Sunday, August 26, 2012

Не путайте себя с человечеством! Андрей Платонов (1899-1951). Записные книжки/ Andrey Platonov, notebooks

1-ая книжка, 1921 г.

Равномерного движения в природе нет — есть лишь ритмическое, ударное, волнообразное. Маховик машины, регулирующий ход, разбивает редкий и [силам удара] высокий ритм (нарастание и падение ускорения) на очень маленькие и частые удары, почти не заметные, чем и [улучш<ает>] делает возможной работу станков. Это происходит так потому, что движущееся тело окружено други­ми телами, непричастными его движению, т.е. сопротивлением внешнего мира.

Истина — тайна, всегда тайна. Очевидных истин нет.

Я слишком богат, чтобы считать свои богатства.

В сущности нет ни детей, ни взрослых — есть одинаковые люди.
Взрослый ни дороже, ни дешевле ребенка.
Дети — все [взрослые] разумные люди. Великая ложь — смотреть на них сверху; они хитроумный удивительный и наблюдательный народ.

Гений: он слабых задушит, сильным даст жизнь.

2-ая книжка, 1928-1830 гг.

Были роскошные луга. Была здоровая река. Проклад<ывается> ж.д. Строится полотно-плотина. Река меняет русло, заболачивается. Капитализм, внеплановое, хищническое хозяйство. Крестьянство нищает без травы. Санит<арные> усл<овия> болезни. Река умерла.

[Раскулачили за то, что проживает девой.]

В церковь входят,
снимают шапки,
но ругаются матом, перекрестившись и вздохнув.

4-ая книжка, 1930 г.

Лошади колхозов, лошади бедноты, т.е. очень истощенные, худые животные. Ст<ало> быть, они срывают тракторн<ые> работы МТС. [...]
Жеребенок отбился от матери и мечется меж двух пашущих тракторов, подбегая к ним поочередно, привыкнув, что пашет мать.

6-ая книжка, 1931 г.

Что эти кости делали, когда на них тело было!

Убили нечаянно женщину: чёрт с ней, она же мещанка была!

При смерти люди чувствуют сухость и им хочется чего-то влажного.

7-ая книжка, 1931 г.

Сущность мира м.б. открыта лишь благодаря ошибке.

Писать не талантом, а человечно...

8-ая книжка, 1931-1932 гг.

...задумчивость — задумчивость, т.е. терпение мое.

У меня личный пессимизм, а оптимизм — весь социальный.

Надо быть живым даже для того, чтобы чувствовать смерть, горе,— мертвые ничего не могут чувствовать.
Для смерти нужны живые.

Субъективная жизнь — в объекте, в другом человеке. В этом вся тайна.

Разговор в бане: «Человек, как хуй — он сбрасывает нечистоты и производит будущее. Хуй — самое яркое выражение жизни».

Чтоб истреблять целые страны, не нужно воевать, нужно так бояться соседей, так строить воен<ную> промышленность, так третировать население, так работать на военные запасы, что население все погибнет от экономически безрезультатного труда, а горы продуктов, одежды, машин и снарядов останутся на месте человечества, вместо могильного холма и памятника.

Человек, забывший себя и ориентировку от горя, от беды и нечистоты.

«Разрешите провести с вами несколько мгновений.
Проведите пожалуйста!
Сколько?
Да мгновения 4!»

Человек не перестает жить потому, что у него нет пищи, одежды, жилища.
Дайте ему! — он перестанет.

9-ая книжка, 1933 г.

«Не есть ли тот, кто считает себя естественно-вечным и мир для него бесконечен,— стервец? — и причина мног<их> бедствий? Ведь мы временны, жизнь кратка и нежна, силы не столь велики». (Старик в поезде)

Больница,
окно,
ребенок.
Ребенок (в окно больному отцу):
— Папа, пойдем домой. Отец:
— Погоди, у меня моча мутная!

«Когда же мы с тобой трезвыми будем?»

10-ая книжка, 1934 г.

Многоженство, это батрачество, т.к. женщина есть главный ра­бочий.

[Птицы в пустыне. Не они ли самые счастливые: они могут улететь на дальние реки.]

Сколько бы ни лить воды в пустыню: она не повеселеет. Пустыня — мать скудная и худая.
Худая пустыня, [рас] давно рассыпавшая свои кости в прах и прах истратившая на ветер.

