Monday, January 23, 2012

Жан Поль (фр. Jean Paul)

Хочу увидеть, как я выгляжу в зеркале, когда глаза мои закрыты. [источник?]

Вкус — это эстетическая совесть.

Все достойное уважения совершено в уединении, то есть вдали от общества.
The grandest of heroic deeds are those which are performed within four walls and in domestic privacy.

No one is so much alone in the universe as a denier of God. With an orphaned heart, which has lost the greatest of fathers, he stands mourning by the immeasurable corpse of nature, no longer moved and sustained by the Spirit of the universe.
- Dictionary of Burning Words of Brilliant Writers (1895) -

Воспоминание — единственный рай, откуда нас нельзя изгнать.
Recollection is the only paradise from which we cannot be turned out.

Our birthdays are feathers in the broad wing of time.

Жан Поль (Jean Paul, настоящее имя Иоганн Пауль Фридрих Рихтер/ Johann Paul Friedrich Richter; 1763 — 1825)

Sunday, January 22, 2012

Далай-лама: Экология и человеческое сердце/ Dalai Lama on ecology and human heart

Согласно буддийскому учению природная среда и обитающие в ней живые существа тесно связаны между собой. Некоторые друзья уверяют меня, что в основе человеческой природы лежит агрессия, но я не согласен с ними. Если мы рассмотрим различных животных, например, тех, кто должен охотиться, чтобы прокормиться, таких как тигры или львы, то увидим, что сама природа обеспечивает их клыками и когтями. Мирные животные, например, олени, питающиеся растительной пищей, обладают более кротким нравом, меньшим размером зубов и не имеют когтей. Исходя из такой логики, мы, люди, обладаем неагрессивной природой. Что же касается вопроса выживания человека, то люди - животные социальные, чтобы выжить, нам необходима поддержка. Наше выживание зависит от других людей. Это закон природы.

Поскольку я глубоко убеждён, что людям от природы свойственна доброта, то думаю, что нам следует поддерживать миролюбивые взаимоотношения не только с подобными себе человеческими существами, но так же, и это очень важно, распространять такое отношение на всю природную среду. Наш нравственный долг позаботиться об окружающей среде в целом.

Кроме вопросов морали, существует еще и вопрос нашего собственного выживания. Окружающая среда важна не только для нашего поколения, но также и для будущих поколений. При необдуманной чрезмерной эксплуатации окружающей среды, даже если мы и получим немедленную финансовую или другую выгоду, то в отдаленной перспективе это принесет страдания и нам самим, и будущим поколениям. Изменение окружающей среды приводит к изменению климатических условий. Существенные изменения климата отражаются на экономике и многих других аспектах жизни. Они сильно влияют и на наше физическое здоровье. Так что сохранение окружающей среды это не просто вопрос морали, но и вопрос нашего собственного выживания.

Следовательно, чтобы достичь успеха в вопросах защиты и сохранения природной среды, прежде всего, важно чтобы сами люди обрели внутреннее равновесие. Злоупотребление окружающей средой, которое уже нанесло человеческому обществу столько вреда, стало следствием недооценки важности окружающейнас природы. Мы должны помочь людям это понять. Необходимо учить людей, что окружающая среда имеет прямое отношение к нашему собственному благу.

Я всегда говорю о важности сострадательного мышления. Как я уже упоминал выше, даже с эгоистической точки зрения, вы нуждаетесь в других людях. Поэтому, если вы развиваете заботу о благосостоянии других людей, разделяете страдания других людей и помогаете им, в конечном счете, это приносит вам пользу. Если же вы думаете только о себе и забываете о других, то обречены на неудачи. Это тоже что-то наподобие закона природы.

Всё довольно просто. Если вы не улыбаетесь людям, если у вас хмурый взгляд, люди отвечают вам тем же, не так ли? Если вы общаетесь с другими людьми в очень искренней, открытой манере, то и они ведут себя подобным образом. Каждый хочет иметь друзей и не хочет иметь врагов. Самый надежный способ обрести друзей – иметь доброе сердце, а не просто деньги или власть. Друзья денег или друзья власти – это нечто иное, это не настоящие друзья. Истинные друзья должны быть друзьями сердца. Я всегда говорю, что те друзья, которые появляются, когда у вас есть деньги или власть, это не настоящие друзья. Они друзья ваших денег или власти, поскольку, как только вы лишаетесь всего, эти друзья также готовы покинуть вас. На них нельзя положиться.

Неподдельные друзья будут рядом в успехах и неудачах, они всегда разделяют ваши печали и трудности. Гнев не поможет обрести таких неподдельных друзей, не помогут в этом хорошее образование и интеллект. Настоящих друзей привлекает доброе сердце.

Подумайте хорошенько – если уж и надо вам проявить себялюбие, то почему бы не сделать это мудро, не ограничивая себя узкими рамками? Ключевой момент здесь - чувство всеобщей ответственности, которое является подлинным источником силы и счастья. Когда мы без какой-либо заботы о грядущих поколениях и о будущем эксплуатируем все имеющиеся в нашем распоряжении ресурсы – деревья, воду, полезные ископаемые, - то совершаем ошибку. Но если мы будем действовать, осознавая свою всеобщую отвтетственность, то это пойдет на пользу и нашим отношениям с соседями, как у себя дома, так и на международном уровне.

Другой важный вопрос: что есть сознание, что есть ум? В западном мире на протяжении одного-двух последних столетий основное внимание уделяли науке и технологиям, имеющими дело, в основном, с материей. Сегодня ядерные физики и нейрологи говорят, что во время пристального наблюдения за частицами наблюдатель в процессе получения информации оказывает на них определенное воздействие. Кто же является наблюдателем? Простой ответ – человеческое существо, учёный. Как происходит процесс получения информации у наблюдателя? При помощи мозга. Мы можем называть это по-разному – умом, мозгом или сознанием, но существет взаимосвязь между умом и мозгом, а так же между умом и материей. Мне кажется, это важно. Я думаю, эту взаимосвязь можно было бы обсудить в диалоге между восточной философией и западной наукой.

Так получилось, что сегодня мы, человеческие существа, очень активно увлечены событиями внешнего мира и пренебрегаем миром внутренним. Научное и материальное развитие нам действительно необходимо, чтобы выжить и обеспечить всеобщее благосостояние и процветание, но в такой же степени мы нуждаемся в умиротворении ума. Не существует таблетки, проглотив которую можно умиротворить свой ум, умиротворение ума вы не купите на рынке. Придя в супермаркет даже с миллионами долларов, вы сможете приобрести всё, что угодно, но если попросите продать вам душевное спокойствие, над вами посмеются. И если вы попросите у врача подлинного покоя ума, а не обычных седативных таблеток или инъекций, врач не сможет вам помочь.

Даже современные сложные компьютеры не способны дать вам покой ума. Покой должен придти от самого ума. Каждый человек стремится к счастью и удовольстию. Но если мы сравним физическое удовольствие и физическую боль с умственными удовольствием и болью, то увидим, что переживания, связанные с умом, превосходят по интенсивности и воздействию переживания, связанные с телом. Поэтому имеет смысл усвоить определённые методы укрепления внутреннего умиротворения, а для этого важно как можно больше знать об уме. Когда мы говорим о сохранении окружающей среды, это имеет отношение ко многим другим вопросам. Самое главное иметь подлинное чувство всеобщей ответственности, базирующееся на любви, сострадании и ясной осознанности.

Отрывок из книги «Мой Тибет» (текст: Его Святейшество XIV Далай-лама, фотографии и вступление: Гален Роуэлл)
Перевод Юрия Пучко

Thursday, January 19, 2012

Раневская о Цветаевой/ Ranevskaya about Tsvetaeva

1915 год, дачный театр в Малаховке, где играли великие артисты Ольга Садовская, Илларион Певцов, на спектакле которого я упала в обморок. Меня устроила в театр балерина Екатерина Васильевна Гельцер. Она вводила меня в литературный салон.
...В одном обществе, куда Гельцер взяла меня с собой, мне выпало счастье – я познакомилась с Мариной Цветаевой. Марина, челка. Марина звала меня своим парикмахером – я ее подстригала.

* * *
Ночью читала Марину — гений, архигениальная, и для меня трудно и непостижимо, как всякое чудо. А вот тютчевское «и это пережить, и сердце на куски не разорвалось» разрывает сердце мне.
Есть имена, как душные цветы,
И взгляды есть, как пляшущее пламя,
Есть тонкие извилистые рты
С глубокими и влажными углами.
Есть женщины, их волосы, как шлем,
Их веер пахнет гибельно и тонко.
Им тридцать лет. Зачем тебе, зачем
Моя душа — Спартанского ребенка.
- Марина Цветаева -

Почему, почему мне пришли сейчас на память эти стихи молоденькой Марины?
Стала учить старую пьесу Островского и вспомнила эти строки. Откуда, зачем, почему? Ничего не понимаю и не пойму. Помню, как Марина читала, ни на кого не похожая, нездешняя. Потом вспомнила Марину старую, после Парижа, после гибели мужа. Я помогла ей чем смогла. Потом война, я ее потеряла. Потом ее гибель.
...Скверно все, ненужно.

