Thursday, December 20, 2012

Набоков, «Венецианка» и картины/ Nabokov and great artists

Джованни Франческо Пенни. Мадонна с голубой диадемой. 1512-1518

«И вот наконец я решился. Я вырывался из жизни и вступал в картину. Чудесное ощущение! Прохлада, тихий воздух, пропитанный воском, ладаном. Я становился живой частью картины, и все оживало кругом.<…> Понимаете, — продолжал он, стряхивая слоистый пепел, — еще бы мгновение, и картина засосала бы меня навсегда. <…> Но, несмотря на опасность, я вновь и вновь поддавался соблазну… А, мой друг, я влюблен в Мадонн! Помню первое мое увлечение — Мадонну в голубой короне, нежного Рафаэля… За ней, в отдалении, у колонн стоят двое и мирно беседуют. Я подслушал их разговор. Они говорили о стоимости какого-то кинжала…»
Венецианка (1924)

читать дальше

Wednesday, December 19, 2012

Как умна, изящно лукава и в сущности добра жизнь!/ Nabokov, 'The Gift'

...одна из его строф с бельмом опечатки.

Меня неопределенно волновала эта странная, прекрасная, а все же ядовитая живопись, я чувствовал в ней некое предупреждение, в обоих смыслах слова: далеко опередив мое собственное искусство, оно освещало ему и опасности пути. Сам же художник мне был до противности скучен, -- что-то было невозможное для меня в его чрезвычайно поспешной, чрезвычайно шепелявой речи, сопровождавшейся никак с нею не связанным, машинальным маячением лучистых глаз.

Опавшие листья лежали на панели не плоско, а коробясь, жухло, так что под каждым торчал синий уголок тени. Из своей пряничной, с леденцовыми оконцами, хибарки вышла старушка с метлой, в чистом переднике, с маленьким острым лицом и непомерно огромными ступнями. Да, осень! Он шел весело, всё было отлично: утро принесло письмо от матери, собиравшейся на Рождество его посетить, и сквозь распадавшуюся летнюю обувь он необыкновенно живо осязал землю, когда проходил по немощеной части, вдоль пустынных, отзывающих гарью, огородных участков между домов, обращенных к ним срезанной чернотой капитальных стен, и там, перед сквозными беседками, виднелась капуста, осыпанная стеклярусом крупных капель, и голубоватые стебли отцветших гвоздик, и подсолнухи, склонившие тяжелые морды. Он давно хотел как-нибудь выразить, что чувство России у него в ногах, что он мог бы пятками ощупать и узнать ее всю, как слепой ладонями. И жалко было, когда окончилась полоса жирноватой коричневой земли, и пришлось опять шагать по звонким тротуарам.

Взглянув в оконце вниз, он увидел на светлом фоне свои собственные, темные, аккуратно-раздельно лежавшие суставчики. Вот этим я ступлю на брег с парома Харона.

...исследователя фауны Тибета, Памира и других синих стран.

«Первый матрос, второй матрос, третий матрос», -- нервным, с мокрыми краями, баском пересчитывал Буш беседующих лиц. Появились какие-то: Торговка Лилий, Торговка Фиалок и Торговка Разных Цветов. Вдруг что-то колыхнулось: в публике начались осыпи.
Вскоре установились силовые линии по разным направлениям через всё просторное помещение, -- связь между взглядами трех-четырех, потом пяти-шести, а там и десяти людей, что составляло почти четверть собрания.
Буш читал быстро, его лоснящиеся скулы вращались, горела подковка в черном галстуке, а ноги под столиком стояли носками внутрь, -- и чем глубже, сложнее и непонятнее становилась идиотская символика трагедии, тем ужаснее требовал выхода мучительно сдерживаемый, подземно-бьющийся клекот, и многие уже нагибались, боясь смотреть, и когда на площади начался Танец М а с к о в, то вдруг кто-то -- Гец, -- кашлянул, и вместе с кашлем вырвался какой-то добавочный вопль, и тогда Гец закрылся ладонями, а погодя из-за них опять появился, с бессмысленно ясным лицом и мокрой лысиной, между тем как на диване, за спиной Любови Марковны, Тамара просто легла и каталась в родовых муках, а лишенный прикрытия Федор Константинович обливался слезами, изнемогая от вынужденной беззвучности происходившего в нем. Внезапно Васильев так тяжко повернулся на стуле, что он неожиданно треснул, поддалась ножка, и Васильев рванулся, переменившись в лице, но не упал, -- и это мало смешное происшествие явилось предлогом для какого-то звериного, ликующего взрыва, прервавшего чтение, и покуда Васильев переселялся на другой стул, Герман Иванович Буш, наморщив великолепный, но совершенно недоходный лоб, что-то в рукописи отмечал карандашиком...
[...] Васильев объявил перерыв. У большинства был помятый и размаянный вид, как после ночи в третьем классе.

Накинув на шею серо-полосатый шарфик, он по-русски задержал его подбородком, по-русски же влезая толчками спины в пальто.

Как умна, изящно лукава и в сущности добра жизнь!

Снег валить перестал, а куда пропал — неизвестно; оставалась только вездесущая сырость, которая сказывалась и в шуршащем звуке автомобильных шин, и в каком-то по-свински резком, терзающем слух, рваном вопле рожков, и в темноте дня, дрожавшего от холода, от грусти, от омерзения к себе, и в особом желтом оттенке уже зажженных витрин, в отражениях, в отливах, в текучих огнях, — во всем этом болезненном недержании электрического света.

...перейдя площадь и свернув на боковую улицу, он пошел к трамвайной остановке сквозь маленькую на первый взгляд чащу елок, собранных тут для продажи по случаю приближавшегося Рождества; между ними образовалась как бы аллейка; размахивая на ходу рукой, он кончиком пальцев задевал мокрую хвою; но вскоре аллейка расширилась, ударило солнце, и он вышел на площадку сада, где, на
мягком красном песке, можно было различить пометки летнего дня: отпечатки собачьих лап, бисерный след трясогузки, данлоповую полосу от Таниного велосипеда, волнисто раздвоившуюся при повороте, и впадинку от каблука там, где она легким, немым движением, в котором была какая-то четверть пируэта, вбок соскользнула с него и сразу пошла, все держась за руль. Старый, в елочном стиле, деревянный дом, выкрашенный в бледно-зеленый цвет, с зелеными же водосточными трубами, с узорными вырезами под крышей и высоким каменным основанием (где в серой замазке мерещились словно круглые, розовые крупы замурованных коней), большой, крепкий и необыкновенно выразительный дом, с балконами на уровне липовых веток и верандами, украшенными драгоценными стеклами, плыл навстречу, облетаемый ласточками, идя на всех маркизах, чертя громоотводом по синеве, по ярким белым облакам, без конца раскрывавшим объятья.
[...]
...они выходили из парка, шли дорожкой вдоль поля (слева, за ольшаником, речка), через тенистое кладбище, где кресты в пятнах солнца показывали руками размер чего-то пребольшого, и где было как-то неловко срывать малину, через речку, опять вверх, лесом, опять к речке, к Pont des Vaches [Коровий мост], и дальше, сквозь сосняк, и по Chemin du Pendu [Дорога повешенного], — родные, не режущие их русского слуха прозвания, придуманные еще тогда, когда деды были детьми.

За три дня до отъезда матери, в большом, хорошо знакомом русским берлинцам зале, принадлежащем обществу зубных врачей, судя по портретам маститых дантистов, глядящих со стен, состоялся открытый литературный вечер, в котором участвовал и Федор Константинович.
[…] Сперва читал писатель с именем, в свое время печатавшийся во всех русских журналах, седой, бритый, чем-то похожий на удода старик, со слишком добрыми для литературы глазами
[…] Кончеев, в отличие от победоносной чеканности прочих тихо и вяло пробормотавший свои стихи, но в них сама по себе жила такая музыка, в темном как будто стихе такая бездна смысла раскрывалась у ног, так верилось в звуки, и так изумительно было, что вот, из тех же слов, которые нанизывались всеми, вдруг возникало, лилось и ускользало, не утолив до конца жажды, какое-то непохожее на слова, не нуждающееся в словах, своеродное совершенство

Набоков, «Дар»

Tuesday, December 18, 2012

спасительная лень души - Набоков, из "Дара"/ Nabokov, The Gift

Господи, как он любил стихи! Стеклянный шкапчик в спальне был полон его книг: Гумилев и Эредиа, Блок и Рильке, -- и сколько он знал наизусть! А тетради... Нужно будет когда-нибудь решиться и всё просмотреть. Она это может, а я не могу. Как это странно случается, что со дня на день откладываешь. Разве, казалось бы, не наслаждение, -- единственное, горькое наслаждение, -- перебирать имущество мертвого, а оно однако так и остается лежать нетронутым (спасительная лень души?); немыслимо, чтобы чужой дотронулся до него, но какое облегчение, если бы нечаянный пожар уничтожил этот драгоценный маленький шкап. Александр Яковлевич вдруг встал и, как бы случайно, так переставил стул около письменного стола, чтобы ни он, ни тень книг никак не могли служить темой для призрака.

...Яша был совершенно настоящий и живой и только чувство самосохранения мешало вглядеться в его черты.

И всё-таки он продолжал сидеть и курить, и покачивать носком ноги, -- и промеж всего того, что говорили другие, что сам говорил, он старался, как везде и всегда, вообразить внутреннее прозрачное движение другого человека, осторожно садясь в собеседника, как в кресло, так чтобы локти того служили ему подлокотниками, и душа бы влегла в чужую душу, -- и тогда вдруг менялось освещение мира, и он на минуту действительно был Александр Яковлевич или Любовь Марковна, или Васильев. Иногда к прохладе и легким нарзанным уколам преображения примешивалось азартно-спортивное удовольствие, и ему было лестно, когда случайное слово ловко подтверждало последовательный ход мыслей, который он угадывал в другом.

Тогда впервые я и увидел ее и был немало озадачен, когда вдруг эта пухленькая, страшно подвижная, с ослепительно синими глазами, женщина, среди первого разговора со мной залилась слезами, точно без всякой причины распался полный доверху хрустальный сосуд, и не спуская с меня танцующего взгляда, смеясь и всхлипывая, пошла повторять: «Боже мой, как вы мне напомнили его, как напомнили!» Откровенность, с которой при следующих встречах со мной она говорила о сыне, о всех подробностях его гибели и о том, как он теперь ей снится (что будто беременна им, взрослым, а сама, как пузырь прозрачна), показалась мне вульгарным бесстыдством, тем более покоробившим меня, когда я стороной узнал, что она была немножко обижена тем, что я не отвечал ей соответственной вибрацией, а просто переменил разговор, когда зашла речь о моем горе, о моей утрате. Но очень скоро я заметил, что этот восторг скорби, среди которого она беспрерывно жила, умудряясь не умереть от разрыва аорты, начинает как-то меня забирать и чего-то от меня требовать. Вы знаете это характерное движение, когда человек вам дает в руки дорогую для него фотографию и следит за вами с ожиданием... а вы, длительно и набожно посмотрев на невинно и без мысли о смерти улыбающееся лицо на снимке, притворно замедляете возвращение, притворно тормозите взглядом свою же руку, отдавая карточку с задержкой, словно было бы неучтиво расстаться с ней вдруг.

Было тихо и нехорошо.

...его чистота, которая сильно отдавала бы трусостью чувств, кабы не болезненная изысканность их толкования...

Кроме патриотической лирики, были у него стихи о каких-то матросских тавернах; о джине и джазе, который он писал на переводно-немецкий манер: «яц» [...] были у него и посвящения дружбе, без рифмы и без размера, что-то путанное, туманное, пугливое, какие-то душевные дрязги, и обращение на «вы» к другу, как на «вы» обращается больной француз к Богу или молодая русская поэтесса к любимому господину.
...«пожарище» означало большой пожар...

...беспробудно читал...

...нестерпимо типичной нотой...

Новый Год они почему-то встречали в буфете одного из берлинских вокзалов, -- может быть потому, что на вокзалах вооружение времени особенно внушительно, -- а потом пошли шляться в разноцветную слякоть по страшным праздничным улицам...

В пустом весеннем лесу, где мокрые коричневые березы, особенно которые поменьше, стояли безучастные, обращенные всем вниманием внутрь себя, -- невдалеке от сизого озера (на всем громадном побережье которого не было никого, кроме маленького человека, закидывавшего по просьбе пса палку в воду), они без труда нашли удобную глушь и тотчас приступили к делу; вернее, приступил Яша: в нем жила та честность духа, которая придает самому безрассудному поступку почти будничную простоту.

Небо заволокло, сосны осторожно шумели, и снизу казалось, что их слепые ветви стараются нашарить что-то. Высоко и сказочно быстро, вытянув длинные шеи, пролетели две диких утки, одна чуть отстав от другой.

[Рудольф] ...и головой бился о мягкий угол кушетки...

…кое-как скончался Ленин…

Вы мне так и не объяснили толком, почему вы переехали.
Он объяснил: в пансионе, где он прожил полтора года, поселились вдруг знакомые, -- очень милые, бескорыстно навязчивые люди, которые «заглядывали поболтать». Их комната оказалась рядом, и вскоре Федор Константинович почувствовал, что между ними и им стена как бы рассыпалась, и он беззащитен.

...его томило чувство, что он чего-то не додумал за день, и теперь не додумает никогда.
Он шел по улицам, которые давно успели втереться ему в знакомство, -- мало того, рассчитывали на любовь; и даже наперед купили в его грядущем воспоминании место рядом с Петербургом, смежную могилку; он шел по этим темно-блестящим улицам, и погасшие дома уходили, не глядя, кто пятясь, кто боком, в бурое небо берлинской ночи, где все-таки были там и сям топкие места, тающие под взглядом, который таким образом выручал несколько звезд. Вот, наконец, сквер, где мы ужинали, высокая кирпичная кирка и еще совсем прозрачный тополь, похожий на нервную систему великана, и тут же общественная уборная, похожая на пряничный домик бабы-Яги.

Русские жильцы перед ними [берлинскими швейцарами] робели: привыкши к подвластности, мы всюду себе назначаем тень надзора.

...только начали мысли укладываться на ночь, и сердце погружаться в снег сна...

Он долго не мог уснуть: оставшаяся шелуха слов засоряла и мучила мозг, колола в висках, никак нельзя было от нее избавиться. А тем временем комната совсем просветлела, и где-то -- должно быть в плюще -- шалые воробьи, все вместе, вперебивку, до одури звонко: большая перемена у маленьких.

Набоков, "Дар"

Monday, December 17, 2012

из набоковского «Дара»/ The Gift, Nabokov

Теперь он читал как бы в кубе, выхаживая каждый стих, приподнятый и со всех четырех сторон обвеваемый чудным, рыхлым деревенским воздухом, после которого так устаешь к ночи. Другими словами, он, читая, вновь пользовался всеми материалами, уже однажды собранными памятью для извлечения из них данных стихов, и все, все восстанавливал, как возвратившийся путешественник видит в глазах у сироты не только улыбку ее матери, которую в юности знал, но еще аллею с желтым просветом в конце, и карий лист на скамейке, и всё, всё.

...первое ощущение зрителя по окончании спектакля: как я ужасно вырос...

...так, туманное состояние младенца мне всегда кажется медленным выздоровлением после страшной болезни, удалением от изначального небытия, -- становящимся приближением к нему, когда я напрягаю память до последней крайности, чтобы вкусить этой тьмы и воспользоваться ее уроками ко вступлению во тьму будущую; но ставя жизнь свою вверх ногами, так что рождение мое делается смертью, я не вижу на краю этого обратного умирания ничего такого, что соответствовало бы беспредельному ужасу, который, говорят, испытывает даже столетний старик перед положительной кончиной, -- ничего, кроме разве упомянутых теней, которые, поднявшись откуда-то снизу, когда снимается, чтобы уйти, свеча...