11-21 ШИН. 1934 Г.
[Как долго в Азии день идет: начинался и кончался ветер, было солнце, играли дети и ушли и т.д.,— сколько средств нужно, чтобы пережить такой день, ск<олько> терпения или отчаяния.]

Бедность: «Ни хлеба, ни подстилки».

Выпей водки,— сразу все мировоззрение перестроится.

[Австриец-военнопленный в песках Каракумов с 1916 г.; он оставлен в чумном месте с туркменом и туркменкой.]
Заболевших чумой, туркмены оставляют на месте больных и мертвых вместе с имуществом и кибитками — своих жен, детей, родных,— уходят почти голые.
Кочевники знают такие чумные очаги и обходят их далеко, так что одиночество австрийца в таком месте обеспечено почти на век.

Мираж в пустыне не берет киноаппарат.
Зрелища в пустыне — эфемерны.
Растения — эфемерны, их убивает жара и сносит ветер без
следа.

Джунаид убил свою дочь своими руками и выбросил ее прах собакам, когда ее муж третий раз пожаловался на нее, что она его не слушается.

Тайна Азии:
культура произошла от самых гонимых, робких людей, [при]загнан-ных воинами девств<енных> степей, свежими великанами — к самым нелюдимым, тяжелым местам мира — скажем, Амударье. От тяжести условий была создана культура. Но и только. Эта родина человечества очень условна. Счастливая жизнь прошла в других местах, и историч<еской> памяти о них не осталось.

Искусство (прошлое) сначала причиняло боль обществу (Шекспир), потом проходило время, боль засыхала, искусство признавалось классическим.

Тришин говорит, что из него вышел Шолохов, а Тришин откуда вышел? Ха-ха-ха!

11-ая книжка, 1934 г.

Для рассказа.
Когда ей было трудно
от сала на коже,
выходила на ветер —
и ветер и песок обмывал<и>
ее своим движением.

Туркменка, это — ни в носу не ковыряет, ни соплей не чувствует, ни грязи своей,— это другое соотношение с природой, другое совсем самоощущение, чем у нас.

Наверно, в высоких сферах — выше стратосферы — живут тысячелетние птицы и спускаются есть однажды вдруг среди внезапных веков: отсюда, именно из реальности, многие легенды. Именно наверху есть наилучший воздух и температура, и долгий свет, обеззараживающий от смерти, которые обеспечивают почти вечную жизнь.
Над землей есть несомненные птицы!

Во Франции девушки зарабатывают на приданое проституцией, уже имея жениха.
Один жених убил невесту-проститутку, застав ее душевно любезничающей с другим.
На суде убийцу спросили:
— Она ведь каждый день вам изменяла...
— Нет, никогда,— сказал жених,— то была работа (le travai). Его оправдали.
Туркменский батрак всю жизнь зарабатывает на калым и живет с ишачкой.

От ударов топором саксаула — из него сыплются искры (такова плотность этого дерева-бедняка, жадность к сбережению влаги, тесная скупость растительного тела).

Земля невелика и необильна,— и это жалкое приспособленчество мы называем культурой!

Доктор:
«Жизнь наполнена ложными событиями, и настоящие события — неизвестны».

Бывает, что болит все — и зубы, и понос, и ревматизм, и под ложечкой, и etc.

В одной деревне: заколоченная избушка; на ставнях избушки написано мелом, что мы ушли на 4 года в гости.

12-ая книжка, 1935 г.

Странно:
раньше все вещи делались громоздко, стационарно, ктр. можно перенести лишь однажды (рояль, граммоф<онная> труба, гардеробы), теперь все в виде чемоданов, траспортабельно, мобильно, временно (патефон-чемодан и т.д.),— это время.
И даже женщины: раньше были жопы, теперь плюгавки.

На том свете все должны быть незнакомыми: вероятность встречи очень мала. Миллиарды миллиардов ведь уже скончались, заблудишься, как в поезде-дешевке.

Разговор животного с человеком.
Ж.: Эх ты, сукин сын, что делаешь! Если б я был в тво[их]ем [чувствах,] уме, чтоб я наделал: я бы счастлив был.
Ч.: А ты перестраивайся в меня.
Ж.: Нет, ну тебя к чёрту...

14-ая книжка, 1935-1936 гг.

О животных, о животных — целый мир свободы и счастья втуне лежит.

В пьянстве есть пренебрежение к себе, контрэгоизм etc.

15-ая книжка, 1936 г.