27.2.80 г.

* * *
Недавно прочла в обывательской книжке... воспоминаний о том, что она (Марина) тоже любила деревья. Я всегда гордилась хотя бы этим сходством с ней.

Я помню ее в годы первой войны и по приезде из Парижа. Все мы виноваты в ее гибели. Кто ей помог? Никто.
Она все просила у меня пустые бутылочки от духов. Ей таскала их Гельцер. Она сцарапывала этикетки и говорила: «Теперь и эта бутылочка ушла в вечность».
А. А. часто повторяла о Бальмонте: он стоял в дверях, слушал, слушал чужие речи и говорил: «Зачем я, такой нежный, должен на это смотреть?»
Великая Марина: «Я люблю, чтобы меня хвалили доо-олго».

* * *
Любовь Михайловна Эренбург — жена Эренбурга. У М. Ц. [Марина Цветаева] сохранились с ней хорошие отношения и после расхождения М. Ц. с Эренбургом. М. Ц. писала о ней: «Л. М. — очарование, она птица, и страдающая птица. У нее большое человеческое сердце, но — взятое под запрет. Ее приучили отделываться смехом и подымать тяжести, от которых кости трещат. Она героиня, но героиня впустую...
Мне ее глубоко, нежно, восхищенно-бесплодно жаль».

Ф. Г. Раневская

Tuesday, January 17, 2012

Набоков и МЦ/ Nabokov - Tsvetayeva

...знаменитый дневник Башкирцевой, с точки зрения не только Набокова, но и Адамовича — образец экзальтированной безвкусицы, по замыслу автора, должен был представлять большой интерес именно как «человеческий документ». В то же время оно, вероятно, намекает и на Марину Цветаеву, которая посвятила «блестящей памяти Марии Башкирцевой» свой первый сборник «Вечерний альбом». По замечанию Адамовича, мемуарная проза Цветаевой «чуть-чуть <…> отдает Марией Башкирцевой вместе с доморощенным, сыроватым, московским — „ницшеанством“», что критик отнес «к характеру рассказчицы, а не к ее дару» (Последние новости. 1934. 15 февр. С. 2). Об отношении Набокова к Цветаевой см. недавнюю статью В. Старка «Набоков — Цветаева: Заочные диалоги и „горние“ встречи» (Звезда. 1996. № 11. С. 150–156). К сожалению, в работе не учтены два резко отрицательных отзыва Набокова о Цветаевой в рецензиях на текущие журналы (см.: Набоков В. Рассказы. Приглашение на казнь… С. 370, 372). Как явствует из архивных материалов, в 1952 году Набоков отказался написать вступительную статью к сборнику избранных произведений Цветаевой в Издательстве имени Чехова, несмотря на высокое мнение о ней как поэте и писательнице, мотивируя свой отказ тем, что Цветаева, по его мнению, имела отношение к советскому шпионажу и уж во всяком случае не могла не знать о роли Эфрона в деле Кутепова и Миллера.

Владимир Набоков: pro et contra


**
Ее [Марины Цветаевой] отзыв на "Весну в Фиальте", который цитирует в своей статье Вадим Старк, невольно повергает в изумление: "Какая скука - рассказы в "Современных записках" - Ремизова и Сирина. Кому это нужно? Им меньше всего и именно поэтому - никому".
Чем объяснить равнодушие Цветаевой к прелести "Весны в Фиальте"? Зинаида Шаховская вспоминает, что Марина Цветаева "особого интереса к Набокову не испытывала". Кое-что, как кажется, проясняет поведение Цветаевой и Набокова в сходных обстоятельствах, о которых пишет в статье "Набоков и Цветаева: заочные диалоги и горние встречи" Вадим Старк.

В 1925 году, на Рождество, редакция журнала "Звено", членом которой был Георгий Адамович, объявила анонимный поэтический конкурс. Цветаевское "Старинное благоговение" не попало в двадцать стихотворений, отобранных из двухсот присланных на конкурс. Она "долго не могла прийти в себя от возмущения и даже писала письма в редакцию "Звена", требуя огласки происшествия: позор, мол, скандал, стихи разных Петровых, Сычевых и Чижовых одобрили, а Цветаеву - Цветаеву! - отвергли", - писал позже Адамович. Забракованное стихотворение она напечатала в "Благонамеренном", снабдив примечанием: "Стихи, представленные на конкурс "Звена" и не удостоенные помещения", - а потом еще и статью "Поэт о критике", направленную против своего гонителя Адамовича.

Через тринадцать лет та же история, только как бы вывернутая наизнанку, повторилась. На этот раз Адамович обмишурился со стихами Набокова. Было замечено, что все опубликованное за подписью "Сирин" автоматически вызывает недовольство Адамовича. Что же сделал Набоков? Поза жертвы была для него абсолютно неприемлема, и он, прибегнув к анонимности, от которой как раз и пострадала Цветаева, расставил почтенному критику ловушку - опубликовал свое стихотворение "Поэты" под именем Василия Шишкова. Фокус удался, стихотворение немедленно было расхвалено Адамовичем. Это так понравилось Набокову, что он написал еще и рассказ о своих несуществующих встречах с Шишковым, где, "среди прочего изюма, был критический разбор самого стихотворения и похвал Адамовича". Рассказ, тон которого столь не похож на пафос статьи Марины Цветаевой, написан будто бы нарочно к ней в пару. Вадим Старк считает, что Набоков помнил о Цветаевой, когда решил проучить Адамовича, - недаром стихотворение, предназначенное для розыгрыша, называлось "Поэты". Тем более обидно за Набокова: отзыв Цветаевой о "Весне в Фиальте" пока единственное известное упоминание ею Набокова.

Таким образом, сопоставление реакции двух писателей на сходную жизненную ситуацию как нельзя лучше иллюстрирует их принципиально различную духовную организацию, психические особенности, психологическую несовместимость, если хотите. Сильные стороны творчества, делающие обоих ни на кого не похожими, неповторимыми, взаимоисключают друг друга: трагическое мировосприятие, абсолютное одиночество, ощущение себя изгоем, предельная обнаженность души, увлечение абстрактными чувствами в поэзии Марины Цветаевой и сдержанность, чувство меры, скрытая эмоциональность, склонность к шутке и мистификации, непрерывная связь с окружающим миром, внимание к детали, ощущение жизни как чуда в прозе Владимира Набокова. Возможно, в этом и кроется секрет их обоюдного равнодушия. Ведь Цветаева тоже не входила в круг литературных пристрастий Набокова, хотя он и назвал ее в английской версии "Других берегов" гениальным поэтом. Известна его пародия на Цветаеву, написанная примерно в то же время, когда обнаружилась причастность Сергея Эфрона к убийству Игнатия Рейсса и русская эмиграция подвергла Цветаеву обструкции. По мнению Вадима Старка, именно поэтому Набоков, не желая участвовать в травле, не опубликовал свою пародию:

Иосиф Красный, - не Иосиф
Прекрасный: препре-
Красный - взгляд бросив,
Сад вырастивший! Вепрь

горный! Выше гор! Лучше ста Лин-
дбергов, трехсот полюсов
светлей! Из-под толстых усов
Солнце России: Сталин!

И он был вознагражден за свое благородство изящным способом, который непременно пришелся бы ему по душе. В 1990 году в Праге пародия была опубликована в качестве оригинального цветаевского текста, и, подобно тому как сам Набоков недолго жил в бывшей квартире Цветаевой, которую после ее отъезда из Праги снимала Елена Ивановна Набокова, набоковская пародия немного погостила в статье о Цветаевой под ее именем (ошибку вскоре исправили, вклеив во все экземпляры издания дополнительный лист с извинениями).

источник: В присутствии Набокова

**
см. также

"эстетическая критика была бы несправедливой"; Набоков и Солженицын: невстреча/ Nabokov - Solzhenitsyn

Набокова выдвигают на Нобелевскую премию. По негласной очереди комитета литературная премия 1969 года должна достаться русскому. После выхода «Ады» «Нью-Йорк Таймс» пишет: «Если он не получит Нобелевской премии, то только потому, что она недостойна его». Лауреатом становится Солженицын. Из России он пишет в 1970-м в Шведскую королевскую академию, что именно Набоков заслужил эту премию и как лауреат выдвигает его на следующий год. «Это писатель ослепительного литературного дарования, именно такого, какое мы зовем гениальностью...»
Набоков не большой любитель солженицынского пафоса, но публично не высказывает свое мнение о его текстах, поскольку автор преследуется по политическим мотивам. Так же не в восторге Набоков и от стихов Бродского, присланных славистом Карлом Проффером. «Однако эстетическая критика была бы несправедливой, если учесть эти ужасные условия и страдания, которые читаются в каждой строке», — пишет Набоков Профферу.

