Monday, April 23, 2012

Великий писатель, немножко природы, лужи как океаны/ Musil, MwQ, vol. 2

Состояние, в котором Ульрих вышел на улицу, покинув дворец графа Лейнсдорфа, было похоже на трезвое чувство голода; он остановился у рекламной доски и утолил свой голод - а изголодался он по мещанской обыкновенности - объявлениями и оповещениями. Многометровый щит был покрыт словами. "Надо полагать, - подумалось ему, - что именно эти слова, повторяющиеся на всех углах и во всех концах города, имеют познавательную ценность". Они, казалось ему, состояли в родстве с готовыми клише, употребляемыми в важные моменты жизни персонажами популярных романов. Он читал: "Носили ли вы когда-нибудь что-либо столь же приятное и практичное, как шелковые чулки "Топинам"?", "Его светлость развлекается", "Варфоломеевская ночь в новой редакции", "Уютный отдых в "Черной лошадке", "Зажигательная эротика и танцы в "Красной лошадке". Рядом он увидел политическую листовку: "Преступные махинации" - относилось это, однако, не к параллельной акции, а к ценам на хлеб. Он отвернулся и через несколько шагов заглянул в витрину книжного магазина. "Новое произведение великого писателя", - прочел он на картонной табличке, помещенной возле пятнадцати одинаковых, поставленных рядом томов. Напротив этой таблички, симметрично ей, в другом углу витрины стояла еще одна - с печатным указанием на второе произведение: "Мужчины и женщины с одинаковым интересом прочтут "Вавилон любви", сочинение такого-то".
"Великий писатель?" - подумал Ульрих. Он вспомнил, что прочел только одну книгу этого автора, и предположил, что ему никогда не придется читать вторую. С тех пор, однако, автор стал знаменит. И при виде этой витрины немецкого ума Ульриху вспомнилась старая солдатская острота - "мортаделла!".
Так во времена его военной службы назвали одного непопулярного дивизионного генерала - по популярному сорту итальянской колбасы, - а тем, кто спрашивал, что это значит, отвечали: "Полусвинья-полуосел!" Ульрих с интересом продолжил бы это сравнение, если бы его мысли не прервала какая-то женщина, обратившаяся к нему со словами: "Тоже ждете трамвая?" Так он сообразил, что уже не стоит перед книжной лавкой.

Ведь мне ничего не нужно, только немножко природы!
Выражение лица, состроенное этой превосходной астрономией при слове "природа", побудило Ульриха спросить, зачем ей, собственно, природа.
Доктор Штраштиль искренне возмутилась. Она способна все три дня пролежать на лугу, не шевелясь. Как каменная глыба! - заявила она.
- Это только потому, что вы ученая! - ответил Ульрих. - Крестьянину бы стало скучно!
С этим доктор Штраштиль не согласилась. Она сказала о тысячах людей, которые каждый свободный день устремляются на природу пешком, на велосипедах, на лодках.
Ульрих сказал о крестьянах, которые бегут из деревни, потому что их тянет в город.

В этот миг взгляд Ульриха упал на газету соседа, и он прочел крупно напечатанный заголовок объявления: "Время ставит вопросы, время дает ответы". Ниже могла следовать реклама какой-нибудь стельки для обуви или какой-нибудь лекции, это сегодня уже нельзя различить точно, но мысли его вдруг наскочили на нужную ему колею.

…если, стало быть, смышленая Штраштиль хотела, чтобы ее заставили чувствовать, то сводилось это к тому, чего все хотят, - чтобы искусство волновало человека, потрясало, развлекало, удивляло, давало ему понюхать благородных мыслей - одним словом, действительно заставляло его что-то "переживать" и было само "живым" или "переживанием".

"Лужа, - подумал он, - поневоле создает большее впечатление глубины, чем океан, - по той простой причине, что всем чаще случается видеть лужи, чем океаны". Так же, показалось ему, обстоит дело и с чувством, и по той же самой причине заурядные чувства сходят за глубокие. Ибо характерное для всех людей "чувствительных" предпочтение факта чувствования самому чувству, как и общее для всех служб чувства желание заставить и быть заставленным чувствовать, ведет к обесцениванию самой сути чувств по сравнению с их моментом, то есть неким личным состоянием, и в конечном счете, стало быть, к той мелкотравчатости, неразвитости и полной пустопорожности, примеров которой кругом сколько угодно. "Конечно, такая точка зрения, - продолжил мысленно Ульрих, - должна отталкивать всех, кому в их чувствах так же уютно, как петуху в его перьях, и кто, чего доброго, еще немного тешится мыслью, что с каждой "личностью" вечность начинает все сначала!"

...он, казалось ему, переборщил, распустился, вел себя смешно, не лучше, чем человек, падающий в пьяном угаре на колени перед зрителями, которым он завтра не посмеет взглянуть в глаза.

Глаза Ульриха восхитились даже тускло-золотым пивом, стоявшим, как он, проходя, увидел сквозь зеркальные стекла ресторана, на скатертях до того белых, что тени на них лежали синими пятнами.

Роберт Музиль, «Человек без свойств», том 2

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...