессиональному игроку, где весь день шла игра. Пушкину не везло. Он проиграл даже деньги на обратную дорогу. Пущин в своих воспоминаниях так рассказал, точно все еще видел перед собой юного Пушкина, лицеиста, повесу: «Несмотря на намерение свое заниматься, Пушкин, живя со мной, мало работал».

На самом деле Пушкин как раз в эти сентябрьские дни написал «Обвал», «Кавказ», «Монастырь на Казбеке»:
Высоко над семьею гор,
Казбек, твой царственный шатер
Сияет вечными лучами.
Твой монастырь за облаками,
Как в небе реющий ковчег,
Парит, чуть видный над горами.
Далекий, вожделенный брег!
Туда б, сказав прости ущелью,
Подняться к вольной вышине!
Туда б, в заоблачную келью,
В соседство Бога скрыться мне.
(1829)

Монастырь, построенный высоко на склонах Казбека, виден с Военно-Грузинской дороги. Он то смутно белеет, тонет в лиловой мгле, то вдруг отчетливо выступает, плывет навстречу путнику, волнуя воображение. Это одна из самых прекрасных подробностей этой прекрасной горной дороги. От Казбека дорога начинает спускаться к долинам севера. Перед тем, как к ним вернуться, Пушкин написал эти стихи, как прощальный привет своему светлому арзрумскому приключению. Чувствовал, что дочитывает неповторимую страницу своей страннической жизни. Как только он спустился с гор, жизнь сразу дала себя знать.

«Во Владикавказе… нашел я русские журналы. Первая статья, мне попавшаяся, была разбор одного из моих сочинений. В ней всячески бранили меня и мои стихи. Я стал читать ее вслух. Пущин остановил меня, требуя, чтоб я читал с большим мимическим искусством… Требование Пущина показалось мне так забавно, что досада, произведенная на меня чтением журнальной статьи, совершенно исчезла, и мы расхохотались от чистого сердца. Таково было мне первое приветствие в любезном отечестве».
Это заключительные слова «Путешествия в Арзрум». По мере того, как Пушкин продвигался дальше на север, проза жизни, к которой поэты еще чувствительнее, чем простые смертные, все ближе подступала к нему. До женитьбы она для него воплощалась в Бенкендорфе.
Еще не доехав до Петербурга, получил он от него строгий разнос: «Государь Император, узнав по публичным известиям, что Вы, Милостивый Государь, странствовали за Кавказом и посетили Арзрум, Высочайше повелел мне изволить спросить Вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие? Я же с своей стороны покорнейше прошу Вас уведомить меня, по каким причинам не изволили Вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении Вашем сделать сие путешествие» (14 октября 1829 г.). [см. также письма Пушкина от 1829 г.]

Пушкин не служил. Под открытым надзором не числился. Все русские, кроме крепостных, имели право свободного передвижения внутри России. Но царь, выпустив его из Михайловского, ему этого права не вернул. Поездка Пушкина на Кавказ рассердила правительство не только потому, что он уехал самовольно, но еще потому, что он навестил опального Ермолова, а в походе жил среди своих старых друзей, декабристов.
Да и Н. Н. Раевский-младший, хотя и дослужился до генеральских чинов, был у правительства на плохом счету. Когда Пушкин попросил разрешения поехать к нему в деревню, ему этого не разрешили.

Получив письмо шефа жандармов, Пушкин опять вынужден был извиняться и оправдываться: «Я с большим огорчением узнал, что Его Величество недовольно моим путешествием в Арзрум… Приехав на Кавказ, я не мог устоять перед желанием увидеть моего брата, который служит в Нижегородском полку и которого я пять лет не видел».
Дальше идет совершенно ребяческое оправдание:
«Когда я туда приехал, мне показалось неудобным не принять участия в предстоящем деле, и таким образом, я присутствовал при военных действиях, на половину как солдат, на половину как путешественник. Я вижу, насколько мое положение было ложно и как ветрено себя вел. Но в этом не было ничего, кроме ветрености» (10 ноября 1829 г.).

После горячих оваций, которыми приветствовали «русского Торквато» его южные поклонники, север сразу обдал его холодом.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...