В интервью немцу Циммеру (Zimmer) на вопрос, приедет ли он когда-нибудь в Германию, в которой прожил два десятилетия перед войной, Набоков ответил: «Нет, я никогда не вернусь туда, как я никогда не вернусь в Россию. ... Пока я живу, значит, могут еще жить и те мерзавцы, которые мучили и убивали беспомощных и невинных. Откуда мне знать, что прячется в прошлом моего ровесника — добродушного незнакомца, которому мне случится пожать руку?»
14 февраля 1974 года, только узнав о высылке Солженицына, Набоков сразу пишет ему письмо, приветствуя автора «Архипелага» на свободе, благодарит за его послание Шведской академии и предлагает встретиться.
Первый советский писатель посещает его в Монтре в сентябре 1974-го — это эмигрировавший лауреат Сталинской премии Виктор Некрасов. Через месяц в «Монтре-Палас» заезжает к Набоковым Владимир Максимов, издатель парижского «Континента». Между этими двумя визитами должна была состояться встреча с Солженицыным. Встречи не произошло.
В августе Набоков читает «Архипелаг ГУЛАГ», готовясь принять у себя автора нашумевшей книги. Осенью Солженицын с женой собирается в поездку по Швейцарии и по дороге намеревается заехать в Монтре к Набокову, сообщив в письме предполагаемое время их визита. Набоков записывает в дневнике:

«6 октября, 11.00 Солженицын с женой», не предполагая, что Солженицын ждет ответного подтверждения. Ко времени отъезда из Цюриха ответа из Монтре нет. Не зная, что означает молчание, Солженицыны приезжают в Монтре, подходят к отелю и решают ехать дальше, думая, что Набоков болен или по какой-то причине не хочет их видеть. В это время Набоковы сидят целый час в ожидании гостей — был заказан в ресторане ланч — не понимая, почему никого нет.
Так не встретились в Монтре два писателя, определившие собой XX-й век русской литературы.
А вот как комментирует эту невстречу Солженицын в своих «Очерках изгнания»:
«Когда я приехал в Швейцарию — он написал мне дружественно. И в этом письме было искренне: “Как хорошо, что дети ваши будут ходить в свободную школу”. Но, по свежести боли, покоробило меня. Я ответил, тоже искренне: “Какая же это радость, если большинство оставшихся ходят в несвободную?” Вот так, наверное, шел и диалог между нами, если бы мы встретились в Монтре».
«В сторону Набокова» (От Лозанны до Шильона)

**
Статья Бориса Парамонова "Набоков в Америке" посвящена отношениям Набокова и Эдмунда Уилсона, их переписке. Фактический материал, взятый большей частью из предисловия Симона Карлинского к английскому изданию переписки двух друзей, достоверен, но выводы Борис Парамонов делает самые неожиданные. Он, собственно, вообще не верит в дружескую искренность со стороны Набокова, не кажутся ему убедительными в этом смысле и длинные письма к Уилсону обо всем на свете: о литературе, языке, делах, планах, наблюдениях, людях: "Набоков постоянно, упорно и, надо сказать, не очень искусно уклоняется от встреч с Уилсоном. То сын заболел свинкой, то самого свалила межреберная невралгия, то какие-то транспортные неувязки, то еще что-то". И к этому утверждению добавляется сноска: "Позднее на такой же манер он избегнул встречи с Солженицыным". Этот факт уже упоминался в связи с эссе А. Битова.
Так почему же не состоялась встреча Солженицына и Набокова? В 1974 году Солженицын был в Монтрё и послал записку Набокову с предложением встречи. Набоков заказал в ресторане своего отеля отдельный кабинет, где в течение часа вместе с женой и прождал гостя. Солженицын же, рассчитывавший получить подтверждение тому, что назначенные им место и врем хозяина устраивают, не решился прямо приехать в гостиницу, а пытался дозвониться Набокову в номер, в то время как тот ждал его в ресторане. На следующий день Набоков рассказал о недоразумении Владимиру Максимову.

В присутствии Набокова

Sunday, January 15, 2012

Дзэн не имеет дела с языком/ Introduction to Zen Buddhism, part 3/6

Один буддийский философ по имени Доко, который был последователем школы вижняпарамитра (абсолютный идеализм), пришел однажды к учителю дзэна и спросил:
«Какое умственное состояние необходимо для постижения истины?»
Учитель ответил: «Нет никакого ума, который следовало бы приводить в какое-либо состояние, а также никакой истины, которую нужно было бы стараться постичь».
«Если это так, то почему у вас проводятся ежедневные собрания монахов, которые изучают дзэн и пытаются постичь истину?»
На это учитель ответил: «У меня нет ни пяди свободного места, так где же я могу собирать монахов? У меня нет языка, так как же я могу посоветовать другим прийти ко мне?»
Тогда философ воскликнул: «Как вы можете говорить такую ложь?»
«Раз у меня нет языка, чтобы советовать другим, то разве я могу говорить ложь?» — продолжал учитель.
После этого Доко произнес с отчаянием: «Я не понимаю вашего образа мыслей».
«Я тоже себя не понимаю,» — закончил учитель дзэна.

Для людей Запада вещь либо существует, либо не существует. Утверждение, что она существует и одновременно не существует, они считают невозможным. Они скажут: раз мы рождены, то мы обречены на смерть. Восточный ум работает иначе: мы никогда не рождались и никогда не умрем. Нет рождения и смерти: нет начала и конца — вот что такое восточный образ мышления. Западный ум считает, что должно быть начало, что Бог должен был сотворить мир, что в начале было «Слово». Нашему, восточному уму все представляется совсем иначе: нет Бога-творца, нет начала вещей, нет ни «Слова», ни Логоса, ни чего-либо, ни ничего.
Запад воскликнет тогда: «Все это чепуха! Это совершенно немыслимо!»
Восток ответит: «Вы правы. Покуда существует "мышление", вы не можете избежать дилеммы или бездонной пропасти абсурдов».

Язык — это самый ненадежный инструмент, который когда-либо изобрел человеческий разум. Мы не можем жить, не прибегая к помощи этого средства общения, ведь мы существа общественные. Но если только мы примем язык за реальность или сам опыт, то совершим самую большую ошибку, принимая за луну палец, который всего лишь указывает на нее. Язык — это обоюдоострый меч. Если пользоваться им неосторожно, то он поразит не только врага, но и самого нападающего. Мудрый избегает этого.
Язык всегда стремится к образности, и в результате всё, что бы ни выражалось с его помощью, не является действительным переживанием, но лишь идеализированной, обобщенной и объективизированной интерпретацией того, что первоначально было пережито индивидуумом.

Действие происходит в древнем Китае. Сановник по имени Рикко Тайфу встретился с одним учителем буддизма и, цитируя буддийского ученого периода Шести династий, сказал: «Удивительно, что земля и небо представляют собою в основе то же, что и я сам, что десять тысяч вещей состоят из той же субстанции, что и я».
На это учитель Нансэн отреагировал следующим образом: он просто указал на цветок, растущий во дворе, и, словно забыв о единстве вещей, о котором только что упомянул ученый сановник, сказал: «О, друг мой, мирские люди смотрят на этот цветок не иначе, как сквозь пелену окутавшего их сна».
Это мондо (вопрос-ответ) весьма примечательно. Ученый сановник, разум которого привык к философскому обобщению, облек реальность в туманный призрак единства вещей. Буддийскому учителю это не понравилось, и вместо того, чтобы пускаться в рассуждения, он обратил внимание своего собеседника на ближайший предмет и посоветовал не превращать его в призрак. Внешне это может быть принято за чистой воды материализм, но те, кто знает, что имеется в виду под конкретностью или субъективизмом, поймут значимость этой буддийской точки зрения.
Комментатор этой истории делает следующее замечание:
Легко сказать, что вся Вселенная — это ни что иное, как я сам, что когда мне холодно, то холодно на небе и земле, когда мне жарко, то жарко на небе и земле; когда я утверждаю, земля и небо обретают реальное существование, когда отрицаю — они совершенно уничтожаются; когда я прав, на небе и земле царит безусловный порядок, когда не прав, там нет абсолютно никакого порядка. С точки зрения логики, такое утверждение может считаться вполне приемлемым. Но если бы мы на этом остановились и не знали, куда идти дальше, то откуда бы тогда Шакьямуни взял букет цветов и каким бы образом Бодхидхарме удалось прийти в Китай из-за южных морей? Ответ Нансэна философу — это щелчок по носу, по самому больному месту. Он сметает с лица земли тот уютный уголок, в который забился философ, воображая, что он в полной безопасности. Этот щелчок как бы сталкивает человека в бездонную пропасть, и когда тот испустит дух, то обретет возможность воскреснуть из мертвых и стать новым человеком.