Щелкая языком иногда и странно переводя дух перед боем. Их [часов] тиканье, как поперечно-полосатая лента сантиметра, без конца мерило мои бессонницы. Мне было так же трудно уснуть, как чихнуть без гусара или покончить с собой собственными средствами (проглотив язык, что ли).

Странно, каким восковым становится воспоминание, как подозрительно хорошеет херувим по мере того, как темнеет оклад, -- странное, странное происходит с памятью. Я выехал семь лет тому назад; чужая сторона утратила дух заграничности, как своя перестала быть географической привычкой. Год Семь. Бродячим призраком государства было сразу принято это летоисчисление, сходное с тем, которое некогда ввел французский ражий гражданин в честь новорожденной свободы. Но счет растет, и честь не тешит; воспоминание либо тает, либо приобретает мертвый лоск, так что взамен дивных привидений нам остается веер цветных открыток. Этому не поможет никакая поэзия, никакой стереоскоп, лупоглазо и грозно-молчаливо придающий такую выпуклость куполу и таким бесовским подобием пространства обмывающий гуляющих с карлсбадскими кружками лиц, что пуще рассказов о камлании [ритуал, сопровождающийся пением и ударами в бубен, во время которого шаман, приходящий в экстатическое состояние, общается с духами - Е.К.], меня мучили сны после этого оптического развлечения: аппарат стоял в приемной дантиста, американца Lawson, сожительница которого Mme Ducamp, седая гарпия, за своим письменным столом среди флаконов кроваво-красного Лоусоновского элексира, поджимая губы и скребя в волосах суетливо прикидывала, куда бы вписать нас с Таней, и наконец, с усилием и скрипом, пропихивала плюющееся перо промеж la Princesse Toumanoff с кляксой в конце и Monsieur Danzas с кляксой в начале.

Вот еще двенадцатистишие о том, что мучило мальчика, -- о терниях городской зимы; как например: когда чулки шерстят в поджилках, или когда на руку, положенную на плаху прилавка, приказчица натягивает тебе невозможно плоскую перчатку. Упомянем далее: двойной (первый раз соскочило) щипок крючка, когда тебе, расставившему руки, застегивают меховой воротник; зато какая занимательная перемена акустики, ёмкость звука, когда воротник поднят; и если мы уже коснулись ушей: как незабвенна музыка шелковой тугости при завязывании (подними подбородок) ленточек шапочных наушников.

Как мы с Таней болели! То вместе, то по очереди; и как мне страшно бывало услыхать между вдали стукнувшею и другою, сдержанно тихою, дверьми ее прорвавшийся шаг и высокий смех, звучавший небесным ко мне равнодушием, райским здоровьем, бесконечно далеким от моего толстого, начиненного желтой клеенкой компресса, ноющих ног, плотской тяжести и связанности, -- но если хворала она, каким земным и здешним, каким футбольным мячом, чувствовал себя я, глядя на нее, лежащую в постели, отсутствующую, обращенную к потустороннему, а вялой изнанкой ко мне!

Благодарю тебя, Россия, за чистый и... второе прилагательное я не успел разглядеть при вспышке -- а жаль. Счастливый? Бессонный? Крылатый? За чистый и крылатый дар. Икры. Латы. Откуда этот римлянин? Нет, нет, всё улетело, я не успел удержать.

Там, на лавке, двое с портфелями обсуждали сделку, да с такими диалектическими подробностями, что сущность товара пропадала, как при беглом чтении теряешь обозначенный лишь заглавной буквой предмет брокгаузовской статьи.

Почему, если уж носила пенсне эта пожилая, рыхлая, никем не любимая женщина, то всё-таки подкрашивала глаза? Стекла преувеличивали дрожь и грубость кустарной росписи, и от этого ее невиннейший взгляд получался до того двусмысленным, что нельзя было от него оторваться: гипноз ошибки.

«А нам лифта не нужно», -- сказала Любовь Марковна, -- и пошла наверх, сильно топая, но как-то особенно плавно и бесшумно поворачивая на площадках; Федору Константиновичу приходилось подниматься сзади нее замедленными зигзагами, как иногда видишь: прерывчато идет пес, пропуская голову то справа, то слева от каблука хозяина.

Это была очень небольшая, пошловато обставленная, дурно освещенная комната с застрявшей тенью в углу и пыльной вазой танагра на недосягаемой полке, и когда наконец прибыл последний гость, и Александра Яковлевна, ставшая на минуту -- как это обычно бывает -- замечательно похожа на свой же (синий с бликом) чайник, начала разливать чай, теснота помещения претворилась в подобие какого-то трогательно уездного уюта. На диване, среди подушек -- всё неаппетитных, заспанных цветов -- подле шелковой куклы с бескостными ногами ангела и персидским разрезом очей, которую оба сидящих поочередно мяли, удобно расположились: огромный, бородатый, в довоенных носках со стрелками, Васильев и худенькая, очаровательно дохлая, с розовыми веками барышня -- в общем вроде белой мыши; ее звали Тамара (что лучше пристало бы кукле), а фамилия смахивала на один из тех немецких горных ландшафтов, которые висят у рамочников. Около книжной полки сидел Федор Константинович и, хотя в горле стоял кубик, старался казаться в духе. Инженер Керн, близко знавший покойного Александра Блока, извлекал из продолговатой коробки, с клейким шорохом, финик. Внимательно осмотрев кондитерские пирожные на большой тарелке с плохо нарисованным шмелем, Любовь Марковна, вдруг скомкав выбор, взяла тот сорт, на котором непременно бывает след неизвестного пальца -- пышку.

Дар, Набоков

Saturday, December 15, 2012

Набоков, «Дар» - Предисловие к английскому изданию (1962)/ Nabokov, The Gift, foreword

Бóльшая часть "Дара" была написана в 1935--37 гг. в Берлине: последняя глава была закончена в 1937-м году на Ривьере. Главный эмигрантский журнал «Современные Записки», издававшийся в Париже группой бывших эсеров, напечатал роман частями (в книгах с 63-ей по 67-ую, в 1937-38 гг.), но с пропуском четвертой главы, которую отвергли по той же причине, по которой Васильев отказывается печатать содержащуюся в ней биографию (в третьей главе): прелестный пример того, как жизнь бывает вынуждена подражать тому самому искусству, которое она осуждает. Лишь в 1952-м году, спустя чуть ли не двадцать лет после того, как роман был начат, появился полный его текст, опубликованный самаритянской организацией: издательством имени Чехова.
Занятно было бы представить себе режим, при котором «Дар» могли бы читать в России.

Я жил тогда в Берлине с 1922-го года, т. е. одновременно с юным героем моей книги. Однако ни это обстоятельство, ни то, что у меня с ним есть некоторые общие интересы, как например, литература и чешуекрылые, ничуть не означает, что читатель должен воскликнуть «ага» и соединить творца и творение. Я не Федор Годунов-Чердынцев и никогда им не был; мой отец не был исследователем Средней Азии (которым я сам еще может быть когда-нибудь буду). Никогда я не ухаживал за Зиной Мерц; и меня нисколько не тревожило существование поэта Кончеева, или какого-либо другого писателя. Кстати, именно в Кончееве, да еще в другом случайном персонаже, беллетристе Владимирове, различаю некоторые черты себя самого, каким я был в 1925-м году.

В те дни, когда я работал над этой книгой, у меня не было еще той хватки, которая позволила бы мне воссоздать эмигрантскую колонию столь радикально и беспощадно, как я это делывал в моих позднейших английских романах в отношении той или иной среды. История то тут, то там просвечивает сквозь искусство. Отношение Федора к Германии отражает, быть может, слишком примитивное и безрассудное презрение, которое русские эмигранты питали к «туземцам» (Берлина, Парижа или Праги). К тому же у моего молодого человека это усугубляется влиянием омерзительной диктатуры, принадлежащей к эпохе, когда роман писался, а не к той, которая в нем фрагментарно отразилась.

Грандиозный отлив интеллигенции, составлявшей такую значительную часть общего исхода из Советской России в первые годы большевистской революции, кажется ныне скитанием какого-то баснословного племени, следы гаданий которого по птицам и по луне я теперь высвобождаю из песка пустыни. Нас не признавала американская интеллигенция, которая, поддавшись чарам коммунистической пропаганды, видела в нас злодеев-генералов, нефтяных магнатов, да сухопарых дам с лорнетами. Этого мира больше не существует. Нет больше Бунина, Алданова, Ремизова. Нет Владислава Ходасевича, великого русского поэта, никем еще в этом веке не превзойденного. Старая интеллигенция вымирает, не найдя смены среди так называемых «перемещенных лиц» двух последних десятилетий, которые привезли с собой заграницу провинциализм и мещанство своего советского отечества.

Так как мир «Дара» стал теперь таким же призрачным, как большинство других моих миров, я могу говорить об этой книге до известной степени отвлеченно. Она была и останется последним романом, написанным мной по-русски. Ее героиня не Зина, а русская литература. Сюжет первой главы сосредоточен вокруг стихотворений Федора. Во второй литературное творчество Федора развивается в сторону Пушкина, и здесь он описывает зоологические изыскания отца. Третья глава оборачивается к Гоголю, но настоящий ее стержень -- любовное стихотворение, посвященное Зине.

Книга Федора о Чернышевском, -- спираль внутри сонета, -- занимает четвертую главу. В последней главе сходятся все предшествующие темы и намечается образ книги, которую Федор мечтает когда-нибудь написать: «Дар». Любопытно, докуда последует воображение читателя за молодыми влюбленными после того, как я дам им отставку.

Участие стольких русских муз в оркестровке романа делает его перевод особенно затруднительным. Мой сын, Дмитрий Набоков, закончил английскую версию первой главы, но требования его собственной профессии не позволили ему продолжать работу. Остальные четыре главы перевел Михаил Скаммель. Зимой 1961-го года я тщательно проредактировал перевод всех пяти глав. Я сам отвечаю за английские тексты стихотворений и поэтических отрывков, рассеянных по всей книге. Эпиграф мной не выдуман. Заключительное стихотворение подражает Онегинской строфе.

Владимир Набоков
Монтрё, 28 марта 1962 г.

Перевели с английского 
Вера Набокова и Геннадий Барабтарло
источник

Wednesday, December 12, 2012

откровенно - это всегда грубо: Жванецкий, разное/ Zhvanetsky, misc

Из чего состоит писатель?
Из мыслей, ходьбы, еды, прочитанных и написанных книг, болезней, выпивки, писем, таланта.

Из чего состоит актер?
Из текстов, репетиций, застолий, таланта, бессонницы, комплиментов.

Из чего состоит мужчина?
Из выпивки, бань, друзей, вариантов политики, рассказов о себе, подхалимажа и утренней, едрен вошь, зарядки!

Из чего состоит руководство?
Из жратвы, выпивки, подхалимажа, ломания подчиненных, смены настроений, улавливания ветра, ориентации в темноте, ухода от проблем, умения отдохнуть, невзирая на все и вопреки всему…

Из чего состоит старушка?
Из лекарств, внуков, тревоги, желудка и жевания, жевания: Слушай меня, дочка, слушай…

Из чего состоит кот?
Из одиночества, умывания, наблюдения, поисков солнышка, рыбы и блох.

Из чего состоят убеждения?
Из характера, момента, места жительства и коалиции.

Из чего состоим мы все?
Из разговоров и проклятий.

*
Очень коротко живут в этой стране люди, дома, могилы.

Почему здесь так коротко живут друзья? Поживут, поживут, приучат к себе и исчезают. Ни один не остается с тобой. Умирают, уезжают, превращаются в других.

*
Раньше читать было интереснее, чем жить. Сейчас наоборот. Сегодня нам пишут женщины! По сорок романов в месяц. Женское писательство напоминает бюро машинописи, где сидели одни женщины и оглушительно стрекотали, а им подносили все новые тексты. Теперь подносить перестали, но они так же бешено стрекочут. Наши любимые. И все такие кровожадные. По сто трупов в каждом произведении.
Вот где они раскрылись!..

2000-е, «Менеджерам России»

*
Старость – это когда умеешь то, что знаешь и смакуешь то, что делаешь.

*
Физкультура продлевает жизнь на пять лет. Но эти пять лет надо провести в спортзале.

*
Мои привычки:
есть одна вредная – хочу выпить, вторая вредная – могу выпить, третья – пью.
Что мешает стать алкоголиком – 4-я вредная привычка: трусость.
Пятая вредная – ношу одно и то же до полного истлевания на теле.
Шестая - покупать на размер меньше в расчете на похудание, затем дарить с проклятием худым.
Седьмая – покупать новое, но пользоваться старым. Относится ко всему – живому и неживому.
Полезная привычка – до беседы с врачом поговорить с его больными.
Из бесполезных привычек – пунктуален.

*
Я жду появления в Росси женщины лет 45, стройной, ухоженной, ненакрашенной, ироничной, насмешливой, независимой; с седой девичьей прической. Пусть курит, если ей это помогает; пусть будет чьей-то женой, если ей это не мешает – это неважно.
Её профессия, эрудиция второстепенны, но возраст – не меньше 45.
И юмор, и царапающая насмешка, и непредсказуемость, и ум - всё вместе в одной не редкость, одно порождает другое. Такая женщина - огромная ценность. Она вызывает в мужчине то, что не употребляется в сегодняшней жизни: честь, достоинство, даже совесть, неприменимую в наше время; твердость слова и всё прочее, что не имеет значения во время периода полового созревания целой страны. У нас в России такие женщины были. Отсюда они выехали, а там не появились.


*
Собака Даша у нас страдает. В будке, на цепи, на проволоке. Молодая, длинноногая, ласковая, но печальная. Ночами воет. Будит. Беспокоит. Встал я утром. Пришел утром к ней.
– Ты чего воешь по ночам? – спросил я Дашу. – Я же молчу, хотя верчусь, храплю, страдаю. А ты воешь, Даша, воешь. Ты чего?
– Душа болит.
– Вот не знал, что у собак душа.
– Но мы же воем.
– А мы хохочем.
– Я думала, что это лай.
– Нет, хохот. Это когда мы слышим не то, что видим. Мы начинаем хохотать. А вам кажется, что лаем. Но посмотри, я тебе и будку, и загончик, и еду...
– Нет, – сказала Даша. – Материально ничего. Но эти ночи… Ты когда-нибудь однажды ночью на цепи сидел?
– Боюсь, что да!
– В мои-то годы?
– Боюсь, что нет!
– Что же ты всего боишься, босс?
– Я каламбурю, пёс.
– А я и туда не могу. И здесь не могу. Вот, что ты сделал со мной, мой хозяин.
– Снять ошейник?
– А я уже сбегала. Музыка там. Кафе. Таких, как я, ханыг голодных…
– А я и не знал.
– А я вернулась. Я и сейчас из ошейника выдергиваюсь, смотри… А вот так надеваю…
– Значит, и сбегать не хочешь?
– Нет… Валяюсь и вою. Как луна по краю облака ударит серебром – не могу, не могу… Я не могуууу…
– Ты выть мне перестань, собака.
– А ты теперь прикинь: мне сколько?
– Год примерно. Это много?
– Да уже немало. Ты о детях что-нибудь слышал?
– Ха!
– Нас было шестеро. Нам было хорошо.
– Ну, вам и есть там было нечего.
– Зато все свои. Вот у тебя еды много, а свои есть?
– Ха…
– И меня ты вырвал, посадил на цепь. Налил миску и попрекаешь.
– Хочешь назад?
– Нет. И туда не хочу, и обратно. Конечно, здесь супы, уколы, прививки…
– Ты всем мешаешь.
– Ну выгони.
– Ты успокойся.
– Я спокойна.
– Завтра поедем знакомиться. Есть тут один… Полюбишь.
– Лучше его сюда.
– Нет… Он слишком дорогой. Так что сиди. Молчи. Нет. Нет! Молчи… Молчи…
Я вышел и сторожу приказал затянуть ей ошейник.