[— Отчего]
— Вы давно не улыбаетесь?
— Полгода. Я ведь работаю в очень серьезном учреждении — в очень!

Человек это капля родительского блаженства, и он должен быть радостью.

16-ая книжка, 1937 г.

Слепой спит, обняв кошку, всю ночь. Утром ласкает цыпленка, живущего под загнеткой; он пищит от одиночества без слепого.

Беременная цыганка в Новгороде, гадавшая мне: «Против тебя казенный король, но он тебя скоро узнает хорошо, человек ты знаменитый, и в этом году получишь свое дело, тебя любят Маруся и Нюра. а вредят тебе друзья на букву В и Г. Но ты никого не боишься, ты человек рисковый и твое слово любят, — и ты любишь рюмочку».
Она не беременная, чего-то пришила к пузу. Но не она по мне гадала, а я по ней.

Облака на чистом, голубом небе, как перья, остатки крыльев исчезнувших, улетевших птиц.

О сердце, сокровище моего горя!

Всякий человек доступен и «победим».

18-ая книжка, 1939 г.

Люди и животные одни существа: среди животных есть морально даже более высокие сущства, чем люди.
Не лестница эволюции, а смешение живых существ, общий конгломерат.

«Это правильно, но неверно».

19-ая книжка, 1941-1942 гг.

«Я живу, можно сказать, плохо. Но это ничего: я привык жить плохо. Жив — и ладно. Больше я ничего и не имею, только живу».
«Когда я бывал молодым, то бывало — то зубы заболят, то икота нападет, то обсерешься в дороге, а теперь ничего этого нет, все перестало, весь притерпелся, живу ровно и неинтересно».

Немцы убили мать партизана, минировали ее труп, труп выставили на виду, сын-партизан увидел мать, приблизился к ней, обнял ее и — погиб.

Отчего худеешь? Ведь ешь ты много! — Ем много, а вздыхаю еще больше.

20-ая книжка, 1942 г.

Не путайте себя с человечеством!

Мудрости не хватает лишь времени — вечности, и она видит все лишь в миге кратких времен — отсюда, от недостатка вечности, долготы истории,— недостаток мудрости.

Ч<елове>к — плохое существо, но странно, что он, ничтожный, вдруг представляется значительным в своем каком-либо деянии, и тогда видишь, что через его существо действует что-то другое, ему несоответственное,— это похоже на мистику, но так это нужно понять и объяснить.

Тупое чувство жизни.

Начало пьесы:
— На чем мы остановились?
— Да это занавес отдернули.
— Нас видят.
— А пусть, они все равно ничего не поймут, давайте продолжать и т.д.

Мне давно казалось, что в уме, таланте, силе, храбрости человека есть что-то скверное.

Живой, это тот, на ком заживает боль. Другие — не живые (которые не имеют боли).

21-ая книжка, 1942-1943 гг.

Оч<ень> важно

Люди живут не любовью, не восторгом, не экстазом, а особым чувством тихой привязанности и привычки друг к другу, как верные муж с женой, как крестьянское большое семейство за одним столом.

27/XI умер Кузя, что побирался, и набрав котомку больше не брал: «У меня полно, хватит, когда поем, тогда возьму».

В храбрости есть высшее самолюбие: на глазах товарищей.

В предсмертный миг часто бывает у солдата: проклятье всему миру-убийце и слезы о самом себе, слезы разлуки навек. Слеза одна, на две не было силы.

22-я книжка, 1943 г.

Образец солдата: экстр<емально> живущий человек; он быстро должен управиться, пережить все радости, все наслаждения, все привязанности. Ест, любит, пьет, думает — сразу впрок, за всю жизнь, а то, м.б., убьют. Но и нежность его к вещам, внимание к мелочам,— чем бы он ни стал заниматься,— тоже вырастает: он внимателен и к кошке, и к воробью, и к сверчку, etc...

На войне; душа еще живого [требует] все время требует, чтобы мелочи (игра, болтовня, ненужный какой-либо труд) занимали, отвлекали, утомляли ее.

Ничего не нужно в тот час человеку — лишь одни пустяки, чтобы снедать ими тоску и тревогу. Внешне идут, происходят лишь одни пустяки, скрывая за собой и подавляя собой высшую истинную жизнь, не замечая того в практическом сознании, делая это незаметно для себя.

23-я книжка, 1944 г.