[...] отрицание логики вовсе не является самоцелью дзэна. Дзэн просто хочет показать, что последовательное логическое мышление не является чем-то конечным и что существует некое трансцендентальное выражение внутреннего состояния, которое недоступно простой интеллектуальной мудрости. Что касается обыкновенных вещей, то здесь мы еще можем довольствоваться привычными для нашего интеллекта «да» и «нет», но как только дело коснется ключевой проблемы жизни, от интеллекта нечего ожидать удовлетворительного ответа. Когда мы говорим «да», мы утверждаем, а утверждая, мы ограничиваем себя. Когда мы говорим «нет», мы отрицаем, а отрицание — это исключение. Исключение и отрицание, что, в сущности, одно и то же, убивает душу, а чему же другому, как не душе, желать совершенной свободы и абсолютного единства. В исключении или ограничении не может быть свободы, дзэну это отлично известно. Поэтому, отвечая на призывы души, дзэн ведет нас к абсолютной истине, не знающей антитезы.

Жизнь – это факт, не требующий никакого объяснения. Объяснить – это значит извиниться за то, что живем. Жить – разве этого не достаточно?

[...] буддизм не есть нечто, находящееся вне нас и не относящееся к нам лично. Будда был последовательным «индивидуалистом».

В Дхаммападе мы читаем:
Ведь на деле мы сами совершаем зло, сами приносим себе страдания. Сами оставляем зло, сами очищаемся. Чистота и порочность принадлежат нам самим. Никто никого не очищает.

Стоит ли жизнь того, чтобы жить? Каков смысл жизни? Откуда мы пришли и куда мы уйдем? Что такое это «я», которое задает все эти вопросы? Существует ли какая-нибудь внешняя сила, управляющая Вселенной ради своей забавы и т. п.
Все эти вопросы, таким образом, могут быть сведены к одному: что такое реальность?

Во времена династии Сун жил один учитель дзэна. Однажды этот учитель появился на трибуне с намерением прочесть проповедь своим ученикам. Она началась примерно так: «Вчера вечером я думал, что прочту сегодня утром хорошую проповедь, но сейчас она совершенно вылетела у меня из головы. Как ни стараюсь, никак не могу вспомнить». Он помолчал немного, а затем сказал: «Сейчас я помолюсь и, может быть, вспомню». Затем последовала примерно такая молитва: «Господи, помилуй меня».
Вы можете заметить, что это христианская молитва и что странно слышать ее от учителя дзэна. Я отвечу, что Богу, в отличие от нас, все равно, как к нему обращаются. Когда учитель произнес эту молитву, память вернулась к нему, и он сказал:
«Теперь то, что я хотел сказать. Если вы меня спросите, что такое дзэн, я скажу: как глупо с вашей стороны спрашивать о дзэне. Вы сами — дзэн. Разве рыба, плавающая в воде, может жаловаться на то, что ей нечего пить? И как же все-таки вы глупы».
Сказав так, учитель молча покинул трибуну. Подобного рода проповедь вряд ли покажется убедительной, особенно для современных интеллектуалов, которые требуют, чтобы все было словесно определено, систематизировано и аргументировано. Но учителя дзэна — очень странные люди. Они никогда не дают вам того так называемого «прямого ответа», который вы надеетесь от них получить. Однако все их ответы фактически являются самыми прямыми. Вся беда в том, что те, кто слышит эти ответы, воспринимают их далеко не прямым образом, а пытаются ограничиться только понятиями. Дзэн и понятие — вещи несовместимые. Дзэн не имеет дела с языком.

Дайсэцу Тэйтаро Судзуки. «Введение в дзэн-буддизм»

продолжение выписок из книги

Saturday, January 14, 2012

Избегайте разговоров, но и не молчите/ Introduction to Zen Buddhism, part 2/6

...тут-то и появляется дзэн, утверждая свой собственный путь, «независимый от Св. Писаний и всякого рода букв». Следующее мондо [букв. «вопрос-ответ, диалог», «беседа огневой скорости» — вид парадоксального диалога-поединка между наставником и учеником в школе дзэн] явится иллюстрацией к тому, что я имею в виду.
Сэкисо спросил Дого: «Когда ты умрешь и кто-нибудь спросит меня об истинной цели буддизма, что мне ответить?»
Дого ничего не ответил, только позвал одного из своих слуг и приказал: «Наполни тот кувшин водой», — после этого он помолчал немного и, обращаясь к Сэкисо, произнес: «О чем ты меня только что спросил?»
Сэкисо повторил вопрос, после чего учитель встал и пошел прочь.
Сэкисо был способным учеником и, несомненно, хорошо понимал учение в смысле интеллектуального понимания. Когда же он спрашивал учителя об истинной цели буддизма, то хотел узнать, как достичь этой цели при помощи дзэна. Учитель отлично понимал ситуацию, и если бы он захотел объяснить суть вопроса в интеллектуально-философском плане, то он мог бы, конечно, привести цитаты из Св. Писаний, разъясняя их значение при помощи слов. Но он был последователем дзэна и знал о бесполезности и бесплодности такого метода. Он позвал своего слугу, который немедленно явился. Он приказал ему наполнить водой кувшин, что было исполнено. Он помолчал немного, так как ему нечего было больше сказать или сделать.
Истинная цель буддизма не идет дальше этого. Но Дого обладал добрым сердцем, даже очень добрым сердцем и попросил Сэкисо повторить свой вопрос. Сэкисо не был, однако, достаточно проницателен, чтобы уловить значение всего, что происходило у него на глазах. По глупости он повторил вопрос, на который уже был дан ответ. Естественно, что учитель после этого вышел из комнаты. И вот этот-то неожиданный поступок учителя явился для Сэкисо ответом на поставленный вопрос.
Некоторые могут сказать, что подобного рода ответ не дает ровным счетом ничего, так как вопрошающий по-прежнему остается в неведении и, может быть, даже еще в большем, чем раньше. Но получит ли вопрошающий хоть какое-то удовлетворение от философского объяснения или определения? Он, весьма вероятно, увеличит свой умственный багаж, но рассеет ли это сомнение? — Нет. Его вера в буддизм от этого не возрастет. Простое накопление знаний и изношенных временем понятий в действительности является самоубийством и далеко от реального освобождения. Мы настолько привыкли к так называемым «объяснениям», что довольствуемся тем, чтó и кáк нам объясняют, и считаем, что больше уже спрашивать нечего. Но нет лучшего объяснения, чем реальный опыт и что только опыт этот нам и необходим для того, чтобы самим стать буддой. Цель буддизма — по-настоящему, в полной мере обладать этим опытом, который не нуждается в каких-либо комментариях.

«Духовная сущность человека» не есть его обычный ум или психическая деятельность — ум, который мыслит и чувствует согласно законам логики и психологии, описанными учеными профессорами. Это нечто, лежащее за этими мыслями и чувствами. Это читтаматра, о которой говорится в Ланкаватара-сутре. Эта духовная сущность, или ум, и составляет нашу «сокровенную природу», то есть реальность (свабхава) или основу всех вещей. Этот ум можно сравнить с дном глубокого колодца мыслящего и чувствующего субъекта, в который мы углубляемся, производя психологические раскопки, а «сокровенную природу» — с объективным пределом, дальше которого наши раскопки уже не могут идти.

Тот, кто постиг природу ума и постоянно живет в совершенной гармонии с природой, и есть Будда, или просветленный. Будда — это олицетворение природы.

Идеал дзэна состоит в том, чтобы постичь реальность, не испытывая затруднений интеллектуального, морального, ритуального и какого бы ни было другого плана. Такое непосредственное постижение реальности представляет собой пробуждение праджни, или трансцендентальной мудрости. Пробужденная праджня называется праджняпарамитой (по-японски — ханнья-хараммицу). Эта трансцендентальная мудрость дает ответ на все вопросы духовной жизни. Из этого следует, что мудрость — это не интеллект в обычном смысле слова. Она стоит выше всякого рода диалектики. Это не аналитическое мышление, работа которого сугубо последовательна. Это прыжок через бездну дуализма и противоречий. Поэтому достижение парамиты образно называют «достижением другого берега». Так как пробуждение праджни представляет собой прыжок через интеллектуальный барьер, то это есть акт воли. Но в связи с тем, что она проникает в саму природу, она не лишена и интеллектуального элемента. Праджня — это одновременно воля и интуиция. Вот почему дзэн очень тесно связан с развитием воли. Порвать узы неведения и разграничения — нелегкая задача, ее нельзя выполнить без максимального усилия воли. Повиснув над пропастью и держась руками за единственную ветку дерева, называемого интеллектом, добровольно разжать руки и броситься в бездну, зная, что она не имеет конца, — разве это не требует невероятного усилия со стороны того, кто пытается измерить глубину духовной бесконечности?
Этот прыжок каждый должен совершить самостоятельно и всё, что могут сделать посторонние, — это помочь понять тщетность всякой помощи извне. В этом отношении дзэн тверд и безжалостен (по крайней мере с внешней стороны).

Седай Эро пришел к Басё, желая узнать, что такое дзэн. Басё спросил: «Что заставило тебя прийти сюда?» «Я хочу обладать знанием Будды». «Не может быть знания о нем, знание — это удел дьявола». Поскольку монах не уловил значения того, что содержалось в ответе учителя, последний направил его к Сэкито, дзэн-буддийскому главе тех времен. Монах сразу задал вопрос: «Кто такой Будда?»
«В тебе он, во всяком случае, не живет», — вынес приговор учитель.
«А как насчет животных?» — настаивал монах.
«А в них живет».
«Тогда почему же его нет во мне?» — спросил ошеломленный ученик.
«Да потому, что ты задаешь вопросы».