*
МЖ, из интервью (2001 год):

А что касается медицины... Крови я как не мог, так и не могу видеть. Смерть вызывает панику и злость. Меня так и не заинтересовало анатомическое устройство красивой женщины. На вопрос: «Что движет человеком?» - врач отвечает: «Мышцы». Мне кажется, другое.

Я не считал и не считаю любовь счастьем. Скорее, это большое несчастье для человека. Потому что она почти никогда не встречает взаимности. Любовь, которую ты обрушиваешь на другого, вызывает страх, сопротивление. Ты это преодолеваешь, прикручиваешь человека к себе. И любишь ты благодаря сопротивлению и вопреки ему. То, что мы считаем любовью, на самом деле - просто супружеская верность, привычка, привязанность. А любовь со страстью, та, которая бывает в десятом классе, никогда не кончается счастливо.

Что такое юмор? Это спасение. А что такое слезы? Это жизнь. Поэтому смех сквозь слезы – наше самое главное достижение за все годы существования.

И еще главное, чтобы они [родственники] не обижались, когда, допустим, пришли гости, мы все вместе посидели, а потом я встал и ушел. Я больше не могу. Я все понял, все слышал, все знаю. Мне кажется, жизнь уходит так быстро, что на эти разговоры нет ни времени, ни сил. Дни мелькают страшно. Как это можно замедлить?

Я перестал суетиться и стал сейчас лучше, чем тридцать лет назад. Это сто процентов. С возрастом, мне кажется, в нашу жизнь приходит что-то хорошее, ты приобретаешь вкус. Он не может появиться в молодые годы, вкус появляется позже – в одежде, в мыслях, в стиле. Так что с возрастом ты становишься лучше.

Monday, December 10, 2012

Get Drunk - by Charles Baudelaire

Всегда нужно быть пьяным. В этом все: это единственная задача. Чтобы не ощущать ужасный груз Времени, который давит нам на плечи и пригибает нас к земле, нужно опьяняться беспрестанно.
Чем? Вином, поэзией или истиной — чем угодно. Но опьяняйтесь!
И если порою, на ступеньках дворца, на траве у обочины, в мрачном одиночестве своей комнаты, вы почувствуете, пробудившись, что опьянение уже ослабло или исчезло, то спросите у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов, у всего, что бежит, у всего, что стонет, у всего, что катится, у всего, что поет, у всего, что говорит, — спросите, который час; и ветер, и волна, и звезда, и птица, и часы ответят вам: «Время опьяняться! Для того чтобы не быть страждущим рабом Времени, опьяняйтесь; опьяняйтесь непрестанно! Вином, поэзией или истиной — чем угодно!»

Бодлер. Цветы зла

Sunday, December 09, 2012

про целительность уединения/ being alone is precious

Никуда-не-хождение – да, эскапизм. Голову под крыло.

С другой стороны, уединение и пассивность обладают в буквальном смысле целительным действием: сращивают в целое – те кусочки, довольно, надо сказать, мелкие (и с ранящими острыми краями), на которые нас неустанно дробят социальность и публичность. Что до меня-интроверта, с меня они (публичность с социальностью) попросту сдирают кожу – и оставляют зябнущими, обожжёнными ветром нервами наружу. За сорок семь прожитых на земле лет это, конечно, стало немного переносимее, но совсем не прошло.

Сидение дома – полноценный опыт безграничности. Идучи куда-то и общаясь там с другими, постоянно натыкаешься на собственные, всем этим проводимые, неминуемо узкие и теснящие границы. Сидящий дома спокойно (и медленно) уходит вглубь и разрастается там во все стороны. Это – разновидность молчания, - впускание в себя тишины, нерасчленённости мирового целого (случайными) перегородками – опыт цельности не только себя в разных своих частях, но себя и мира; ситуация надситуативности.

источник: ЖЖ, Ольга Балла

Sunday, November 25, 2012

Но ведь учение было так просто и ясно.../ Leo Tolstoy - the Underworld renewal

Это было в то время, когда Христос открывал людям своё учение.
Учение это было так ясно, и следование ему было так легко и так очевидно избавляло людей от зла, что нельзя было не принять его, и ничто не могло удержать его распространения по всему свету. И Вельзевул, отец и повелитель всех дьяволов, был встревожен. Он ясно видел, что власть его над людьми кончится навсегда, если только Христос не отречётся от своей проповеди.

Дело решалось на кресте. И когда Христос возгласил: "Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил", — Вельзевул возликовал. Он схватил приготовленные для Христа оковы и, надев их себе на ноги, прилаживал их так, чтобы они не могли быть расторгнуты, когда будут одеты на Христа.
Но вдруг с креста раздались слова: "Отче, прости им, ибо не знают, что делают", и вслед за тем Христос возгласил: "Свершилось!" — и испустил дух. Вельзевул понял, что всё для него пропало. Он хотел снять со своих ног оковы и бежать, но не смог сдвинуться с места. Оковы скипелись на нём и держали его ноги. Он хотел подняться на крыльях, но не мог расправить их. И Вельзевул видел, как Христос, в светлом сиянии остановился во вратах ада, видел, как грешники от Адама до Иуды вышли из ада, видел, как разбежались все дьяволы, видел, как самые стены ада беззвучно распались на все четыре стороны. Он не мог более переносить этого и, пронзительно завизжав, провалился сквозь треснувший пол ада в преисподнюю.

Прошло 100 лет, 200, 300 лет. Вельзевул не считал времени. Он лежал неподвижно в чёрном мраке и мёртвой тишине, и старался не думать о том, что было, и всё-таки думал и бессильно ненавидел виновника своей погибели.
Но вдруг, — он не помнил и не знал, сколько лет прошло с тех пор, — он услыхал над собой звуки, похожие на топот ног, стоны, крики, скрежет зубовный.
Вельзевул приподнял голову и стал прислушиваться.
То, что ад мог восстановиться после победы Христа, Вельзевул не мог верить, а между тем топот, стоны, крики и скрежет зубов становились всё яснее и яснее.

Не успел он перевести дыхание, как над головой его разверзлось отверстие, блеснул красный огонь, и толпа дьяволов, давя друг друга, высыпались из отверстия в преисподнюю и, как вороны вокруг падали, расселись кругом Вельзевула.
— Что значит этот шум? — сказал Вельзевул, указывая наверх. — Что там?
— Всё то же, что было всегда, — отвечал глянцевитый дьявол в пелеринке.
— А как же учение того, кого я не хочу называть? — спросил Вельзевул.
— Я переделал его, — сказал дьявол в пелеринке, быстро трепля хвостом по полу. — Так переделал, что люди верят не в его учение, а в моё, которое они называют его именем. Сделалось это само собой. Я только помогал.

— Когда случилось то страшное дело, что ад был разрушен и отец и повелитель наш удалился от нас, — сказал он, — я пошёл в те места, где проповедовалось то самое учение, которое чуть не погубило нас. Мне хотелось увидать, как живут люди, исполняющие его. И я увидал, что люди, живущие по этому учению, были совершенно счастливы и недоступны нам. Они не сердились друг на друга, не предавались женской прелести и или не женились, или, женившись, имели одну жену, не имели имущества, всё считали общим достоянием, не защищались силою от нападавших и платили добром за зло. И жизнь их была так хороша, что другие люди все более и более привлекались к ним. Увидав это, я подумал, что всё пропало, и хотел уже уходить. Но тут случилось обстоятельство, само по себе ничтожное, но оно мне показалось заслуживающим внимания, и я остался. Случилось то, что между этими людьми одни считали, что надо всем обрезываться и не надо есть идоложертвенное, а другие считали, что этого не нужно и что можно не обрезываться и есть всё. И я стал внушать и тем и другим, что разногласие это очень важно и что ни той, ни другой стороне никак не надо уступать, так как дело касается служения Богу. И они поверили мне, и споры ожесточились. И те, и другие стали сердиться друг на друга, и тогда я стал внушать и тем, и другим, что они могут доказать истинность своего Учения чудесами. Как ни очевидно было, что чудеса не могут доказать истинности учения, им так хотелось быть правыми, что они поверили мне, и я устроил им чудеса. Устроить это было не трудно. Они всему верили, что подтверждало их желание быть одними в истине.

Одни говорили, что на них сошли огненные языки, другие говорили, что они видели самого умершего учителя и многое другое. Они выдумывали то, чего никогда не было, и лгали во имя того, кто назвал нас лжецами, не хуже нас, сами не замечая этого. Одни говорили про других: ваши чудеса не настоящие — наши настоящие, а те говорили про этих: нет, ваши не настоящие, наши настоящие.
Дело шло хорошо, но я боялся, как бы они не увидели слишком очевидного обмана, и тогда я выдумал церковь. И когда они поверили в церковь, я успокоился: я понял, что мы спасены и ад восстановлен.

А церковь — это то, что когда люди лгут и чувствуют, что им не верят, они всегда, ссылаясь на Бога, говорят: ей богу правда то, что я говорю. Это, собственно, и есть церковь, но только с тою особенностью, что люди, признавшие себя церковью, уверяются, что они уже не могут заблуждаться, и потому, какую бы они глупость ни сказали, уже не могут от неё отречься. Делается же церковь так: люди уверяют себя и других, что учитель их, Бог, во избежание того, чтобы открытый им людям закон не был ложно перетолкован, избрал особенных людей, которые одни они или те, кому они передадут эту власть, могут правильно толковать его учение. Так что люди, считающие себя церковью, считают, что они в истине не потому, что то, что они проповедуют, есть истина, а потому, что они считают себя едиными законными приемниками учеников учеников учеников и, наконец учеников самого учителя Бога. Хотя в этом приёме было то же неудобство, как и в чудесах, а именно то, что люди могли утверждать каждый про себя, что они члены единой истинной церкви (что всегда и бывало), но выгода этого приёма та, что, как скоро люди сказали про себя, что они — церковь, и на этом утверждении построили своё учение, то они уже не могут отречься от того, что они сказали, как бы нелепо ни было сказанное и чтобы не говорили другие люди.

— Но отчего же церкви перетолковали учение в нашу пользу? — сказал Вельзевул.

— А сделали это они потому, — продолжил дьявол в пелеринке, — что, признав себя едиными толкователями закона Бога и убедив в этом других, люди эти сделались высшими вершителями судеб людей и потому получили высшую власть над ними. Получив же эту власть, они естественно, возгордились и большей частью развратились и тем вызвали против себя негодование и вражду людей. Для борьбы же с своими врагами они, не имея другого орудия, кроме насилия, стали гнать, казнить, жечь всех тех, кто не признавал их власти. Так что они самым своим положением были поставлены в необходимость перетолковывать учение в таком смысле, чтобы оно оправдывало и их дурную жизнь, и те жестокости, которые они употребляли против своих врагов. Они так и сделали.

Но ведь учение было так просто и ясно, — сказал Вельзевул, — что нельзя было перетолковать его. "Поступай с другим, как хочешь, чтобы поступали с тобой". Как же перетолковать это?

— Они высыпали на простую, понятную истину такую кучу мнимых священных истин, что стало невозможно ни принять их все, ни найти в них ту, которая одна нужна людям. Это их первый способ. Второй способ, который они употребляли с успехом более тысячи лет, состоит в том, что они просто убивают, сжигают всех тех, кто хочет открыть истину. Теперь этот способ уже выходит из употребления, но они не бросают его и, хотя не сжигают уже людей, пытающихся открыть истину, но клевещут на них, так отравляют им жизнь, что только очень редкие решаются обличать их. Это второй способ. Третий же способ в том, что, признавая себя церковью, следовательно, непогрешимыми, они прямо учат, когда им это нужно, противоположному тому, что сказано в писании, предоставляя своим ученикам самим, как они хотят и умеют выпутываться из этих противоречий.
...сказано: "учение моё дух и жизнь, питайтесь им, как хлебом". А они учат тому, что если положить кусочки хлеба в вино и сказать над этими кусочками известные слова, то хлеб делается телом, а вино — кровью, и что есть этот хлеб и пить это вино очень полезно для спасения души. Люди верят в это и усердно едят эту похлёбку и потом, попадая к нам, очень удивляются, что похлёбка эта не помогла им.

— Делаем мы так: мы внушаем каждому народу, что он, этот народ, есть самый лучший из всех на свете. Deutschland uber alles ("Германия — выше всех"), Франция, Англия, Россия выше всех, и что этому народу (имярек) надо властвовать над всеми другими народами. А так как всем народам мы внушали то же самое, то они, постоянно чувствуя себя в опасности от своих соседей, всегда готовятся к защите и озлобляются друг на друга. А чем больше готовится к защите одна сторона и озлобляется за это на своих соседей, тем больше готовятся к защите все остальные и озлобляются друг на друга. Так что теперь все люди, принявшие учение того, кто назвал нас убийцами, все постоянно и преимущественно заняты приготовлениями к убийству и самыми убийствами.

— Я — дьявол технических усовершенствований. Я внушаю людям, что чем больше они сделают вещей и чем скорее они будут делать их, тем это для них будет лучше. И люди, губя свои жизни для произведения вещей, делают их всё больше и больше, несмотря на то, что вещи эти не нужны тем, которые заставляют их делать, и недоступны тем, которые их делают.

Выступил дьявол книгопечатания. Его дело, как он объяснил, состоит в том, чтобы как можно большему числу людей сообщить все те гадости, которые делаются к пишутся на свете. [Лев Николаевич Толстой в своё время написал: «Изобретение книгопечатания было бедствием, подобным изобретению пороха, ибо оно стало самым мощным орудием распространения невежества». - см.] Дьявол искусства объяснил, что он, под видом утешения и возбуждения возвышенных чувств в людях, потворствует их порокам, изображая их в привлекательном виде.

Дьявол медицины объяснил, что их дело обстоит в том, чтобы внушать людям, что самое важное для них дело — это забота о своём теле. А так как забота о своем теле не имеет конца, то люди, заботящиеся с помощью медицины о своём теле, не только забывают о жизни других людей, но и о своей собственной.

Дьявол воспитания объяснил, что он внушает людям, что они могут, живя дурно и даже не зная того, в чем состоит хорошая жизнь, учить детей хорошей жизни.

И все дьяволы, хохоча, визжа, свистя и порхая, начали, махая и трепля хвостами, кружить и плясать вокруг Вельзевула. Вельзевул же, расправив крылья и трепля ими, плясал в середине, высоко задирая ноги. Вверху же слышались крики, плач, стоны скрежет зубов.

Л. Н. Толстой «Разрушение ада и восстановление его». Легенда. Фрагменты.

Friday, November 16, 2012

enjoy the silence

В Лондоне, знаете, немало таких людей, которые -- кто из робости, а кто по мизантропии – избегают общества себе подобных. Но при том они не прочь просидеть в покойном кресле и просмотреть свежие журналы и газеты. Для их удобства и создан был в свое время клуб «Диоген», и сейчас он объединяет в себе самых необщительных, самых «антиклубных» людей нашего города. Членам клуба не дозволяется обращать друг на друга хоть какое-то внимание. Кроме как в комнате для посторонних посетителей, в клубе ни под каким видом не допускаются никакие разговоры, и после трех нарушений этого правила, если о них донесено в клубный комитет, болтун подлежит исключению. Мой брат -- один из членов-учредителей, и я убедился лично, что обстановка там самая успокаивающая.