Лошади усталые, битые, немощные — бросаемые на войне. Они стоят одиноко в полях при смерти. Одна очутилась на ничейной земле — и спокойно стояла под огнем. Ее долго не убивало.

Нет, все божественное — самое будничное, прозаическое, скучное, бедное, терпеливое, серое, необходимое, ставшее в судьбу,— и внутренне согласное со всякой судьбой.

Природа — не одна ли из дорог к божеству?

Мы победили всех животных, но все животные вошли в нас, и в душе у нас живут гады.

Самые благородные существа на свете — растения: они минерально нас обращают в живое: это сознающие. А плотоядные уничтожают себе подобных — здесь нет ничего нового, ничего не создается, а лишь подобное поддерживается подобным.

Записи разных лет:

Всякая мысль, всякое интеллектуальное движение без своего эквивалента и отображения в чувстве, усиливающего мысль в квадрате, есть ложь и нечестность.
Мысль, не парная с чувством, ложь и бесчестие.

— Скажи про млекопитающих?
— Слон, лев и я.

В зап<исную> книжку Это важнейшее!
«Когда я вижу в трамвае человека, похожего на меня, я выхожу вон».
«Я не смотрюсь никогда в зеркало, и у меня нет фотографий».
«Если я замечу, что человек говорит те же слова, что и я, или у него интонация в голосе похожа на мою, у меня начинается тошнота». [сравнить!]

Время, как и пространство, не пусто, а густо населено: каждый день года имеет свой характер. Раньше это было: Ильин день, Иван Купала и т.д. (естеств<енные>, религиозные события сочетались с природой, с традицией, с бытом, с урожаем). А теперь — тоже надо населить время, как пространство.

Рассказ
«Книга» — человек живет и вспоминает фразами прочитанную когда-то им, приснившуюся «книгу» — как истину и красоту в отрывках. И умирает, не прочитав главного в ней.

Иисус был сирота. Искал отца. Иосиф — муж Марии, старик — не являлся отцом Иисуса и, вероятно, упр<екал> Марию. Тогда впечатлительный Иисус и <взял — ? — утрач.> себе в родители отца <утроч.> общего. Так, возможно, из <утрач.> неисключительного случая, из обыденного детского горя все и пошло.

Жизнь есть упускаемая и упущенная возможность.

Блокноты, тетради, записные книжки — это, вероятно, лишь скромное название уже давно существующего, и все еще нового, то есть формально не узаконенного, литературного жанра. Этот жанр существует для небольших произведений, которые всего удобнее и полезнее излагать именно способом «записной книжки».

Если же блокноты и записные книжки являются складочно-заготовительными пунктами литературного сырья, то было бы странно опубликовать что-либо «из записной книжки», потому что питать читателя сырьем нельзя, это есть признак неуважения к читателю и доказательство собственного высокомерия.


* * *
Платонов родился в 1899 году и умер в 1951-м от туберкулёза, заразившись от сына, освобождения которого из тюрьмы он после долгих усилий добился, для того лишь, чтобы сын умер у него на руках. С фотографии на нас смотрит худощавое лицо, простое, как сельская местность, смотрит терпеливо и как будто с готовностью принять и преодолеть всё, что выпадет. По образованию инженер-мелиоратор (Платонов несколько лет работал на разных ирригационных проектах), он начал писать довольно рано, в двадцать с чем-то лет, то есть в двадцатые годы нашего века. Он участвовал в гражданской войне, работал в разных газетах и, хотя печатали его неохотно, в тридцатые годы приобрёл известность. Потом по обвинению в антисоветском заговоре был арестован его сын, потом появились первые признаки официального остракизма, потом началась Вторая мировая война, во время которой Платонов служил в армии, работая в военной газете. После войны его вынудили замолчать; его рассказ, напечатанный в 1946 году, послужил поводом для разгромной статьи на целую полосу «Литературной газеты», написанной ведущим критиком, и это был конец. После этого ему разрешали только изредка делать что-нибудь в качестве внештатного анонимного литсотрудника, например — редактировать какие-нибудь сказки для детей. Больше ничего. Но к этому времени у него обострился туберкулёз, так что он всё равно делать, в общем, почти ничего не мог. Он, его жена и дочь жили на зарплату жены, работавшей редактором; он иногда подрабатывал в качестве дворника или рабочего сцены в театре неподалёку.

И. Бродский «Катастрофы в воздухе»
Перевод А. Сумеркина

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...