Другой монах, по имени Шинро, пришел к Сэкито и спросил: «Что означает приход Бодхидхармы в Китай с запада (то есть из Индии)?» Этот вопрос часто задавали в Китае на заре развития дзэна; это равносильно тому, что спросить: «В чем заключается суть буддизма?»
Сэкито ответил: «Обратись с этим вопросом вон к тому столбу».
«Я ничего не понимаю», — признался монах.
«А я пребываю в еще большем неведении», — сказал Сэкито.
Эти последние слова произвели переворот в душе монаха, и он понял цель этого диалога.

Очень странно, но факт: тот, кто понимает дзэн, не понимает его, а тот, кто не понимает — понимает. На протяжении всей истории дзэна обнаруживался этот величайший парадокс.
«В чем суть буддизма?» — «Пока вы ее не постигнете — не поймете».
«Ну предположим это так, а что дальше?» — «Белое облако свободно парит в небесном просторе».

Для Майстера Экхарта [Meister Eckhart (c. 1260 – c. 1328)] каждое утро является «добрым утром» и каждый день благословенным. Это наш личный опыт.
Когда мы спасены, мы знаем, что это такое, и сколько бы и кого бы мы ни спрашивали о спасении, само оно к нам никогда не явится.
Один монах спросил Сэкито: «Что такое освобождение?»
— «А разве тебя кто-либо и когда-либо связывал или закабалял?» — сказал Сэкито.
А на вопрос, что такое Чистая земля и что такое Нирвана, он ответил: «Разве ты где-нибудь и когда-нибудь мог испачкаться? А также от кого ты мог унаследовать рождение и смерть?»

(фото отсюда)
Наиболее значительной фигурой в истории дзэна является Эно, которого по традиции называют Шестым патриархом дзэна в Китае. Он действительно создал дзэн-буддизм, в отличие от других буддийских сект, существовавших в то время в Китае. В следующем четверостишии отражен установленный им стандарт истинного выражения веры в дзэне:
Нет древа мудрости (Бодхи),
И нет зеркальной глади;
С начала самого нет ничего,
Так что же может пылью покрываться?

Вышеприведенное четверостишие было ответом Эно одному монаху, который претендовал на понимание веры в самом ее чистом виде и которому принадлежат следующие строки:
Древо мудрости есть тело.
А гладь зеркальная — душа.
Держи их в чистоте всегда,
Смотри, чтобы пыль на них не села.
Оба они были учениками Пятого патриарха Гунина, который считал, однако, что только Эно может стать его достойным преемником, так как он, по его мнению, правильно понимал дух дзэна. Учитель говорил, что четверостишие, написанное Эно, является ортодоксальным выражением веры в дзэне.

Другой пример: «В дзэне нет ничего такого, что можно было бы объяснить посредством слов и что походило бы на какую-нибудь священную доктрину. Всякий раз, когда вы утверждаете или отрицаете, вас нужно бить палкой. Избегайте разговоров, но и не молчите».

«Срединный путь — это путь, в котором нет ни середины, ни сторон.
Когда вы связаны объективным миром, вы на одной стороне, когда беспокойство ваше имеет внутреннюю, умственную причину, — на другой.
А когда перестанет существовать и то и другое, то нет и никакой середины.
Это и есть срединный путь».

Неведение (это следует понимать в том смысле, который ему придает Гераклит в своей «Энантиодромии», то есть антитезное значение) также может иметь свое место, но не должно выходить за должные рамки. Его можно назвать также логическим дуализмом. Белое — это снег, а черное — это ворона. Но ведь это сугубо мирской и неправильный подход. Если мы хотим докопаться до истинного положения вещей, мы должны рассматривать их исходя из состояния несотворенного мира, в котором сознание, дифференцирующее вещи на «то» и «это», еще не пробудилось, а ум поглощен своей собственной идентичностью, то есть пребывает в безмятежности и пустоте. Мы живем в мире отрицания, он не может привести нас к внешнему или абсолютному утверждению — утверждению в отрицании. Снег не белый и ворона не черная, однако и то и другое само по себе или черное, или белое. И вот тут мы видим, что простой человеческий язык не в состоянии точно передать то, что имеет в виду дзэн.

То, как дзэн относится к формальному поклонению Богу, видно еще яснее из следующего примера. Когда Дзесю увидел, как один монах с почтением отвесил поклон Будде, он ударил его по щеке. «Разве то, что я совершил, не похвально?» — вопросил ученик. «Похвально, — ответил учитель, — но лучше обойтись без похвального».

Никакие Будды, — смело утверждает Эно, — никогда не появлялись на земле; не существует также ничего такого, что можно было бы считать священной доктриной. Бодхидхарма, Первый патриарх дзэна, никогда не появлялся на Востоке, а также никогда не передавал никому никакой тайной доктрины, которую можно было бы постичь умом: только мирские люди, не понимая, чтó все это значит, могут пытаться найти истину вне самих себя. К глубокому сожалению, они топчут ногами то, что так старательно ищут. Здесь не поможет даже мудрость всех мудрецов. Однако мы видим это «нечто» и в то же самое время не видим; слышим и не слышим; говорим о нем, и в то же самое время нам нечего сказать: мы знаем и не знаем.
Молчание зачастую кажется единственным выходом из затруднительного положения, в которое нередко попадают последователи дзэна, когда их настойчиво просят ответить. Вот что по этому поводу говорит Энно:
«Я говорю "да", ничего не утверждая при этом, и говорю "нет", ничего не отрицая. Я стою выше "да" и "нет". Я забываю о том, чтó достигнуто, и о том, чтó потеряно. Существует только состояние абсолютной чистоты или полной наготы. Скажите мне, чтó вы оставили позади и чтó вы видите впереди. Монах может выйти вперед и сказать: "Передо мною зал буддийского храма и его ворота, а позади меня келья и гостиная". Открыт ли духовный взор этого человека? Если вы ответите на этот вопрос, то тогда я поверю, что вы действительно лично советовались с древними мудрецами».

Дайсэцу Тэйтаро Судзуки. «Введение в дзэн-буддизм»

продолжение выписок из книги

Friday, January 13, 2012

Дзэн - ваши повседневные мысли/ Introduction to Zen Buddhism, part 1/6

В этом заключается практическая ценность дзэна. В то время как, с одной стороны, дзэн в высшей степени абстрактен, с другой, – приносит огромную пользу человеку и определяет его мораль. Когда дзэн выражается в нашей повседневной практической жизни, мы иногда забываем о его отвлеченности, и тогда-то как нельзя ярче и проявляется его действительная ценность, так как дзэн находит невыразимо глубокую мысль даже в таких простых вещах, как поднятый вверх палец или простое приветствие людей, случайно встретившихся на улице. В дзэне самое реальное — это самое абстрактное и наоборот.

Последователи дзэна говорят, что его кажущиеся парадоксы не придуманы специально для того, чтобы их авторы могли скрываться за ширмой обскурантизма. Эти парадоксы возникли потому, что язык человека является очень плохим средством для выражения глубочайших истин; истины эти не могут быть превращены в предмет, умещающийся в узкие рамки логики. Они должны быть пережиты в бездонной глубине души, после чего они впервые станут осмысленными.

Личный опыт в дзэне — это всё. Никакие идеи не понятны тем, у кого они не подкреплены личным опытом. У ребенка нет никаких идей, так как его ум еще не развился настолько, чтобы воспринимать мир посредством идей.
[...] Если вопрос касается самой жизни, то здесь личный опыт крайне необходим. Без такого опыта ничто, связанное с ее сутью, никогда не может быть осознано и правильно понято. Основой всех понятий является простой, непосредственный опыт. Этому опыту дзэн придает самое большое значение, считая его фундаментом, и над ним он сооружает здание из слов и понятий.
Природа человеческого разума принуждает нас не возлагать больших надежд на это «здание». Дзэн в принципе далек от всякого рода мистификаций, но те, кто не решил основополагающей проблемы жизни, не могут не видеть ее в нем. Однако стоит только добраться до «фундамента» — и то, что казалось мистификацией, сразу исчезнет и в то же время обнаружится просветление, называемое «сатори». Итак, дзэн самым серьезным образом настаивает на необходимости внутреннего духовного опыта. Он не придает большого значения священным сутрам или их толкованиям мудрецами и учеными. Личный опыт прямо противопоставляется авторитетам и внешнему откровению, а самым практическим методом достижения духовного просветления последователи дзэна считают практику дхьяна, называемой в Японии «дзадзэн», («дза» означает «сидеть», а «дзадзэн» можно примерно перевести как «сидеть в медитации»).

Дзэн претендует на свое родство с буддизмом, но все буддийские учения содержащиеся в сутрах и шастрах, с точки зрения дзэна, не больше, чем макулатура, польза которой состоит лишь в том, что с ее помощью можно только смахнуть пыль с интеллекта, не более.