Артур Конан Дойл. Случай с переводчиком

Thursday, November 15, 2012

жизнь как набросок - фразы Жюля Ренара/ Jules Renard - quotes

Pierre-Jules Renard (1864 — 1910)

Люди видели бы вокруг себя много прекрасного, если бы не были так злы.

Богу неплохо удалась природа, но с человеком у него вышла осечка.

Иной раз статья не любимого нами критика заставляет нас полюбить раскритикованную им книгу.

Классика — это не обязательно то, что совершенно; просто человеку время от времени удается создать нечто прекрасное.

Старость наступает, когда человек начинает говорить: «Никогда я не чувствовал себя таким молодым».

Страх смерти заставляет нас любить труд, в котором вся жизнь.

Человек, которому повезло, — это человек, который делал то, что другие только собирались сделать.

Чтобы быть в дружбе с теми, с кем живешь постоянно, следует вести себя с ними так, будто вы видитесь всего раз в три месяца.

В тени всякого знаменитого человека непременно есть женщина, которая страдает.

Человек с характером редко обладает лёгким характером.

У памятника мне выдолбите маленькую дырочку на макушке, чтобы птицы прилетали туда пить.

У меня работа спешная — для потомства.

По ночам нам гораздо страшнее, чем детям.

Если в фразе есть слово «задница», публика, как бы она ни была изысканна, услышит только это слово.

Театр. — Подумать только, что Бог, который видит всё, обязан смотреть и это!

Как часто люди думают покончить жизнь самоубийством, а кончают тем, что рвут свои фотографические снимки!

Нам необходимы два разряда знакомых: те, кому можно жаловаться на жизнь, и те, перед кем можно хвастаться.

Ложной может быть скромность, но не гордость.

Верующий создает Господа Бога по своему подобию: коли дефективный он сам, то и Бог его нравственный урод.

В 1870 году какого-то журналиста не захотели пропустить через аванпосты. «Ах, так! — воскликнул он, — в таком случае мы не будем писать о войне!»

Моя родина — там, где проплывают самые прекрасные облака.

еще фразы Ж. Ренара - в моих переводах

Wednesday, November 14, 2012

Абсолютная глухота, душевная болезнь/ misc

Жизнь безутешна. Но утешает уже хотя бы то, что мы об этом говорим.
(Эмиль Мишель Чоран)

Животные тоже страдают различными расстройствами, но только у человека болезнь может превратиться в способ бытия.
(Оливер Сакс)

Сумасшедший дом - приют для тех, кто не может жить в нашей сумасшедшей среде.
(Жан Ипполит/ Jean Hyppolite)

Обезьяна сошла с ума и стала человеком. Дано нам быть в любви и смерти одинокими.
(Вяч. И. Иванов)

Даже если в мире действует закон всеобщего вырождения, мы должны переживать свое бытие в мире так, как если бы в мире действовал закон всеобщего возрождения
(Вячеслав Вольнов)

Абсолютная глухота ко всему прекрасному, которая с такой быстротой повсеместно распространяется в наши дни, - это душевная болезнь, к которой следует отнестись со всей серьезностью хотя бы потому, что ей сопутствует нравственная глухота...
(Конрад Лоренц)

«Я мерзну, Ваша честь». «Давно домой пора.
Мой разум утонул в снегу покинув дом.
От снега все блестит, и в черепе жара.
Когда б себя таким ты видел с потным лбом.
Ну что за улей – человечество! В мошне
Суммирует барыш, торгует, жрет и пьет,
Совокупляется, и мимо, как во сне,
Спешит за новым не меняясь ни на йот.
Я не завистник, но когда сей пир отрыжкой
Кончается, мне это слишком, слишком».
Durs Grünbein (перевод Рашба Алекс)

Sunday, November 04, 2012

«Не снисхожу». МЦ: Ответы на анкеты/ Marina Tsvetayeva, from questionnaires

Раннее детство — Москва и Таруса (хлыстовское гнездо на Оке), с 10 лет по 13 лет (смерть матери) — заграница, по 17 лет вновь Москва. В русской деревне не жила никогда.

Главенствующее влияние — матери (музыка, природа, стихи, Германия. Страсть к еврейству. Один против всех. Heroica). Более скрытое, но не менее сильное влияние отца. (Страсть к труду, отсутствие карьеризма, простота, отрешенность.) Слитое влияние отца и матери — спартанство. Два лейтмотива в одном доме: Музыка и Музей. Воздух дома не буржуазный, не интеллигентский — рыцарский. Жизнь на высокий лад.

Наилюбимейшие стихи в детстве — пушкинское «К морю» и лермонтовский «Жаркий ключ». Дважды — «Лесной царь» и «Erlkonig». Пушкинских «Цыган» с 7 л<ет> по нынешний день — до страсти. «Евгения Онегина» не любила никогда. Любимые книги в мире, те, с которыми сожгут: «Нибелунги», «Илиада», «Слово о полку Игореве».

Первая книга — «Вечерний альбом». Издала сама, еще будучи в гимназии. Первый отзыв — большая приветственная статья Макса Волошина. Литературных влияний не знаю, знаю человеческие.

Любимые вещи в мире: музыка, природа, стихи, одиночество. Полное равнодушие к общественности, театру, пластическим искусствам, зрительности. Чувство собственности ограничивается детьми и тетрадями.

Был бы щит, начертала бы: «Ne daigne» [«Не снисхожу» (фр.)].

---
В апреле 1926 г. Пастернак прислал Цветаевой анкету для предполагавшегося издания биобиблиографического Словаря писателей XX века. Текст анкеты содержал 16 пунктов, в частности, следующие: «Краткие биографические данные, а. среда, б. влияние детских лет, в. материальные условия работы, г. путешествия, д. эволюция творчества»
источник

* * *
Ответ на анкету журнала «Своими путями», 1925›:

Писателям типа А. Н. Толстого, то есть чистым бытовикам, необходимо — ежели писание им дороже всего — какими угодно средствами в России быть, чтобы воочию и воушию наблюдать частности спешащего бытового часа.
Лирикам же, эпикам и сказочникам, самой природой творчества своего дальнозорким, лучше видеть Россию издалека — всю — от Князя Игоря до Ленина — чем кипящей в сомнительном и слепящем котле настоящего.
Кроме того, писателю там лучше, где ему меньше всего мешают писать (дышать).

— Но пишут же в России!
Да, с урезами цензуры, под угрозой литературного доноса, и приходится только дивиться героической жизнеспособности, так называемых, советских писателей, пишущих, как трава растет из-под тюремных плит, — невзирая и вопреки.

* * *
Ответ на анкету газеты «Последние новости»›:

1926 год (анкета среди писателей, ученых и политических деятелей).
Мои пожелания на 1926 год.
Себе — отдельной комнаты и письменного стола.
России — того, что она хочет.
Марина Цветаева
Париж, 30-го декабря 1925 г.

(М. Цветаева, рисунок Ариадны Эфрон, 1928)
* * *
Ответ на анкету журнала «Числа»

Что вы думаете о своем творчестве?
Разбросанным в пыли по магазинам,
Где их никто не брал и не берет —
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
Марина Цветаева
Москва 1913 — Париж 1931

* * *
Автобиография

Любимое занятие с четырех лет — чтение, с пяти лет — писание. Все, что любила, — любила до семи лет, и больше не полюбила ничего. Сорока семи лет от роду скажу, что все, что мне суждено было узнать, — узнала до семи лет, а все последующие сорок — осознавала.

С начала революции по 1922 г. живу в Москве. В 1920 г. умирает в приюте моя вторая дочь, Ирина, трех лет от роду. В 1922 г. уезжаю за границу, где остаюсь 17 лет, из которых 3 с половиной года в Чехии и 14 лет во Франции. В 1939 г. возвращаюсь в Советский Союз — вслед за семьей и чтобы дать сыну Георгию (родился в 1925 г.) родину.
<Январь 1940, Голицыно>

Tuesday, October 23, 2012

Тик Нат Хан, Чудо осознанности/ Thich Nhat Hanh on mindfullness

Если, занимаясь мытьем посуды, мы только и думаем об ожидающей нас чашке чая, то спешим справиться с мытьем как с лишней работой. Тогда мы не «моем посуду, чтобы мыть посуду». Мы мертвы, когда моем посуду таким образом. В самом деле, мы совершенно не в силах понять всю радость бытия, пока стоим у раковины на кухне. Если мы не сможем мыть посуду, то, скорее всего, мы также не сможем пить чай. Держа в руке чашку чая, мы будем думать о посторонних вещах, едва осознавая, что именно мы держим в руках. Нас уносит в будущее, и мы не в силах по-настоящему прожить текущую минуту жизни.

Более тридцати лет назад, когда я впервые пришел в монастырь, мне дали небольшую книжку «Сущность ученичества». Ее написал буддийский монах Док Тье из монастыря Бао Шон. Это была тоненькая книжка. Возможно, в ней было около сорока страниц, но в нее вошли все строки, которые использовал Док Тье для пробуждения своего ума во время любого вида деятельности.
Пробудившись утром, он думал: «Я пробудился и надеюсь, что каждый достигнет великой осознанности и будет видеть совершенно ясно».
Когда он мыл руки, то направлял свой ум так: «Я вымою руки и надеюсь, что каждый войдет в реальность с чистыми руками». Книга целиком состояла из подобных строф. Их целью было помочь последователям контролировать свое сознание. Мастер дзен Док Тье помогал новичкам сравнительно простым способом, опираясь на то, чему учит Сутра осознанности. Всякий раз, когда вы одеваетесь, моете посуду, идете в ванную комнату, расстилаете коврик, несете ведро воды или чистите зубы, вы можете применить подходящее строфы, чтобы вернуться к осознанности.
В сутрах Будда учит использовать дыхание для достижения сосредоточения. Сутра, в которой говорится об использовании дыхания для поддержки внимательности, называется Анапанасати Сутра. Приблизительно в середине III века эту сутру перевели на вьетнамский язык, ее прокомментировал мастер дзен центрально-азиатского происхождения Кхыонг Танг Хой. Анапана означает дыхание, сати - осознанность. Танг Хой перевел это как «Стража сознания».
Сутра осознанности гласит:

«Когда практик идет, он должен осознавать, что идет.
Когда практик сидит, он должен осознавать, что сидит.
Когда практик лежит, он должен осознавать, что лежит...
В каком бы положении ни находилось тело, практик должен осознавать его положение. Упражняясь подобным образом, практик живет, полностью и постоянно осознавая тело...»
Однако осознавать положение тела недостаточно. Мы должны осознавать каждый вздох, каждое движение, каждую мысль и чувство - всё, что имеет отношение к нам.

Мне нравится ходить в одиночестве по проселочным дорогам. По обеим сторонам раскинулись рисовые поля, растут полевые цветы. Я делаю каждый шаг осознанно, помня о том, что я иду по удивительной земле. В подобные мгновения существование чудесно и таинственно. Принято считать, что ходить по воде или по воздуху это чудо. Но я думаю, еще большее чудо - ходить по земле. Каждый день мы соприкасаемся с чудом, которого даже не замечаем, ведь над нами лазурное небо, белые облака, вокруг нас зеленая листва.

Осознанность спасает нас от рассеянности и забывчивости, она позволяет нам полноценно проживать каждую минуту жизни. Осознанность возвращает нас к жизни. Вам нужно уметь дышать для сохранения осознанности, поскольку дыхание это самое естественное и действенное средство от рассеянности. Дыхание это мост, соединяющий жизнь и сознание, объединяющий тело и мысль.
Сутра осознанности учит овладевать дыханием следующим образом:
«Всегда осознавайте свой вдох и выдох. Вдыхая продолжительно, вы отмечаете: «Я вдыхаю продолжительно». Выдыхая продолжительно, вы отмечаете: «Я выдыхаю продолжительно».
Вдыхая непродолжительно, вы отмечаете: «Я вдыхаю непродолжительно». Выдыхая непродолжительно, вы отмечаете: «Я выдыхаю непродолжительно».
«Чувствуя все свое тело-дыхание, я делаю вдох». «Чувствуя все свое тело-дыхание, я делаю выдох». «Успокаивая свое тело-дыхание, я делаю вдох». «Успокаивая свое тело-дыхание, я делаю выдох».

Я прочту строки из вьетнамской народной песни: «Легче всего практиковать в храме, не очень тяжело практиковать в группе людей, но труднее всего практиковать дома». Лишь в суетливой и сложной обстановке вы взращиваете настоящую осознанность!

Один мудрец наставляет: «При любых обстоятельствах владейте собой. Используйте дыхание для того, чтобы сохранять контроль над телом и умом, чтобы развивать осознанность, сосредоточенность и мудрость».

Необходимо упражняться в медитации, когда идешь, стоишь, лежишь, сидишь или работаешь, умываешься, моешь посуду, метешь пол, пьешь чай, разговариваешь с друзьями и в других случаях. Наверное, когда вы моете посуду, то думаете об ожидающем вас чае, стараясь выполнить работу как можно быстрее, чтобы пить чай. Но это значит, что вы не в состоянии жить, пока моете посуду. Когда вы моете посуду, самое важное для вас — мыть посуду. Точно так же, когда вы пьете чай, самое важное - пить чай. Направляясь в уборную, не забывайте, что нет ничего важнее для вас, и так далее. Когда вы рубите дрова, для вас это медитация. Когда вы несете воду, это также медитация. Проявляйте осознанность не только в течение часа, посвящаемого медитации, чтению, писанию или пению, но все сутки напролет. Каждое ваше движение должно быть осознанным. Каждое движение это ритуал, церемония. Поднести чашку чая к губам тоже значит совершить ритуал. Может быть, слово «ритуал» слишком возвышенно? Я употребил его, чтобы показать, как важна осознанность.

Любую работу выполняйте неторопливо, легко и осознанно. Не выполняйте дела так, чтобы просто отделаться от них. Работайте без напряжения, но с полным вниманием. Слейтесь со своей работой, наслаждайтесь ею. Без этого день потеряет всякий смысл. Чувство, что работа вам навязана, исчезнет, если будете выполнять её осознанно. Берите пример с наставников дзен. Что бы они ни делали, они выполняют это, не проявляя нежелания, медленно и плавно.

Отведите на чай побольше времени. Не берите пример с тех, кто во время рабочего перерыва выпивает кофе залпом. Пейте чай, не подгоняя время, медленно и благоговейно, будто это ось, вокруг которой вращается вся земля. Вся жизнь пребывает в настоящем мгновении. Только настоящий миг есть сама жизнь. Не вовлекайтесь в будущее. Не спешите сорваться с места и приниматься за работу. Не торопите «уход».


(плакат, увиденный в Шри Ланке - Е.К.)

Нам необходимо смотреть в лицо смерти, видеть и принимать ее, подобно тому, как мы видим и принимаем жизнь. Буддийская Сутра осознанности рассказывает о медитации на образе трупа: созерцайте разложение тела, как тело цепенеет и синеет, как черви съедают плоть, пока почти не останется мяса на костях. Созерцайте до тех пор, пока не останутся одни лишь белесые кости, которые, в свою очередь, медленно исчезнут и превратятся в пыль. Созерцайте подобным образом, сознавая, что с вашим телом произойдет то же самое. Созерцайте труп до тех пор, пока к вам не вернутся покой и умиротворенность, пока ваше сознание я сердце не очистятся и не успокоятся, пока улыбка не засияет на вашем лице.
Таким образом, после того как вы преодолеете непостоянство чувств и страх, жизнь, каждое мгновение которой стоит прожить, покажется вам бесконечно драгоценной. Причем драгоценной окажется не только наша жизнь, но и жизнь других существ. Нас уже не сможет ввести в заблуждение мнение о том, что уничтожение чужих жизней необходимо для нашего выживания.