Является ли дзэн религией? Это не религия в широком понимании, так как в дзэне нет бога, которому можно было бы поклоняться, нет также никаких церемониальных обрядов, ни земли обетованной для отошедших в мир иной, и, наконец, в дзэне нет также такого понятия, как душа, о благополучии которой должен заботиться кто-то посторонний, и бессмертие которой так сильно волнует людей. Дзэн свободен от всех этих догматических и религиозных затруднений. Набожный читатель может быть потрясен, услышав, что в дзэне нет Бога, но это не значит, что дзэн отрицает существование Бога. Дзэн не имеет дела ни с утверждением, ни с отрицанием. Когда что-либо отрицается, то само отрицание уже включает в себя противоположный элемент. То же самое может быть сказано и об утверждении. В логике это неизбежно. Дзэн стремится подняться выше логики и найти высшее утверждение, не имеющее антитезы. Поэтому дзэн не отрицает Бога, не утверждает его существования, так что в дзэне нет такого Бога, к которому привыкли еврейские и христианские умы. Дзэн в равной мере не является ни религией, ни философией.

Медитация — это состояние, вызываемое искусственно, она не является естественным свойством ума. О чем размышляют птицы поднебесные? О чем размышляют морские твари? — Они летают, они плавают. Разве этого не достаточно? Кто хочет размышлять над единством Бога и человека? Или над ничтожностью этой жизни? Кто желает средь бела дня быть связанным по рукам и ногам всякого рода рассуждениями, например, о милости божественного существа или вечности адского огня?

Дзэн — это облако, кочующее в небе. Его ничто не удерживает и не останавливает, оно движется туда, куда захочет. Никакие медитации не удержат дзэн на одном месте.

«Родитесь заживо, очнитесь от грез, восстаньте из мертвых, о вы, пьяницы», — вот к чему призывает дзэн. «Не пытайтесь поэтому узреть дзэн с завязанными глазами».

Дзэн не имеет ничего общего с посредничеством, за исключением тех случаев, когда дело касается общения с другими людьми. По этой причине дзэн считает, что все теоретические трактаты и руководства условны и отвлеченны, и не содержат всей полноты истины. Дзэн стремится ухватить самую суть жизни непосредственным образом. Дзэн обнаруживает свое духовное родство с буддизмом, но в действительности он сам является духом всех религий и философий. Если до конца понять дзэн, ум придет в состояние абсолютного покоя, и человек станет жить в абсолютной гармонии с природой.

Когда однажды одного учителя дзэна спросили, что такое дзэн, он ответил: «Ваши повседневные мысли».

Может быть следующие цитаты из письма Энго Букквы в какой-то мере ответят на поставленный в начале главы вопрос — что такое дзэн:
«Он непосредственно перед вами в это мгновение, я передаю его вам во всей полноте. Для умного человека одного слова достаточно, чтобы направить его к истине, но даже в этом случае может вкрасться ошибка. Это возможно и тогда, когда истина эта выражена посредством пера и бумаги, либо облечена в форму софизма; в этих случаях она еще дальше ускользает от нас. Великая истина дзэна живет в каждом. Загляните внутрь и ищите ее там, не прибегая к чьей-либо помощи. Ваш собственный разум выше всяких форм. Он свободен, покоен и блажен. Он вечно проявляется в ваших шести чувствах и четырех стихиях (элементах). Все озарено его светом. Отбросьте двойственность, связанную с субъектом и объектом, забудьте то и другое, поднимитесь выше интеллекта, отделите себя от рассудка, проникая непосредственно в глубины разума Будды, вне которого нет ничего реального».

Мудрец Сэкисо Кэйсе сказал:
«Оставьте все ваши страстные стремления. Забудьте детские забавы. Превратитесь в куски безупречной глины. Пусть вашей единственной мыслью будет вечность. Станьте подобием холодного и безжизненного пепла или старого подлампадника над заброшенной могилой... Обладая простой верой в это, упражняйте, соответственно, свое тело и ум, превращая их в лишенные жизни куски камня или дерева. Когда будет достигнуто состояние полной неподвижности и бессознательности, все признаки жизни исчезнут, но вместе с ними исчезнут также и все ограничения. Никакая мысль не будет беспокоить ваше сознание. И вдруг — о чудо! — совершенно неожиданно вас озарит божественный свет. Это можно сравнить с лучом света в кромешной мгле или сокровищем, найденным бедняком. Четыре стихии и пять проводников перестанут быть для вас тяжелым бременем. Вам станет так легко и свободно».

Дзэн-буддизм прочно обосновался на земле конфуцианства и даосизма в виде учения претендующего на:
• особое откровение без посредства Св. Писаний;
• независимость от слов и букв;
• прямой контакт с духовной сущностью человека;
• постижение сокровенной природы человека и достижение совершенства Будды.

Дзэн презирает слова, понятия и доводы, основанные на них. Он считает, что уже с самого начала нашей сознательной жизни мы избрали неверный путь излишнего умствования. Мы обычно производим на свет слишком много идей и слов, принимая их за действительность. Они так глубоко укоренились в нашей природе, что мы не мыслим жизни без них. Мы считаем, что слова — это все, а опыт — ничто, или по крайней мере нечто второстепенное и, рассуждая так, мы привыкли судить о жизни и исчерпывать таким образом источники творческого воображения. Дзэн, как и всякая истинная религия [? См. выше: Дзэн в равной мере не является ни религией, ни философией], стоит за непосредственное восприятие реальности.

Дайсэцу Тэйтаро Судзуки. «Введение в дзэн-буддизм»

Дайсэцу Тэйтаро Судзуки (Daisetz Teitaro Suzuki, 1870-1966), профессор буддийской философии университета Отани в Киото, был, вероятно, величайшим из современных авторитетов в области дзэн-буддизма.
На английском языке насчитывается 25 основных его работ о дзэн-буддизме, а на японском – еще по крайней мере 18 до сих пор неизвестных на Западе.
Он был пионером обучения этому предмету за пределами Японии, так как до опубликования его первой серии «Очерков о дзэн-буддизме» в 1927 году на Западе о дзэне, как о живом опыте, знали только по «Религии самураев» Кайтена Нукарийи и журналу «Восточный буддизм».

“An Introduction to Zen Buddhism” is a non-fiction book on Zen Buddhism written by Daisetz Teitaro Suzuki published in 1934 in Kyoto by the Eastern Buddhist Society.

продолжение выписок из книги

Wednesday, January 11, 2012

четыре часа в грибном одиночестве

Удивительно, что четыре часа в грибном одиночестве, в лесу, могут научить куда больше, чем, например, четыре года обучения в средней школе. Становятся очевидными незримые связи между предметами, событиями, людьми и даже то, почему наличие или отсутствие этих связей так волнует.

Познанное сегодня заключается в том, что внутри каждого орешка, каждой луковицы — пус-то-та, как и внутри души каждого человека. Это выражено даже лексически, в голове русской буквы «Я» — дырка, она же суть точка над английским i. Пустота есть, с ней надо как-то жить, понемногу наслаиваются шелухи, скорлупы — привычки, опыт, представления, вкусы, пороки, но всё это, как стены крепости, призвано оградить свободное пространство внутри, а если быть откровенным — ни-че-го.

А снаружи — только красота, огромные кладовые, наполненные сияющими драгоценностями. Копай в любом направлении, или хотя бы остановись, прислушайся. Человек же бежит со всех ног, заткнув уши и уставившись в одну отдалённую и, чаще всего, другими нарисованную на листе бумаги, точку. Скорее, скорее, успеть, не опоздать, но очевидно что это всё попытки как-то справиться, как-то закидать эту внутреннюю пустоту. И когда что-то или кто-то лишь на мгновение отвлечёт наше внимание от этой пропасти мы счастливы.

Грибной интенсив

Пушкин — планета! / Ranevskaya about Pushkin

Любовь к Толстому во мне и моя, и моей матери. Любовь и мучительная жалость и к нему, и к С. А. Только ее жаль иначе как-то. К ней нет ненависти. А вот к Н. Н. Пушкиной… ненавижу ее люто, неистово. Загадка для меня, как мог ОН полюбить так дуру набитую, куколку, пустяк…

* * *
...Однажды попала в больницу по поводу диабета. В коридоре увидела Шостаковича и завопила: «Какая радость вас видеть». Страшно смутилась, и мы оба рассмеялись. Он мне тоже обрадовался.
Он стал спрашивать:
— Кого вы любите больше всего?
— Я люблю такую далекую музыку. Бах, Глюк, Гендель...
Он с интересом стал меня рассматривать.
— А оперу любите?
— Нет, кроме Вагнера.
Он опять посмотрел. С интересом.
— Вот Чайковский, — продолжала я, — написал бы музыку к «Евгению Онегину», и жила бы она. А Пушкина не имел права трогать. Пушкин — сам музыка. Не надо играть Пушкина... Пожалуй, и читать в концертах не надо. А тем более танцевать... И самого Пушкина ни в коем случае изображать не надо. Вот у Булгакова хватило такта написать пьесу о Пушкине без самого Пушкина.
Опять посмотрел с интересом. Но ничего не сказал.
А на обложке его квартетов я прочла: «С восхищением Ф. Г. Раневской».

* * *
Ахматова не любила двух женщин. Когда о них заходил разговор, она негодовала. Это Наталья Николаевна Пушкина и Любовь Дмитриевна Блок. Про Пушкину она даже говорила, что та — агент Дантеса.
Когда мы начинали с Анной Андреевной говорить о Пушкине, я от волнения начинала заикаться. А она вся делалась другая: воздушная, неземная. Я у нее все расспрашивала о Пушкине... Анна Андреевна говорила про пушкинский памятник: «Пушкин так не стоял».
...Мне думается, что так, как А. А. любила Пушкина, она не любила никого. Я об этом подумала, когда она, показав мне в каком-то старом журнале изображение Дантеса, сказала: «Нет, вы только посмотрите на это!» Журнал с Дантесом она держала, отстранив от себя, точно от журнала исходило зловоние. Таким гневным было ее лицо, такие злые глаза... Мне подумалось, что так она никого в жизни не могла ненавидеть.
Ненавидела она и Наталью Гончарову. Часто мне говорила это. И с такой интонацией, точно преступление было совершено только сейчас, сию минуту.

* * *
Почему я так не люблю пушкинистов? Наверное, потому, что неистово люблю Пушкина. Он мне осмыслил мою жизнь. Что бы я делала без него?

Есть еще посмертная казнь поэта — «Воспоминания».

* * *
Не могу расстаться с Пушкиным — Пушкин во мне сидит. Пушкин...

С. Бонди [Сергей Михайлович Бонди (1892—1983) - ученый, литературовед, пушкинист] детям о Пушкине — очень хорошо. Я плакала. Впадаю в детство. Впрочем, Горький незадолго до кончины плакал не уставая.

* * *
...Он мне так близок, так дорог, так чувствую его муки, его любовь, его одиночество...
Бедный, ведь он искал смерти — эти дуэли...
Ахматова рассказывала мне, что в Пушкинский дом пришел бедно одетый старик и просил ему помочь. Жаловался на нужду, а между тем он имеет отношение к Пушкину.
Сотрудники Пушкинского дома в экстазе кинулись к старику с вопросами, каким образом он связан с А. С.
Старик гордо заявил: «Я являюсь правнуком Булгарина».

Я боюсь читать Пушкина: я всегда плачу.

Я не могу без слез читать Пушкина. Цявловская [Татьяна Григорьевна Цявловская (1897 - 1978), литературовед, специалист по творчеству А. С. Пушкина] на фотографии мне написала: «Моей дорогой пушкинистке». Я больше тридцати лет прожила в доме Натали на Большой Никитской. Там большие комнаты разделили на коммунальные клетушки: я жила в лакейской.

* * *
Помню, однажды позвонила Ахматовой и сказала, что мне приснился Пушкин.
«Немедленно еду», — сказала Анна Андреевна.
Приехала. Мы долго говорили. Она сказала:
«Какая вы счастливая! Мне он никогда не снился...»

* * *
...Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои». Прелесть!
Но боюсь, что мальчик все же полный идиот.

* * *
Где-то я вычитала, что у пушкинского читателя увеличиваются легкие в объеме.
...Павла Леонтьевна говорила мне, что Вера Федоровна Комиссаржевская сказала: «Не знаю такого человеческого голоса, которым можно вслух читать стихи Пушкина».
Я не сплю ночей, что мне делать?

...Всё думаю о Пушкине. Пушкин — планета! Он где-то рядом. Я с ним не расстаюсь. Что бы я делала в этом мире без Пушкина...

81 год

* * *
...На ночь я почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь... Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: «Оставь меня в покое, старая б... Как ты надоела мне со своей любовью».

Фаина Раневская

Monday, January 09, 2012

Иконография Пушкина до портретов Кипренского и Тропинина/ Pushkin iconography

Подлинная иконография молодого Пушкина на первый взгляд кажется исключительно богатой. В издании Брокгауза помещено 6 портретов Пушкина, восходящих ко времени до 1827 г. В это число входят только портреты, исполненные при жизни Пушкина. Изображения его за время до 1827 г., сделанные после его смерти, все явно несостоятельны; в этом отношении особенно показательны многочисленные картины Айвазовского из жизни Пушкина в Крыму. Айвазовский не считал нужным осведомиться об элементарных фактах биографии Пушкина. На одной из его картин имеется дата 1827. Повидимому Айвазовский не вполне отчетливо представлял себе, когда и в каком возрасте Пушкин посетил Крым. Так же был он беспечен и относительно мест, которые посетил Пушкин. Так под одной из его картин значится «Пушкин на Ай-Петри» (см. Сочинения Пушкина, изд. Брокгауз-Ефрона, т. II, стр 93). Впрочем здесь можно заподозрить, что эта подпись принадлежит не автору картины, так как изображение ни в какой мере не соответствует окрестностям Ай-Петри и скорее изображает Яйлу в районе Гурзуфского седла. Если это и неверно, то более вероятно.

Итак, позднейшие изображения молодого Пушкина не основывались на изучении иконографических первоисточников. В большинстве случаев воспроизводится застывший облик Пушкина по портрету Кипренского или по гравюре Райта.

[...]
Между тем образ Пушкина до 1827 г. несколько отличался от привычных его портретов. Об этом свидетельствует письмо П. Яковлева, часто цитируемое, в котором он сообщает свое впечатление от встречи с Пушкиным, которого он когда-то провожал в ссылку, после его возвращения в Москву: «Пушкин очень переменился и наружностью: страшные черные бакенбарды придали лицу его какое-то чертовское выражение» (21 марта 1827, А. Е. Измайлову). Итак, для знавших Пушкина до отъезда на юг новостью были его бакенбарды. Следовательно у нас есть один внешний признак, по которому можно приближенно датировать изображения Пушкина.

Отсутствие портретов, рисованных художниками, выдвигает на первый план как иконографический документ автопортреты Пушкина. Кстати, автопортретов, относящихся к одесскому или кишиневскому периоду, достаточно. Все они без бакенбардов. Впервые бакенбарды появляются на автопортрете 1826 г., сделанном в Михайловском, где Пушкин нарисовал свой автопортрет среди набросков портретов декабристов. Это согласуется с мемуарными данными (по рассказу крестьянина Пушкин во время своего пребывания в Михайловском в 1824—1826 гг. «бороды не брил — подстрижет эдак макушечку и ходит»).

Таким образом Пушкин повидимому отпустил бакенбарды после высылки из Одессы в Михайловское. Этот признак даст возможность датировать его автопортреты и тем самым те черновики, на которых они находятся. Другим признаком южных портретов являются длинные волосы. И в этом отношении данные автопортретов находят подтверждение в мемуарах. Потокский сообщает, описывая внешность Пушкина, направлявшегося из Одессы в Михайловское: «длинные волосы касались плеч».

из статьи:
Иконография Пушкина до портретов Кипренского и Тропинина (1934)

Thursday, January 05, 2012

Пушкин. Материалы записных книжек (1830-е)/ Pushkin, from Notebooks

В России «память замечательных людей скоро исчезает по причине недостатка исторических записок. Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться», — Пушкин.

* * *
Только революционная голова, подобная Мирабо и Петру*, может любить Россию так, как писатель только может любить ее язык.

Всё должно творить в этой России и в этом русском языке.

---
*Оба имени, данные в автографе в сокращенной скорописной форме, читаются и расшифровываются предположительно. В настоящем издании принят условный текст последнего академического издания Пушкина (XII, 1949, стр. 178). В предшествующих публикациях первое имя читалось то как «Map», то как «Мир», то как «Мор» («Марат», «Мирович», «М. Орлов»), второе обычно печаталось как «Пестель».

О Петре, как о революционере на троне, Пушкин писал в 1830 г.: «Pierre I est tout à la fois Robespierre et Napoléon (La Révolution incarnée)». О Мирабо, как об одном из провозвестников «великого разрушения», см. в набросках статьи «О ничтожестве литературы русской», 1834

* * *
Ne pas admettre l'existence de Dieu c'est être plus absurde que ces peuples qui pensent du moins que le monde est posé sur un rhinocéros. [Не допускать существования божества значит быть нелепее народностей, думающих по крайней мере, что мир покоится на носороге (фрц.)]

* * *
Первый несчастный воздыхатель возбуждает чувствительность женщины, прочие или едва замечены или служат лишь... Так, в начале сражения первый раненый производит болезненное впечатление и истощает сострадание наше.

* * *
Зависть — сестра соревнования, следственно из хорошего роду.

* * *
Stabilité — première condition du bonheur publique.
Comment s'accommode-t-elle avec la perfectibilité indéfinie?
[Устойчивость — первое условие общественного благополучия.
Как она согласуется с непрерывным совершенствованием? (фр.)]