Старайтесь смотреть на других с состраданием, такой вид медитации называется «созерцание сострадания». Созерцание сострадания необходимо осуществлять как во время медитации, так и всякий раз, когда вы помогаете другим. Где бы вы ни были, помните священную заповедь: «Смотри на всех с состраданием».


Упражнения в осознанности

• Улыбайтесь при пробуждении
Пока вы еще не поднялись с кровати, постарайтесь взять под контроль свое дыхание. Сделайте три спокойных вдоха и выдоха, в то же время сохраняя улыбку. Следите за дыханием.

• Улыбайтесь, где бы вы ни были, в любом положении. Улыбаясь, смотрите на ребенка, на листок дерева, на картину на стене, на все, что относительно спокойно. Сделайте три медленных вдоха и выдоха. Сохраняйте улыбку и старайтесь сосредоточиться на вашей подлинной природе.

• Улыбайтесь, когда слушаете музыку, следя за вдохами и выдохами.
• Когда вы чувствуете, что вас охватывает гнев, то хотя бы улыбнитесь. Сделайте три спокойных вдоха и выдоха, сохраняя улыбку.

• Измерение дыхания по шагам. Отправляйтесь на прогулку в сад, к реке или в лес. Идите не спеша. Дышите как обычно. По числу шагов измеряйте продолжительность вдоха и выдоха.

• Следите за дыханием, когда слушаете музыку.

• Следите за дыханием во время разговора.

• Осознанно заваривайте чай.

• Мойте посуду без напряжения с мыслью, что каждая тарелка это объект созерцания. Не торопитесь справиться с работой. Представьте, что нет ничего важнее мытья посуды. Мытье посуды - это медитация. Если вы не можете осознанно мыть посуду, то едва ли сумеете медитировать, сидя в тишине.

• Стирка белья. Не стирайте слишком много белья за один раз. Возьмите лишь три-четыре вещи. Займите наиболее удобное положение, сидя или стоя так, чтобы потом не заболела спина. Стирайте белье без напряжения. Внимательно следите за каждым движением рук. Закончив стирать и полоскать, вы должны сохранять свежесть и чистоту, как выстиранная одежда. Если ваши мысли рассеиваются, сохраняйте улыбку и следите за дыханием.

• Уборка по дому. Работу разделите на этапы: прибрать вещи и книги, очистить уборную, вымыть ванную, подмести пол и протереть пыль. Отведите достаточно времени на каждое дело. Двигайтесь медленно, в три раза медленнее, чем обычно. Все внимание обращайте на работу. Например, перед тем как положить книгу в шкаф, посмотрите на книгу, выясните, что это за книга, осознайте, что вы кладете ее в шкаф на свое место. Осознайте, что ваша рука поднимает книгу. Остерегайтесь резких или неожиданных движений. Сохраняйте осознанность дыхания, особенно когда ваши мысли рассеиваются.

Тик Нат Хан. Чудо осознанности

книги дзэн-мастера на koob.ru

Тик Нат Хан - в моих переводах

Tuesday, October 16, 2012

старение как спуск и подъем: про два типа старения/ two different types of aging

из ЖЖ:

Как повторяла я ещё в 26 лет (тогда меня поразила эта цифра – самой своей суховатой, подсыхающей фактурой, - почувствовалась как начало старения: совсем высохнет – и ветер развеет), старость начинается прямо от молодости, как небо – прямо от земли (кажется, вторая часть фразы принадлежит архетипичнейшей Цветаевой, первая – вполне возможно, и мне, но на самом деле точно этого я уже не помню).

У старости огромное, огромное небо. – И оно только начинается – всё ещё начинается, оно ведь огромно. (Это в своём роде безграничный опыт, - граница там только одна, известно какая, но она может случиться в любом возрасте, хоть в младенчестве. В известном смысле мы с нею имеем дело всегда – просто условия взаимодействия немного меняются.) – Но оно уже началось. – Притом началось давно, и многое можно уже наблюдать с хорошо набранной высоты птичьего полёта.

Старение – не (только) спуск, оно (и) подъём. В кристалльную синеву, к космическому холоду.

из комментариев:
только при дивергентном типе старения.

Два типа: дивергентный (divergent) и конвергентный (convergent) (курс геронтологии, по Ананьеву).
Конвергентный тип старения характеризуется снижением работоспособности человека и ограничением его психической деятельности.
Дивергентный тип старения характеризуется активизацией психического потенциала на фоне умеренного изменения жизнеспособности.

Цитирую:
... Психологические механизмы дивергентного типа старения заключаются в парной работе больших полушарий мозга. Увеличение количества положительных впечатлений – главное направление регуляции. Слушание музыки, ежедневные прогулки, приятное чтение, интерес к природным явлениям – все это источники повышения тонуса мозга, а, следовательно, работоспособности и настроения. Самое сильное тонизирующее влияние оказывают эмоции от интеллектуальной работы.
Природа позаботилась о жизненных ресурсах организма и в воле человека выбрать тот или иной путь использования и пополнения этих ресурсов.
Могу, хочу, делаю. В этой краткой формуле отражена позиция, которую может и должен занимать каждый пожилой человек по отношению к жизни. «Могу» - это природные возможности человека, «хочу» - мотивационная направленность, «делаю» - проявление активности личности.
После выхода на пенсию человек теряет ответственность за свою работу, а следовательно, и тот стимул, что побуждал его к развитию, поддержанию должной формы. В этом случае чрезвычайно важно сохранить ответственность за себя, свой внутренний мир, свои поступки, действия, остаться самостоятельной личностью, как это было ранее.
Движущей силой во всех случаях является надежда на успех, желание достичь намеченной цели. Помимо этого все потенциалы человека являются единым целым, поэтому сохраняя, например, общую трудоспособность, мы увеличиваем жизнеспособность, а, следовательно, и жизнеобеспечение интеллектуальной деятельности.
Особое место в жизни пожилого человека занимает общение. Оно активизирует коммуникативный потенциал, который является необходимым условием развития интеллекта человека. Инициатива, активность, интерес к собеседнику, стремление понять его проблемы, отзывчивость – все это необходимые условия не только общения, но и развития потенциалов человека. Сохранение этих потенциалов и постоянная активизация должны стать главной задачей пожилого человека.

Wednesday, October 03, 2012

quotes by Nadine Gordimer

Censorship is never over for those who have experienced it. It is a brand on the imagination that affects the individual who has suffered it, forever.

You can't change a regime on the basis of compassion. There's got to be something harder.

I shall never write an autobiography, I'm much too jealous of my privacy for that.

When the six-year-old daughter of a friend of mine overheard her father telling someone that I had been awarded the Nobel Prize, she asked whether I had ever received it before. He replied that the Prize was something you could get only once. Whereupon the small girl thought a moment: 'Oh' she said, 'so it's like chicken-pox.'

source

upd, source:
On Monday morning (July 14 2014), news came that Nadine Gordimer, who won the 1991 Nobel Prize in Literature, died Sunday, in Johannesburg. She was ninety years old.

Tuesday, October 02, 2012

Далай Лама о том, что его удивляет/ Dalai Lama quote

Далай-Ламу однажды спросили, что больше всего его изумляет.

Он ответил:
— Человек.
Вначале он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги.
Потом он тратит деньги на восстановление здоровья.
При этом он настолько беспокоится о своем будущем, что никогда не наслаждается настоящим.
В результате он не живет ни в настоящем, ни в будущем.
Он живет так, как будто никогда не умрет, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Sunday, September 30, 2012

Вампилов: Поэты родятся в провинции.../ Al. Vampilov, from diary

«В столице трудно родиться поэту. Москвичи с детства всё знают, задумчивых в Москве нет, всех задумчивых давят машинами. Поэты родятся в провинции. В столице поэты умирают».
А. Вампилов, из дневников

* * *
Александр Вампилов. Из записных книжек:

Если собираетесь кого-нибудь полюбить, научитесь сначала прощать.

Ничего нет страшнее духовного банкротства. Человек может быть гол, нищ, но если у него есть хоть какая-нибудь задрипанная идея, цель, надежда, мираж - всё, начиная от намерения собрать лучший альбом марок и кончая грезами о бессмертии, - он еще человек и его существование имеет смысл. А вот так...
Когда совсем пусто, совсем темно.

Из него не получится даже пьяницы.

Он был горд и из боязни, что с ним не поздороваются, не здоровался сам.

Не знаю, цинично это или нет, но своего отца, которого я не помню (он умер), я не уважаю, не берегу, как это обычно говорят, связанную с ним память, потому что я не видел его, не знаю его.

Человек, который болезненно заботится о своем здоровье.

На пиджаке крохотная лира, говорящая о том, что он каким-то образом причастен к искусствам.

Если не можете быть счастливыми, так будьте же хоть веселы, друзья.

- Вот - пушкинисты, гоголеведы - этот народ себя не уважает (и лишен всяких способностей творить). Как можно зачеркнуть себя вовсе и посвятить себя навсегда кому-то (хотя бы и художнику великому и любимейшему? Не понимаю). Если ты натура творческая - так напиши свою, хотя и плохую, комедию.

Я смеюсь над старостью, потому что я знаю - я старым не буду.

to be upd

Sunday, September 23, 2012

Далай-Лама: Размышление о десяти неблагих деяниях/ Dalai Lama on 10 evil deeds

Пагубный образ действий, от которого следует отказаться, характеризуется десятью деяниями.
Три из них относятся к деяниям тела:
убийство, воровство и прелюбодеяние.
Четыре — к деяниям речи:
ложь, сквернословие, злословие и пустословие.
И последние три действия затрагивают ум:
алчность, злонамеренность и приверженность ложным воззрениям.
Избегая этих десяти и совершая действия им противоположные, мы взращиваем десять добродетелей.

Каковы же результаты десяти негативных деяний, перечисленных выше? Рассмотрим убийство: насилие сокращает эту жизнь и создает кармические предпосылки для насильственной смерти в одном из последующих рождений. Привычка убивать проявит себя в будущем как склонность к совершению насилия такого же рода. Если в нынешнем существовании мы позволяем себе убивать, то в следующей жизни появимся на свет с пагубным стремлением к убийству. Подтверждением этому служит поведение маленьких детей. Кажется, что некоторым малышам истребление живого доставляет настоящее удовольствие. Когда им на глаза попадается насекомое, они стремглав бегут к нему, чтобы раздавить, заливаясь при этом радостным смехом. Иногда они ловят животных и мучают, пока те не умрут. Такие действия говорят о привычке совершать убийства, обретенной в прошлых жизнях. Напротив, дети, которые проявляют сострадание и не могут спокойно смотреть, как другим причиняют зло, служат примером того, как семена позитивной кармы дают добрые всходы уже с самого нашего рождения.

Являясь буддистами, мы должны стараться на протяжении жизни избегать совершения десяти деяний, порождающих негативную карму, или, по крайней мере, стремиться совершать их как можно реже.

Полностью избежать десяти неблагих деяний довольно сложно. Например, что делать, если дома завелись клопы? Если я скажу не убивать их, то весьма сомнительно, чтобы многие последовали моему совету. Да я и сам нахожу мало приятного в том, чтобы спать в постели, кишащей насекомыми. Поэтому в качестве оптимального решения я всегда рекомендую просто не допускать подобных ситуаций. Соблюдение гигиены, поддержание чистоты, умеренность и добросовестное выполнение домашних обязанностей способны предотвратить проблемы, связанные с нежелательным появлением большинства насекомых и грызунов.

Также употребление в пищу мяса, по сути, делает нас сообщниками того же убийства. Отсюда возникает вопрос, следует ли отказаться от мясных продуктов? Однажды я попробовал полностью перейти на вегетарианскую диету, но возникли проблемы со здоровьем, и спустя два года мои доктора посоветовали мне вновь включить мясо в мой рацион. Если есть люди, которые могут совсем перестать есть мясо, то мы должны сорадоваться благородству их поступка. В любом случае следует, по меньшей мере, постараться свести потребление мяса к минимуму и отказываться от него там, где его запасы ограничены и наше желание поесть мяса повлечет за собой дополнительные убийства.

Хотя в силу климатических и географических особенностей нашей страны мы, тибетцы, относимся к традиционным потребителям мяса, учение Махаяны о сострадании наложило на эту традицию свой благотворный отпечаток. Всем тибетцам известно выражение: «Все живые существа когда-то были нашими матерями». Кочевники, зарабатывавшие на жизнь разведением скота, совершали паломничества в Лхасу, облачившись в длинные меховые чупы, которые даже в разгар зимы обвязывали вокруг талии и спускали с плеч, обнажая грудь с вереницами ниспадающих благословенных шнурков. Эти люди очень хорошо понимали смысл фразы «Все живые существа прежде были мне матерями». И хотя внешне они больше походили на банду разбойников и грабителей, это были благочестивые люди, глубоко чтившие Махаяну. Поскольку они были кочевниками, то мясо животных служило им единственным источником пропитания. Но если им приходилось лишать животных жизни, они всегда старались прибегнуть к наиболее гуманному способу, не переставая при этом шептать им на ухо молитвы. В Лхасе был распространен обычай покупать предназначенное для забоя животное и отпускать его на свободу; это приносило духовные заслуги. Если случалось, что скотина заболевала и умирала, то можно было видеть, как люди окропляют ее святой водой и возносят молитвы. На всей территории Тибета убийство любого дикого зверя было запрещено, исключение составляли только волки, нападавшие на стада, и грызуны, от которых страдали крестьяне.

Вторым деянием, порождающим негативную карму, является воровство. Тот вред, который воровство приносит обществу, не требует особых доказательств. Подойдите на улице к первому встречному и попробуйте назвать его вором. Вряд ли ему это понравится. Если в городе с населением в сто тысяч человек есть хотя бы один вор, то и этого слишком много. Буддисты никогда не должны помышлять о краже, они должны порицать такие намерения и стараться отвратить от них других людей. Если мы застанем кого-то за совершением кражи, следует сначала предупредить преступника о последствиях; но если он не внемлет вашим словам, тогда со всей ответственностью, которая зиждется на сострадании, следует дать ему понять, что вы не оставите этот эпизод без внимания. Для формирования здорового общества необходимо, чтобы люди понимали, что мир и гармония в нем зависят от каждого из них. Потворствуя воровству, мы лишь способствуем отягощению негативной кармы людей, которые в нем участвуют [см. Карма в Словаре буддизма], а также создаем предпосылки для деградации общества, в котором придется жить нам и нашим детям.

Вместо того чтобы воровать, следует обратиться к практике даяния, помогая бедным и нуждающимся людям. Это окажет куда более благоприятное воздействие на наш ум, и на кармические узоры, которые мы плетем.

Что касается неправильного сексуального поведения, то, по большей части, здесь подразумевается супружеская измена, которая является главной причиной семейных проблем. В прежние времена из-за измены порой разгорались настоящие войны. С одинаковой беспощадностью измены приносят хаос как в стены дворца, так и в непритязательные жилища простых смертных. К тому же прелюбодеяние приводит к распаду семей и взаимному отчуждению родителей, что травмирует психику детей, которые порой даже не знают в лицо собственного отца. Выросшему без отца ребенку не хватает отеческой заботы, из-за чего он нередко пребывает в смущении и подавленности. Дефицит общения с отцом оставляет в сознании глубокий след, который сохраняется на протяжении всей жизни.

Мой друг-иностранец однажды рассказал мне, сколь легкомысленным порой бывает отношение к сексу у людей Запада, и спросил меня, как я отношусь к беспорядочной половой жизни. Я ответил, что сомневаюсь, чтобы это приносило хоть какую-то пользу в духовном плане, а в большинстве случаев подобная распущенность в конечном итоге влечет за собой куда больше страданий, чем радости. В качестве отдельной рекомендации я тогда высказал мнение, что пары, которые не собираются долго жить вместе, должны прилагать все усилия, чтобы не заводить детей. В остальном при обоюдном согласии сторон и условии, что ничьи интересы не ущемляются, люди могут поступать так, как считают нужным. Больше всего меня беспокоит душевное состояние тех детей, которые могут оказаться заложниками подобных ситуаций. Ведь наши дети — это единственная надежда на будущее.

Первой в перечне негативных деяний речи упомянута ложь. Честность и прямота являются полезными качествами даже для тех, кто не стремится к духовному совершенствованию. Можно изучить все пять великих философских трактатов, но один небольшой обман способен продемонстрировать, сколь поверхностны познания такого «философа». Как сказано в предании о Гьялпо Депа Тенпо: «Истина вечна, а у лжи нет будущего». Опорой для лжи служит вымысел, а не фактическая реальность, поэтому у нее нет надежной основы. Правда же всегда основывается на фактической реальности, и потому ее опора устойчива. Следовательно, хотя путем обмана мы и можем на какое-то время оказаться в более выгодном положении, надежда на то, что с его помощью удастся обрести настоящее счастье, невелика.

Люди в обществе взаимосвязаны, а потому разве будет хоть какая-то польза для них или их детей, если они постоянно будут пытаться обмануть друг друга или сбить с толку? Благополучие общества зиждется на доверии, а если мы не можем полагаться на слова собственных соседей, то установить с ними хорошие отношения будет довольно трудно. На смену душевному покою придут сомнения и паранойя. Зачем же нам самим доводить себя до столь плачевного состояния? Поступая таким образом, мы просто унижаем свое человеческое достоинство и оскверняем память наших предков и учителей прошлого. Родные братья, которые между собой допускают ложь и обман, становятся друг другу чужими. До чего мрачная вырисовывается картина! Нам следует остерегаться подобных способов поведения, словно смертельного яда. Люди, прибегающие к ним, достойны всеобщего сочувствия.

Вторым негативным деянием речи является злословие, или речь, сеющая распри. Злословие расширяет пропасть между людьми, которых уже развели жизненные пути, и разлучает тех, кто прежде был близок. Мы много говорим о таких высоких начинаниях как практики Бодхисаттвы и тантрические методы, но если сами мы до сих пор не в состоянии соблюдать основные заповеди вроде избавления от речей, сеющих распри, то от наших бесед будет мало толку. Чем позорить учение аморальным поведением, лучше забить себе рот экскрементами. Это будет куда уместней.

Мы должны учиться относиться к другим с почтением, доверять им и уважать их, а также радоваться чужому счастью, вместо того чтобы из зависти строить козни и вносить разлад. Когда мы чувствуем, что наша практика позволяет нам находить оправдания для оскорбления других, чьи манеры или поведение кажутся нам не такими безукоризненными, как наши собственные, то самое время попридержать язык.
Признать один-единственный собственный недостаток куда полезнее, чем тысячу чужих. Чем плохо отзываться о людях и своим злословием вносить в их жизнь трения и беспокойство, лучше приучить себя воспринимать их поступки как чистые, и, говоря о других, перечислять только их достоинства. Если вы чувствуете, что вас так и тянет очернить кого-то, тут же представьте, что ваш рот забит экскрементами. Это довольно быстро избавит вас от вредной привычки.

Благодаря воздержанию от десяти неблагих деяний и совершению благих ум обретает гармонию, которая является основой для всех высших духовных практик, к которым относятся медитативное сосредоточение, Бодхичитта и различные йога-тантры. Если же ум не обладает достаточной силой для того, чтобы удержаться от совершения неблагих деяний, то есть для совершения практик базового уровня, то применение высших техник не принесет ожидаемых результатов. Эффективность метода определяется совершенством ума того, кто к нему обращается. Вместо того чтобы метаться в поисках высочайших и сокровенных учений по высшим йога-тантрам, следует со всей искренность посмотреть на самого себя и определить, какой уровень практики более всего соответствует той духовной ступени, на которой мы на самом деле находимся.

Сначала необходимо заложить основы, соблюдая законы кармы, то есть выполняя практику совершения десяти благих деяний. В противном случае мы будем попросту обманывать сами себя. Мы частенько говорим о том, как много текстов мы изучили, сколько часов в день медитируем и сколько ретритов прошли, но лучше было бы сосчитать, сколько раз на дню мы забываем о соблюдении десяти нравственных заповедей. Весьма полезной в этом плане может оказаться следующая практика. Каждый вечер, сидя в спокойной обстановке, пересмотрите все совершенные за день поступки, отмечая про себя те моменты, где ваши действия расходились учениями, после чего породите намерение в будущем успешно преодолевать подобные испытания. Приняв Прибежище, медитируйте о Бодхичитте и старайтесь давать отпор негативным кармическим наклонностям с помощью различных медитационных техник. После того как вы вернете ум в чистое состояние, приступайте к выполнению вечерних медитаций или чтению молитв.

Третьим негативным деянием речи является сквернословие — употребление грубых слов, которые могут ранить сердце. В какие бы мягкие формы мы ни старались облечь свои фразы, речь считается грубой, если причиняет страдание. Ехидный сарказм — еще одна форма сквернословия. Подобные манеры словесного обращения приводят ум собеседника в замешательство, и потому их следует избегать. Лучше уж вовсе промолчать, чем сказать что-то обидное. Жизнь человека и без того коротка, зачем понапрасну или по злому умыслу тратить отпущенные нам глотки воздуха.

Пустословие — четвертое негативное действие речи. Хотя, на первый взгляд, оно кажется довольно безобидным, однако пересуды в конце концов непременно останавливаются на какой-нибудь теме, усугубляющей наши омрачения и отнимающей время и энергию. По своей природе пустословие не обладает разрушительной силой, но, поскольку оно несет в себе семена тщетности, то вступает в противоречие с усилиями, предпринимаемыми на ниве духовной.

Три негативных деяния ума (алчность, злонамеренность и приверженность ложным воззрениям, противоречащим реальному положению вещей) служат причиной всех пагубных деяний, совершаемых посредством тела или речи. Они неизменно следуют друг за другим, подобно лошади и телеге.

Алчность — это жажда обладания собственным или чужим имуществом. Она порождает бесчисленное множество пагубных деяний тела и речи. В ней источник зависти, гнева и все прочих видов омрачающих эмоций.

Злонамеренность же — самое разрушительное из омрачений ума, его пагубный характер более всего очевиден, ибо оно влечет за собой насилие, причинение вреда и даже убийства.

Приверженность воззрениям, противоречащим реальному положению вещей, означает отрицание взаимосвязи между действиями, совершаемыми нами ныне, и теми переживаниями, которые ждут нас в будущем, а также Просветления и ведущих к нему путей. Такие ложные воззрения уводят человека в сторону от добродетельной жизни и вступления на духовный путь.

Для того чтобы достичь мудрости Всеведения, необходимо прибегнуть к помощи действенного метода. Посредством медитации о пустоте происходит накопление мудрости, а с помощью других практик, таких как принесение блага другим существам и медитация о сострадании, создаются огромные накопления созидательной энергии. Сохранение этой созидательной энергии во многом зависит от практики отказа от десяти неблагих деяний. Отказываясь от десяти неблагих деяний, мы делаем свою жизнь гармоничной, что дарит нам мир и счастье и способствует выполнению высших духовных практик. Мы также закладываем в своем сознании кармические отпечатки, способствующие формированию причин для обретения человеческого рождения, наделенного восемью качествами, которое благоприятствуют дальнейшему духовному прогрессу.

источник

Monday, September 17, 2012

Любовь Васильевна Шапорина (1879 – 1967), из дневников/ L. V. Shaporina, from diaries

«Сто лет назад она сидела на залитой солнцем piazza Garibaldi, русская в Риме, счастливая и никому неинтересная. У нас тоже пока есть эта возможность и сколько-то времени, чтобы ею воспользоваться».


Шапорина Любовь Васильевна (урожд. Яковлева: 1877-1967). Театральный художник, в 1919 г. организовала в Петрограде театр марионеток, жена композитора Ю. А. Шапорина. Дневниковые записи почти пяти десятилетий с предельной откровенностью фиксируют трагические события в жизни города и его интеллигенции.

Люба Яковлева-Шапорина с ее прекрасным образованием, пятью языками, домашним европеизмом и любовию к искусству (живопись/театр/переводы) узнала бы себя в девушке из кафе «Жан-Жак» (дизайн/фотография/журналистика) — хотя бы по неготовности к катастрофе, по набору бесполезных знаний и желаний, непригодных для жизни на необитаемом острове. Ее страхи и предрассудки — недальнее эхо наших; мнения и сомнения ее круга почти не нуждаются в переводе на новый русский. И наш обиход, усредненный, урезанный, искаженный, пытается помнить об ином, лучшем, не нами заведенном — а именно память о том, как надо, была для Шапориной неотступной мукой.


Из дневников:
во время Гражданской войны: «маленький сын после еды забрался под стол. Спрашиваю: «Что там делаешь?» – «Крошки подбираю…».

в 30-е годы: «А почему голод, почему ничего нет, убей меня Бог, не понимаю. Нет в продаже ничего – нет обуви, обоев, ниток, почтовой бумаги, материй каких бы то ни было, галош, продуктов, вообще ничего».

1933: «Теперь большинство поняло, что податься некуда, всё равно везде тюрьма и везде голод. Еще интеллигенция бессознательно хочет куда-то выпрыгнуть, бежит за полярный круг, на Памир, в стратосферу, а мужики просто дохнут, сидя на своей лавке».

1935: «Ссылают в Тургай, Вилюйск, Атбасар, Кокчетав, куда-то, где надо 150 верст ехать на верблюдах, куда-то, где ездят только на собаках».

1938: «Вася <сын Шапориной> часто возмущается, что я не хожу в кино, в театр. По ним, по современной молодежи, впечатления скользят, не доходя до сознания. С детства они привыкли к ужасу современной обстановки. Слова “арестован”, “расстрелян” не производят ни малейшего впечатления».

1939: «И вот мы, бедные люди XX века, принуждены все время натыкаться на XVI — начало XVII. И не кричать от ужаса, а делать вид, что не видишь, не слышишь».

* * *
Дневниковые записи Шапориной о блокаде Ленинграда (1941-1944):
1941

22 сентября. Три месяца войны. Немцы взяли Киев. Сегодня Вася читал очередную немецкую листовку «Мир угнетенному народу». А дальше: «Мы ведем войну с комиссарами и евреями, сдавайтесь, а не то вы все погибнете под развалинами своих домов. Вы в железном кольце».
Какой-то grand guignol [цирк - фр.]. Кому нужна наша гибель под развалинами Ленинграда? Наша жизнь по советской расценке много дешевле тех бомб, которые на нас потратит Германия.
Эти листовки явно предназначены для создания паники в населении и в почти, по слухам, безоружном войске.
Теперь ходят слухи о совещании в Москве с Америкой и Англией, они, дескать, требуют, чтобы Ленинград был сдан, а по другим версиям — объявлен вольным городом. Очевидно, путают понятия вольный и открытый. <…>

28 сентября. Я вчера думала: Россия заслужила наказание, и надо, чтобы «тяжкий млат» [из поэмы Пушкина «Полтава».] выковал в ней настоящую любовь к родине, к своей земле. 100 лет, а может, и больше интеллигенция поносила свою страну, свое правительство, получила в цари Мандукуса [в Древнем Риме верили в Мандукуса, театральную маску с огромным ртом и острыми зубами, пожиравшую все вокруг] и начала униженно, гиперболически преклоняться, возносить фимиамы, думая только о шкуре своей. Думать тошно об апофеозе «Как закалялась сталь» в театре Радлова с бюстом Сталина в центре действия. <…>

8 октября, вечером. <…> Заходила сегодня Марина Хармс. Д.И. <Хармс> арестован уже полтора месяца тому назад, соседний с ними дом разрушен, их дом дал трещину, все окна выбиты, она живет в писательской надстройке. От родителей, живущих в Малой Вишере, никаких известий. Марина без всяких средств к существованию и в смертельном беспокойстве за Даниила Ивановича.

14 октября. Голод бодро на нас надвигается, то есть он уже пришел, но мы, привыкшие к постоянному недоеданию, мы все еще не решаемся называть вещи своими именами. На эту декаду было выдано мне, как служащей: 100 гр. сахара, 50 гр. масла, 100 гр. леденцов, 100 гр. селедки (3/4 селедки), 300 гр. макарон. Это все. И 200 гр. хлеба в сутки. Неслужащие масла не получили вовсе и сахара 50 гр.
На рынках нет ничего, купить нигде ничего нельзя. Картошку отбирают. Кирька, Катин брат, вез по Неве на лодочке два мешка картошки, один из них предназначался для нас. Красноармейцы отобрали у него картошку. <…>

22 октября. Вчера только что заснула, раздался сильнейший грохот, я проснулась. Опять выстрел. Бомба ли, дальнобойное ли орудие? Попов не спал, говорит, бомба. Разбудила Васю и Наташу, те и ухом не повели. Это дальнобойные, и притом наши.
Наши или нет — мне все равно. Не могу слушать эти внезапные разрывы. Взяла «Войну и мир» и пошла в бомбоубежище, где и читала до 1 часу, пока не стихло. Там тепло и светло.

В столовой — суп и «мясное»: за 50 гр. мяса по карточке получаю не больше 25 гр. колбасы и столько же чечевицы, колбасу съедаю, конечно, с кожурой. Это все на весь день.
Когда-то я смотрела в Александринке «Ревизора». Осипа играл Варламов. В сцене, где Хлестаков обедает в гостинице, Осип стоял за его стулом и жадно глядел, как он ел. Хлестаков глотал, глотал и Осип.
Когда я кормлю больных, я всегда вспоминаю эту сцену и чувствую себя Осипом.
Больные сейчас начинают шуметь, что им урезают порции, нет белых булок. Для нас же их пища — недосягаемое блаженство.

24 октября. В «Московской правде» статья политрука В. Величко: многодневные бои на дорогах к Москве. Статья, не похожая на обычные наши фанфаронады. Если бы у нас так писали, так позволяли писать, и дух был бы у нас другой.
Дух замирает от ужаса, сколько поляжет там наших, сколько полегло. Во имя России, имя которой правители не решаются произнести. Что будет? А статья Толстого отвратительна. Хвастовство, хвастовство и хвастовство. А сам давно сбежал.

26 октября. Утром я поехала на Обуховский рынок поискать хлеба. Конечно, ничего не нашла, но не жалею, что съездила. Народ страшен. Это какие-то брейгелевские карикатуры на людей. Все ищут пропитания, хлеба, капустных листьев. Ободранные, с желтыми, изможденными лицами, заострившимися носами, провалившимися глазами. Огромная очередь за капустными листьями, там драка и визгливые ругательства баб. У чайной очередь впирается в дверь, туда старается протолкаться маленький мальчуган лет 8. Взрослый мужчина хватает его и отшвыривает от двери, мальчуган катится кубарем, вскакивает на ноги и с ревом опять лезет в дверь, его не пускают бабы, крик, рев. Женщина с желтым треугольником вместо лица стоит с двумя крошечными желтыми кочешками капусты и пытается променять их на хлеб, девочка меняет пол-литра молока на хлеб, на нее кричат, угрожают милицией. Страшно. Несчастный народ. Скоро мы начнем пухнуть, как в 18-м году. <…>

9 декабря. Несколько дней нет налетов, и тут только и ощущаешь, какого огромного напряжения нервов стоят эти бомбежки. Когда их нет, когда нет этого острого ощущения летящей над тобой шальной смерти и разрушения, чувствуешь себя словно выздоравливающей после тяжелой болезни.

10 декабря. Катя Пашникова рассказывает, что среди рабочих мужчин очень многие опухли так, что еле глаза видны. Женщины тоже, в особенности те, у которых ребята. Кто-то из рабочих видел по дороге двух замерзших людей; одного около Мечниковской больницы. И все идут мимо них не останавливаясь, никто их не подымет.
«Ну еще бы, — сострил кто-то из рабочих, — вот если бы лошадь упала, так сразу бы все к ней с топорами бросились». — «Зачем с топорами, — заметил другой, — и так бы разодрали на части».
Люди вырывают у детей и женщин хлеб, воруют все, что могут. В доме №15 по Литейной живет сестра из нашего института Элеонора Алексеевна Иванова. Бомба разрушила ее квартиру, но вещи остались, их можно было бы восстановить. Так с кушетки, недавно обитой, уже успели содрать обивку и отпилить ножки.
Несчастный народ. <…>

14 декабря. Жизнь постепенно замирает. У нас в большинстве районов выключили электричество. Нет тока, и не ходят трамваи, стоят заводы. На Катином заводе вчера дан был ток только от 10 до 3. Вчера я пошла на улицу в 8 утра, пошла занимать очередь за продуктами. Темно. Месяц в туманном нимбе. По Литейному идут толпы народу в обе стороны, идут по тротуару, по улице, идут молча, торопятся. Странное впечатление, какое-то не совсем реальное. На белом снегу, среди огромных сугробов черные силуэты без теней в прозрачных утренних сумерках.

Наблюдая очереди, пришла к следующему грустному выводу. Двадцать четыре года рабочий класс был привилегированным, понастроили дома культуры, и вот результат: пролетариат сейчас озверел, женщины — это настоящие фурии. Интеллигентные женщины, мужчины вежливы, молчаливы, любезны, те же набрасываются на каждого. Кроме озлобления от голода и лишений, в них нет ничего. Я подхожу и кротко спрашиваю, за чем очередь? С остервенением начинают облаивать без причины. Около столовой я нашла крышку от кувшина, очевидно, шли за супом и обронили. Я спросила громко, не потерял ли кто (стоим полчаса на морозе)? Войдя в помещение и сев за стол, я повторяю свой вопрос. Двое мужчин на меня начинают кричать: чего вы лезете со своей крышкой, не морочьте голову, теперь и не то теряют, нечего ей было зевать и т.д. <…> Воровство неслыханное: Катя Князева видела, как женщина с двумя детьми выходила из трамвая. Она несла кастрюльку с обедом. Ей надо было снять ребенка с площадки, и она попросила какую-то женщину подержать кастрюльку. Пока она снимала ребенка, та пустилась бежать с обедом, ее не догнали. <…>

18 декабря. <…> Опять на днях вышла в 8 часов утра в очередь (люди становятся с четырех), и опять то же впечатление не реальной жизни, а китайских теней. Много-много ног идут, спешат во все стороны. Люди видны на фоне снега и сугробов только до пояса, верх теряется на фоне домов. Полная тишина, только скрип мерзлого снега под ногами. Натыкаюсь на молодую женщину, упавшую на дороге, помогаю встать. Никто не останавливается, трусит мимо нее. На ней ватник, платок на голове. Просит помочь ей взвалить на плечи мешок с дровами. Берусь за него — не поднять, такая тяжесть. Немудрено, что она свалилась. Мы обе просим проходящих мужчин помочь (un coup d’épaule, помощи (фр.)) — проходят пролетарии, не обращая внимания. Интеллигентный господин, шедший с дамой, подошел и со мной вместе взвалил дрова ей на плечи.

И все время везут и везут покойников в белых домодельных гробах. <…>

1942

4 января. <…> Со мной 1-го случилась катастрофа. С новыми карточками пошла в столовую. Темно, люди тащат друг у друга чуть ли не изо рта ложки, тарелки (в столовой и тарелок больше нет, украли). Сидели какие-то подозрительные парни. И у меня пропала карточка на мясо и крупу, т.е. то, чем я питаюсь в столовой. Если мне ее не возобновят, то это более или менее верная голодная смерть! В субботу раздобывала всякие справки, из жакта, из института. Ходатайство института завтра сдам. <…>

6 января. Силы падают не по дням, а по часам. Стоило мне эти пять дней пробыть на одном хлебе и воде (тот бесталонный суп, который я получаю из Музкомедии — просто вода), как силы совсем упали. Утром я выходила на работу — дрожали ноги. В больнице было много дела. Четыре подкожные впрыскивания угасающим людям, присутствие на операции, беготня вниз и вверх, после чего я еле плелась домой. Пришла и завалилась на кровать. Угасает воля к жизни. Болит сердце.
Неужели не дотяну? <…>
По улицам бродят люди с ведрами, по воду. Ищут воды. В большинстве домов не идет вода, замерзли трубы. Дров нет. У нас, к счастью, часто бывает вода, и сейчас вот горит электричество.
Писем ни от кого нет.
Идет снег. Все умрем, и нас засыплет снегом. Во славу коммунизма.
Уже 8 часов. Надо ложиться спать. А то тяжело. До завтрашнего хлеба. <…>

17 января. Вчера иду мимо Летнего сада. Деревья в инее пушистом и прекрасном. Навстречу человек лет под 40, худой до отказа, интеллигентного вида. Хорошо одетый, в теплом пальто с воротником. Нос обострился, и, как у многих теперь, по тонкой горбинке носа кровоподтек лилового цвета. Глаза широко раскрыты, вываливаются. Он идет, еле передвигая ноги, руки сжаты на груди, и он твердит глухим дрожащим голосом: «Я замерзаю, я за-мер-за-ю».

Шла по Халтурина. Не доходя до площади, увидела юношу в коротком полушубке, ушанке, валенках. Он стоял, прислонившись к стене дома, и, повернув голову, не шевелясь, смотрел вдаль по Миллионной. Глаза его казались совсем белыми.
В Ленторге я провела минут 10 в поисках концов своего дела — продолжения моего письма Попкову.
Иду обратно. Против Эрмитажа по Халтуриной на высоком крыльце лежит человек, вижу ноги в валенках. Около него два милиционера. «Надо его отвести в медпункт», — говорю я им. «Куда его вести, — говорит милиционер очень равнодушно, — он уже готов, надо убрать». Я вгляделась в лицо лежавшего: это был тот юноша, который здесь стоял полчаса тому назад. Шел снег, снег, снег. Площадь, набережная, облупившийся Зимний дворец, Эрмитаж с разбитыми окнами — все это кажется мне чем-то далеким и фантастическим, сказочным умершим городом, среди которого движутся, торопятся до последнего издыхания китайские нереальные тени.

В бытовом отношении жизнь становится все хуже. В столовые подбросили продуктов, дуранда исчезла, появились крупы, какие-то лепешки, супы с крупой. Котлеты же делаются из соленых кишок и прочих внутренностей, пахнут тухлым мясом, скорее треской. Дров в городе в плановом порядке нет. Доктор Остроумов мне заявил: белье будут менять раз в месяц, мыть больных нельзя — дров нет. Но если следить за чистотой, то вши не заведутся. (Вши завелись уже у троих, мажут теперь всякими мазями.) <…>

10 февраля. <…> В квартире 98 нашего дома жила некая Карамышева с дочкой Валей 12 лет и сыном-подростком ремесленником. Соседка рассказывает: «Я лежала больная, сестра была выходная, и я уговорила ее со мной побыть. Вдруг слышу, у Карамышевых страшный крик. Ну, говорю, Вальку стегают. Нет, кричат: спасите, спасите. Сестра бросилась к двери Карамышевых, стучит, ей не отворяют, а крик “спасите” всё пуще. Тут и другие соседи выбежали, все стучат в дверь, требуют открыть. Дверь отворилась, из нее выбежала девочка вся в крови, за ней Карамышева, руки тоже в крови, а Валька на гитаре играет и поет во все горло. Говорит: топор с печки на девочку упал. Управхоз рассказал сведения, выяснившиеся при допросе. Карамышева встретила у церкви девочку, которая просила милостыню. Она ее пригласила к себе, обещала покормить и дать десятку. Дома они распределили роли. Валя пела, чтобы заглушить крики, сын зажимал девочке рот. Сначала Карамышева думала оглушить девочку поленом, затем ударила по голове топором. Но девочку спасла плотная пуховая шапочка. Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли. Дочку поместили в спецшколу. От нее узнали все подробности, рассказ управдома Ивана Михеевича». <…>

13 марта. Морозы держатся не ослабевая. Сегодня градусов 25.
Сверху, по-видимому, решили сделать вид, что все благополучно, а ослабевшие дистрофики — контрреволюционеры. Была статья в «Ленинградской правде» «Холодная душа» — это умирающий дистрофик, апатичный ко всему, не реагирующий на митинговые речи, и есть «холодная душа».
Быть может, на быдло, находящееся в «парадоксальной фазе» (по Павлову), такое освещение положения и произведет надлежащее впечатление. Но, увы, «холодная душа» скоро превратится в холодный труп, ей не до газет.
На улицах сейчас почти не видно везомых покойников. Говорят, мертвецов велено вывозить только ночью.

Я сегодня, надев черный солдатский халат, который ношу на дежурстве, посмотрелась в зеркало. Совсем Плюшкин на карикатуре. <…>

5 апреля. Светлое Христово Воскресение! Славно мы его встретили и разговелись. В седьмом часу вечера 4-го начался налет. Громыхали и ревели зенитки. Раздавались разрывы. Отвела бабушку в ванную, там не так слышно и немного спокойнее. Нервы больше не могут выносить этого ужаса, беспомощного ожидания гибели. Податься некуда. Бомбоубежище не функционирует, его залило водой, все замерзло, наполнено льдом. С часу ночи начался второй налет. Пошла одна в ванную — Вера и бабушка просили их не будить. Сидела там в шубе, там очень холодно, до 3 часов, когда все стихло. Если бы я могла не просыпаться от гула орудий, было бы счастье. А лежать под грохот невозможно. Лучше быть одетой.

Самое ужасное — думать, что свезут тело в общий морг, без отпевания, без креста. Господи Боже мой, дай мне умереть по-человечески. <…>

4 июня. <…> Ночь прошла тихо, без бомбардировки. А все эти дни и ночи, то ближе, то дальше, слышна была артиллерийская стрельба из дальнобойных. Все привыкли, все стали фаталистами и не обращают никакого внимания на грохот и на грозящую опасность. Особенно божественно равнодушны дети. На днях я была дома; забили зенитки где-то совсем близко и очень грозно, с улицы донесся серебристый детский смех, и щебет их на бульваре не прекращался.
Зимой на улице поражали мужчины своим агонизирующим видом. По-видимому, они уже все перемерли, попали в «отсев», теперь черед за женщинами, за подростками.
Бредет женщина. Ноги широко расставлены, и она их, с трудом приподымая, медленно-медленно переставляет, вернее, передвигает. Глаза без выражения смотрят вниз, губы белые, лиловатые, на желтом лице ни кровинки, под глазами совсем белые, как бумага, пятна, а ниже отекшие темные подглазники; складки какие-то собачьи от носа вокруг рта, веки красно-коричневые. Все лица похожи одно на другое. Эти уже не поправятся. У меня лицо в этом же роде, но внутренняя жизнь еще не погасла, хожу быстро, но начинаю чувствовать какую-то неловкость в ногах, с наступлением тепла они стали опухать. Я встречаю почти каждый день на Литейном девочку лет 15; ее лицо становится все худей, губы белей. Пустые, ничего не выражающие глаза смотрят на мостовую, идет медленно, как сомнамбула. Все дистрофики ходят с палками.

Сейчас пришла ко мне санитарка Дуся Васильева поболтать, чтобы разогнать сон. Живет она на Таврической, недалеко от водокачки, дом наполовину разбомблен. Рассказала следующее: зимой они как-то переносили вещи, ходили вниз и вверх по лестнице. Женщина попросила их помочь ей подняться по лестнице — самой ей это было не под силу. Довели они ее до третьего этажа, где сами жили, им было некогда с ней дальше возиться, она побрела одна в четвертый. Не достучалась ли она, но только наутро они нашли ее замерзшей у своей двери. И весь божий день она лежала на площадке, и все через нее шагали. Дуся сжалилась, и они с племянницей отнесли ее в нижний этаж в пустую квартиру. Заявили в конторе дома. Через несколько дней, идя мимо, Дуся решила посмотреть, убрали ли женщину. Она лежала на прежнем месте, раздетая, с отрубленными по торс ногами.
Съели, может быть, сварили студень. <…>

7 июня. Эти все дни для меня прошли под знаком голода. Оставшись без карточки на всю декаду до 11-го, я в первый момент решила, что не выдержу, умру. Но, по-видимому, силы у нас очень растяжимы.

Зашла утром к Животовым. У них есть спекулянтка, меняющая вещи на продукты, отнесла серебро — чайник, молочник и сухарницу и эмалевое яичко, из которого делаются две рюмочки. Очень мне серебра жалко. Папа их подбирал одну вещь за другой, после маминой смерти сухарницу для печенья и молочник взяла Леля, а я молочник того же стиля купила в Детском.
Но голод, истощение, головокружение так страшны, что, очевидно, надо жертвовать всем, а у меня вообще ничего нет. Мебель не идет. <…>

18 июня. Я бесконечно устала. Мне кажется, что каждое мое ночное дежурство берет у меня полгода жизни и килограмма два веса. Следующий день я лежу замертво между хождениями в столовую. Сегодня второй день, но и то еще я не отдохнула. Двадцать часов почти все время на ногах, работа неинтересная, начальство отвратительное. Не знаю, что и делать. Вообще что делать? Может быть, самое умное было бы копить денег на гроб, купить доски, заказать гроб; затем скопить достаточно хлеба, чтобы быть отпетой и похороненной по-человечески. И ждать смерти. Надо же смотреть в лицо действительности: если ничего не изменится, не случится чуда, если нас ждет второй год блокады и я буду так же питаться, как сейчас, я протяну еще самое большее три месяца. Я это чувствую по убыли физических сил. Это не мешает мне разоряться на книги: купила Еврипида второй том, второй том Ключевского, который Юрий увез и не вернул, ищу пятый том, нашла Стасюлевича два тома «Материалы к истории Средних веков». Эти книги я видела только у Е.И. Замятина; искала, но никогда у букинистов не видала. Сейчас же выплывают очень интересные книги у букиниста на Симеоновской, и я, вместо того чтобы копить на гроб, охочусь за книгами. Смешно. Одна бомбочка — и ничего не останется. И никто об этом не думает совсем. Фатализм развился невероятно. Жизнь за этот год блокады, бомбежек, артиллерийских обстрелов — фронта, одним словом, доказала с полной ясностью, очевидностью, что от судьбы не уйдешь. И никаких мер принимать не стоит, и бояться нечего, все равно смерть тебя найдет, если тебе положено погибнуть.

22 июня. Год войны, год блокады, год голода — и все-таки мы живы. Но в каком виде, в каком состоянии! Страшны те, которых видишь на улице, а которые умирают дома, в больницах? Елена Ивановна поступила в госпиталь на Васильевском острове, там главным образом дистрофики с дизентерией и без нее, с колитом и т.п. Она говорит, что у многих такие отеки, что тело превратилось уже в бесформенную груду с вздутым животом. Они умирают в полном сознании и очень тяжело.

23 июня. Наши управленцы не скупятся на приятные сюрпризы. Получила сейчас повестку явиться с паспортом в райсовет по эвакуации. Сейчас идет бешеная высылка людей, т.к. иначе нельзя же назвать насильственную эвакуацию.
При эвакуации человек теряет право на свою площадь и имущество. Для меня эвакуация равносильна смерти, и лучше уж покончить с собой здесь, чтобы не умирать от сыпняка в вагоне. Чудовищно. Целую жизнь собирала книжку за книжкой, если что и ценю, это умственный уют, свой угол. И вдруг все бросить и с 50 рублями в кармане ехать неведомо куда, куда глаза глядят. Может ли быть что-нибудь ужаснее, нелепее в своей жестокости, циничнее наших нравов, правительственного презрения к человеку, к обывателю. Слов не нахожу. Пойду завтра в Союз композиторов и скажу Валерьяну Михайловичу, чтобы делал что угодно, чтобы отменить эвакуацию, а то я в самом деле повешусь; к сожалению, отравиться нечем. <…>
Не поеду никуда — лучше повеситься.
В мои годы быть выброшенной на улицу, превратиться в нищую, без угла! С собой можно взять только 30 кг, взять столько, сколько можешь сама поднять и нести. Следовательно, мне надо брать не более 10 килограмм.
Я мечусь по комнате в бессильной злобе, как разъяренный зверь. Прочла для успокоения главу из Евангелия.
Лягу спать, утро вечера мудренее. Господи, спаси и сохрани. <…>

7 июля. <…> Уже девятый час. Приглашают в домовую контору, говорят: из милиции. Новое дело!!

— вот вы недавно публично осуждали правительственные мероприятия, критиковали и т.д.». Я: «Это ложь, да, ложь, потому что я никогда при публике, при посторонних не беру на себя смелость осуждать действия правительства. Я могу сама не все принимать, хотя бы уже потому, что я верующая, но я прежде всего люблю свою родину и не стану расшатывать ее организм. А кроме того, я все-таки не совсем глупа, чтобы вслух при людях говорить неподобающие слова...» — и т.д.
Левин [чекист]  мне ставит ультиматум: «Мы оставляем немного народа в Ленинграде, город будет военный, но они должны быть у нас все на виду, мы должны знать об них все. Поэтому я с вами буду встречаться и в дальнейшем, и вы будете меня держать в курсе того, что говорят и думают ваши знакомые, хотя бы только Толстая и Плен, этого уже достаточно».
Влипла! Я — сексот! Это здорово!

«Мы окружены шпионами, диверсантами, вредителями, немецкими агентами», — как-то сказал он [чекист] мне, повторяя газетные статьи.
Так и лови их, а он теряет драгоценное время на мое уловление.
Когда он ушел, у меня осталось впечатление прикосновения жабы, какой-то плесени, до которой я дотронулась.

5 сентября. Зашла Наталья Васильевна взять альбом Зулоага для костюмов Сахновской.
Вчера же она узнала совсем гнусную историю. В их доме живет некая Вера Павловна, простая женщина лет 57. У нее знакомые за городом, в Бернгардовке, она у них добывала овощи, в городе меняла, Наталья Васильевна брала у нее, платя хлебом.
Вчера она опять туда поехала, каким-то образом заблудилась в лесу, встретила лейтенанта, попросила его вывести ее на дорогу, а он ее изнасиловал.
Она валялась у него в ногах, говорила: «Сынок, ты же мне в сыновья, внуки годишься, ты же русский, я не к немцам попала». Он ответил: давно, дескать, не видал женщин, кормят их очень хорошо, ему нужна женщина, а если кому скажешь, донесешь, скажу, что ты переходила границу! Могучая, никем не победимая! Это легче, чем Новороссийск отстоять! Бррр — какая гадость!
На Наталье Васильевне лица не было, когда она это рассказывала. <…>

27 сентября. <…> Ленинград живет сейчас под знаком дров и овощей, листьев главным образом. И как зимой все тащили гробы и мертвецов, так сейчас, как муравьи, тащат доски и бревна, возят их в трамвае, на тележках.
А о Сталинграде, бедном Царицыне, где происходит ожесточеннейшее и кровопролитнейшее в мире сражение, никто не думает и не говорит: запастись бы хряпой (Верхние листья капусты, обычно обрывавшиеся, как не идущие в пищу) или капустой, ботвой от турнепса, какими-то досками, перезимовать лучше, чем в прошлом году, — единственный помысел, а что там, за кольцом блокады, творится, все равно. Лишь бы пережить, выжить.
Остродистрофические женщины, которые еле передвигали ноги в начале лета, исчезли, их больше на улицах не видно. Вероятно, перемерли.
У женщин средних лет вид нездоровый, кости черепа обтянуты кожей. Среди молодых девушек очень много цветущих, все блондинки очень светлые при явном участии перекиси, причесаны все одинаково à lа Аполлон Бельведерский; спереди надо лбом два локона положены, а сзади грива до плеч. У всех этих девиц очень хорошенькие новенькие туфельки и такие же чулочки. Ходят очень быстро и очень весело.
У юношей вид нездоровый, дистрофический. <…>

15 декабря. <…> Я невероятно голодаю это время. Страдаю и не могу работать. Пришлось убедиться, что нельзя нарушать свой голодный режим временным улучшением.
Я меняла кое-что из тряпок Л. Насакиной на хлеб и масло, и, вероятно, с неделю у меня ежедневно были к вечеру лишние 200 или 250 гр. хлеба, да еще масло. И теперь, когда я вернулась к старому, мне уже 500 гр. не хватает. Их всегда не хватало, но сейчас это мучительно. Сильная слабость, и последнее время что-то неладно с сердцем. Голод — это и мучительно и унизительно. Сегодня я дошла до воровства. Правда, оно выразилось в воровстве 5 или 10 грамм хлеба, но все же. А.И. Иоаннисян оставила 400 гр. для мужика, который приносит ей дрова из Новой деревни. Она поручила мне ему передать хлеб. Там был небольшой довесок, от которого я отрезала немного, не могла устоять. Вот он — голод. <…>

25 декабря. Мои соседки спасают меня от голодной смерти. Анна Ивановна принесла мне сегодня целый литр солодового молока, причем я беру пока в долг за неимением денег. Ольга Андреевна угостила тарелкой пшенной каши. Это пустяки, казалось бы, в обыкновенное время. А сейчас это спасение, потому что я очень голодаю.

Курьез: на прошлой неделе Ольга Андреевна презентовала мне 4 картошины, 4 свеклы, кочешок белой капусты и глубокую тарелку квашеной (перед этим я ей подарила чудесную вышивку кустарную не то для подушки, не то для стола, а сегодня я им устроила билеты на «Русских людей» в Комедию, перед этим достала на «Евгения Онегина» (так что обмен любезностей). Кочан я съела живьем в тот же вечер, т.е. в сыром виде; одну картошку спекла наутро в печурке sous la cendre [в золе (фр.)], съела с маслом, зажмурившись от наслаждения. 3 картошки и свеклу очистила и сварила борщ, которого хватило на два дня. Затем вымыла картофельную и свекольную шелуху, очистки в нескольких водах и тоже сварила и съела за милую душу!! Я подметаю со стола все до единой крошки хлеба и съедаю их. Очевидно, отсутствие запасных жиров в организме дает себя знать. Обидно будет не пережить зимы. Сожгут все мои анналы. Бодрись, мать моя, бодрись.

1943

17 апреля. Вышла вчера на набережную около 8 часов вечера с 12-й линии и остановилась. Весь противоположный берег Невы залит закатным солнцем. Окна сияют, как расплавленное золото. Верхний тамбур Исаакиевского собора переливается, как огонь маяка, больно глазам. Английская набережная, Адмиралтейство, Зимний и дальше — все горит. Трамвай не шел, пошла пешком через Николаевский мост; закат догорел, набережные потускнели. Нева ходила ходуном и отливала синей сталью и голубым перламутром. А по зелено-голубоватому небу розовым пламенем горел разметавшийся костер легких облаков. Дух захватывает от этой красоты.

Ночью налет. Уже вторая ночь такая. Первую я проспала, и тогда бомбы не сбрасывались в нашем районе, а вчера тревога началась около 10, мы все сошлись в ванной после первого сотрясения дома, т.е. брошенной где-нибудь неподалеку бомбы. Зенитки грохотали, бомбы где-то падали, потряхивая изредка и наш дом. Я захватила сковороду с горячими, поджаренными на сале сухарями, кофе, говорю: надо же доесть, пока не убили, обидно оставлять такие вкусные сухарики, на том свете о них пожалеешь. <…> До чего утомительно чувствовать над собою — скоро будет уже два года — эту постоянно летающую над тобой, над мирным прекрасным городом слепую и бессмысленную смерть. Утомило и надоело.

Обедаю сейчас в Союзе писателей, прикрепилась на рацион и свет увидела. Кормят неплохо, и хватает на весь день (приблизительно). Притом хлеба я съедаю в день 900 гр.! 600 — паек, и почти ежедневно 300 гр. в Балтфлоте. И мне этих 900 гр. только-только. Вот что значит длительное истощение. <…>

22 декабря 1943 года
«Я все время думала: что же будет дальше? Это только анекдот или это на всю жизнь? Многие так и умерли, не дождавшись ответа на свой вопрос»

1944

15 января. Со вчерашнего дня идет канонада, вчера она усилилась к вечеру, слышна была всю ночь, а с утра грохотало так, что окна звенели. Стреляют наши, и все думают, что наступление наше началось. Канонада непрерывная, отдельных залпов не слышно, а сплошной гул и грохот. Изредка особенно сильное или более близкое орудие как тараном в стену. Как ахнет, так и кажется, что все стекла разлетятся. И хочется молиться, и я молюсь за всех гибнущих сейчас тут, где-то совсем рядом, за нас, за Россию. Хотелось бы, чтобы во всех церквах шли весь день молебны о воинах: «Спаси, Господи, люди Твоя». И странно мне, что на улицах те же будни, люди идут в кино, Беляков говорит по телефону, что у него целый день кукольные спектакли, Анна Ивановна с приятельницей пошли смотреть «Фронт» в нашем кино. Мне это странно как-то. Ежеминутно, ежесекундно падают люди, сотни, тысячи… <…>
Вчера 14-го я была на Петроградской стороне.
Сошла с трамвая у Академии наук, и дух замер от красоты Адмиралтейской набережной. Деревья в легком прозрачном инее. От этого легкие павильоны Адмиралтейства еще кажутся легче, уродливые дома между ними скрыты инеем деревьев. На втором плане темный Исаакий. Весь город в морозном тумане, небо серо-розоватое. На Ростральных колоннах все бронзовые части в инее.
Не описать всей этой красоты.
Может быть, мы оттого эту красоту так чувствуем, что жизнь домашняя уж очень безотрадна. Колешь дрова, убираешь, холодно, нудно. <…>

16 января. Эх, Гитлер, Гитлер, вздумал валить дерево не по плечу, оно, брат, тебя и раздавит. Вот вам и русски свинь, и славянский навоз и пр. Самые храбрые, до отчаянности храбрые народы в Европе русские и сербы. Тех тоже на колени не поставишь.
Победу, войну у нас сумели организовать, надо отдать справедливость. Но кто? Сталин или Рузвельт? Это организовать. А победить мог только русский народ. Какой народ! Жуков. Я, мы переживаем не по книжкам, а воочию, сами являемся свидетелями величайшей в мире войны, величайшего напряжения своего народа.
Господи, помоги ему. <…>

*
«Из соседней комнаты, пустой, как и вся квартира, раздавалось радио <…>. Заливалось сопрано, тенор. В темноте ночи тяжело и грозно ухали пушки. Умирающий голос, однотонный твердил: “Все уходит… все валится… все падает… все уходит… я умираю”. <…> В темноте я вставала, грела чай, поила горячим, вводила камфору. И равнодушно ложилась, потому что не было сил. А теперь мне кажется, что я могла больше помочь ее духу, надо было почитать вслух ей Евангелие. Хотя она могла принять, пожалуй, за отпевание».

Запись в декабре 1944 года: «Прибирая комнату, я подняла газету, и вдруг мне стало даже больно от острого сознания: одна эта газета на всю огромную страну, один образ мышления, одно политическое понятие, даже на литературу, музыку, историю – на все, на все один взгляд. Я зажмурилась и совершенно ясно увидала себя в каменном мешке, я даже видела цвет этих стен вокруг меня; и выхода нет».

Запись в мае 1947 года: «Отменили смертную казнь. Тридцать лет казнили без передышки, без отдыха и срока. Только бы дожить до будущего суда, ежедневно молюсь об этом. Когда всему миру станут известны их чудовищные преступления? Миллионы расстрелянных, заморенных, загубленных, пытки самые изощренные».

после войны: «Продала первое издание Пушкина 1838 и 1841 годов, 11 томов, которое я берегла как зеницу ока, за 560 р. На мое пропитание выходит в день 8 р., а на обоих детей 80. Мучительно голодаю».

* * *
источник
1948 февраля 17
Вчера была Сретенская Анна. Днем я зашла к Анне Андреевне Ахматовой. Снесла цветов: вновь появившихся желтых нарциссов. Она лежит, аритмия сердца, предполагают грудную жабу; в общем, замучили. Сократили сына [Лев Николаевич Гумилев (1912-1992) незадолго до своего последнего ареста, осенью 1949 г., был уволен с работы], ее работу о Пушкине не приняли. Никаких средств к существованию. Все это я знаю со стороны. Сама А. А., конечно, ни на что не жалуется. Кажется, она была рада моему приходу. Я было начала что-то рассказывать - она приложила палец к губам и показала глазами наверх. В стене над ее тахтой какой-то закрытый не то отдушник, не то вентилятор. «Неужели?» - «Да, и проверено». Звукоулавливатель [Разговоры об установленном в комнате Ахматовой подслушивающем устройстве были подтверждены публикацией документов из «дела оперативной разработки», заведенного на Ахматову еще в 1939 году]. О, Господи. Я смотрела на нее и любовалась строгой красотой и благородством ее лица с зачесанными назад седыми густыми волосами.

1950 февраля 2
«Все сейчас перечитывают «Воскресение», - сказала А. А., - и плачут. У меня в Москве был Пастернак и говорил, что читал «Воскресение» мальчиком, когда его отец делал к нему иллюстрации. Тогда ему роман показался скучным. Он перечитал теперь и плакал. Я не плакала и не поверила в полное и окончательное воскресение Нехлюдова. Катюша - да. Та ушла от зла. А Нехлюдов так неустойчив, так впечатлителен. Он только что был счастлив. Попасть в знакомую и близкую ему обстановку у губернатора и вдруг случайно попавшееся ему в руки Евангелие и случайно открытая страница произвела полный переворот. Не верится!»

1951 мая 13
Была вчера у меня А. А. Как силен дух у русской женщины. Тебе отмщение. Господи, но Ты воздай.

*
«Равенства нет даже на кладбищах».
«В больницу старых не принимают. Нужен блат».
С 1940 по 1956 год за обучение в старших классах школы нужно было платить. Постоянно нуждаясь в деньгах, Шапорина пришла хлопотать за своих девочек и узнала: «Освобождаются лишь дети убитых офицеров. Только офицеров. Дети убитых солдат и сержантов не освобождаются от платы. Я ахнула. Мне потом объяснили, что это делается для того, чтобы пролетарские дети дальше 7-го класса не шли и не заполняли вузы».

о времени правления Хрущева: «Мне сдается, что Хрущев зарвался. Тут и Куба, тут и Африка… Он не расстреливает, не пытает, но не стесняется посылать наших Иванов и Петров к черту на рога, биться за чужую землю».

*
см. также - о дневниках Л. В. Шапориной

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...