* * *
Д. [вероятно, А. А. Дельвиг] — говаривал, что самою полною сатирою на некоторые литературные общества был бы список членов с означением того, что кем написано.

[Датируется, на основании положения в рукописи, маем 1833 г.]

* * *
Гастрономические сентенции [Заметки набросаны на листке, вложенном в книгу «Physiologie du goût» (Физиология вкуса), Paris, 1834.]

Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом.

L'exactitude est la politesse des cuisiniers. [Точность — вежливость поваров (фр.)]

Желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность.

* * * Записи в альбомы * * *

Кн. А. М. Горчакову
Вы пишете токмо для вашего удовольствия, а я, который вас искренно люблю, пишу, чтоб вам сие сказать.
А. Пушкин

Е. А. Энгельгардту
Приятно мне думать, что, увидя в книге ваших воспоминаний и мое имя между именами молодых людей, которые обязаны вам счастливейшим годом жизни их, вы скажете: «В Лицее не было неблагодарных».
Александр Пушкин

А. Ваттемару [Александр Ваттемар — французский актер, трансформатор и чревовещатель, гастролировавший в 1834 г. в России]
Votre nom est Légion car vous êtes plusieurs.
A. Pouchkine
16 juin v. st. 1834 St. Pétersbourg
[Ваше имя — Легион, потому что вас несколько. А. Пушкин. 16 июня старого стиля. 1834. С.-Петербург (фр.)]

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах, том 7.

Wednesday, January 04, 2012

Пушкин. Выписки и наброски/ Pushkin, old proverbs

Старинные пословицы и поговорки

Не суйся середа прежде четверга. Смысл иронический; относится к тем, которые хотят оспорить явные законные преимущества; вероятно, выдумано во времена местничества.

В праздник жена мужа дразнит (выписка из Кирши).

Горе лыком подпоясано — разительное изображение нищеты; см. Древние стихотворения.

Иже не ври же, его же не пригоже. Насмешка над книжным языком: видно, и в старину острились насчет славянизмов.

Кнут не архангел, души не вынет, а правду скажет. Апология пытки, пословица палача, выдуманная каким-нибудь затейным палачом.

На посуле, как на стуле. Посул — церковная дань, а не обещание, как иные думали; следственно, пословица сия значит — на подарках можно спокойно сидеть, как бы на стуле.

Беспечальным сон сладок.

Не твоя печаль чужих детей качать — не твоя забота; печаль от глагола пекусь.

Бодливой корове бог рог не дает — пословица латинская.

Бог даст день, бог даст и пищи. — Этой пословицей бедняк утешал однажды голодную жену. «Да, — отвечала она, — пищи, пищи, да с голоду и умри».

Нужда научит калачи есть, — то есть нужда — мать изобретения и роскоши.

Кто в деле (в должности), тот и в ответе (в посольстве).

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах.

Tuesday, January 03, 2012

Пушкин, "застольные беседы"/ Pushkin, Table-Talk (1834-1836)

Английское название рукописного сборника анекдотов и размышлений подсказано было Пушкину, возможно, только что вышедшим в Лондоне изданием застольных бесед любимого Пушкиным поэта Кольриджа «Specimens of the Table-Talk of the late Samuel Taylor Coleridge. In two volumes», London, 1835 («Образцы застольных бесед покойного Самуэля Кольриджа. В двух томах», Лондон, 1835). Пушкин приобрел эту книгу и пометил в ней: «купл. 17 июля 1835 года, день Демид. праздн., в годовщину его смерти».

Суворов наблюдал посты. Потемкин [Г. А. (1739—1791) — знаменитый деятель екатерининской эпохи, фаворит Екатерины II] однажды сказал ему смеясь: «Видно, граф, хотите вы въехать в рай верхом на осетре». Эта шутка, разумеется, принята была с восторгом придворными светлейшего. Несколько дней после один из самых низких угодников Потемкина [С. Ф. Уваров (ум. в 1788 г.), флигель-адъютант Екатерины II, отец реакционного деятеля, министра народного просвещения, врага Пушкина, С. С. Уварова], прозванный им Сенькою-бандуристом [«он мастер был играть на бандуре и с нею в руках плясал вприсядку»], вздумал повторить самому Суворову: «Правда ли, ваше сиятельство, что вы хотите въехать в рай на осетре?» Суворов обратился к забавнику и сказал ему холодно: «Знайте, что Суворов иногда делает вопросы, а никогда не отвечает».

* * *
Человек по природе своей склонен более к осуждению, нежели к похвале (говорит Макиявелль, сей великий знаток природы человеческой). [начальные слова «Рассуждения по поводу первой декады Тита Ливия» Макиавелли]

Глупость осуждения не столь заметна, как глупая хвала; глупец не видит никакого достоинства в Шекспире, и это приписано разборчивости его вкуса, странности и т. п. Тот же глупец восхищается романом Дюкре-Дюмениля [Ф.-Г. (1761—1819) — французский писатель, автор многочисленных «моралистических» романов, пользовавшихся успехом у широкой публики] или «Историей» г. Полевого, и на него смотрят с презрением, хотя в первом случае глупость его выразилась яснее для человека мыслящего.

* * *
Отелло от природы не ревнив [сходная мысль была высказана Кольриджем в книге «Specimens of the Table-Talk...»] — напротив: он доверчив. Вольтер это понял и, развивая в своем подражании [в трагедии «Заира». Приведенный Пушкиным стих взят из первого действия, пятой сцены] создание Шекспира, вложил в уста своего Орозмана следующий стих:
Je ne suis point jaloux ... Si je l'étais jamais!.. [Я не ревнив... Если бы я ревновал когда-нибудь!.. (фр.)]

* * *
Однажды маленький арап [прадед Пушкина по матери, Абрам Петрович Ганнибал], сопровождавший Петра I в его прогулке, остановился за некоторою нуждой и вдруг закричал в испуге: «Государь! Государь! из меня кишка лезет». Петр подошел к нему и увидя, в чем дело, сказал: «Врешь: это не кишка, а глиста» — и выдернул глисту своими пальцами. Анекдот довольно не чист, но рисует обычаи Петра.

* * *
Дельвиг однажды вызвал на дуэль Булгарина. Булгарин отказался, сказав: «Скажите барону Дельвигу, что я на своем веку видел более крови [Булгарин участвовал в ряде войн — сперва в русской армии, в походах против Франции (1807), в Финляндии (1808), а затем во французской армии в походах Наполеона (1811—1812) против Италии, Испании и России], нежели он чернил».

---
Конфликт между Дельвигом и Булгариным был вызван недостойным поведением Булгарина, встретившего в штыки новый литературный альманах «Северные цветы», организованный Дельвигом. Обострился конфликт в конце января 1825 г., когда, по-видимому, Дельвиг и вызвал Булгарина на дуэль. Ликвидирована история была в конце апреля 1825 г., когда Рылеев, в качестве секунданта Булгарина, написал ему следующую записку:

«Любезный Фадей Венедиктович! Дельвиг соглашается все забыть с условием, чтобы ты забыл его имя, а то это дело не кончено. Всякое твое громкое воспоминание о нем произведет или дуэль или убийство. Dixit» (Он сказал (лат.), то есть: это его последнее слово). Твой Рылеев» (см. «Литературное наследство», т. 59, 1954).

* * *
Я встретился с Надеждиным у Погодина. Он показался мне весьма простонародным, vulgar, скучен, заносчив и безо всякого приличия. Например, он поднял платок, мною уроненный. Критики его были очень глупо написаны, но с живостию, а иногда и с красноречием. В них не было мыслей, но было движение; шутки были плоски.

* * *
Дельвиг не любил поэзии мистической. Он говаривал: «Чем ближе к небу, тем холоднее».

[см. также набросок "О Дельвиге":

Дельвиг долго обдумывал свои произведения, даже самые мелкие. Он любил в разговорах развивать свои поэтические помыслы, и мы знали его прекрасные создания несколько лет прежде, нежели они были написаны. Но когда наконец он их читал, выраженные в звучных гекзаметрах, они казались нам новыми и неожиданными.

Таким образом русская его Идиллия, написанная в самый год его смерти, была в первый раз рассказана мне еще в лицейской зале, после скучного математического класса.]

* * *
Сатирик Милонов пришел однажды к Гнедичу пьяный, по своему обыкновению, оборванный и растрепанный. Гнедич принялся увещевать его. Растроганный Милонов заплакал и, указывая на небо, сказал: «Там, там найду я награду за все мои страдания...» «Братец, — возразил ему Гнедич, — посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?»

* * *
Когда Пугачев сидел на Монетном дворе, праздные москвичи между обедом и вечером заезжали на него поглядеть, подхватить какое-нибудь от него слово, которое спешили потом развозить по городу. Однажды сидел он задумавшись. Посетители молча окружали его, ожидая, чтоб он заговорил. Пугачев сказал: «Известно по преданиям, что Петр I, во время Персидского похода, услыша, что могила Стеньки Разина находилась невдалеке, нарочно к ней поехал и велел разметать курган, дабы увидать хоть его кости...» Всем известно, что Разин был четвертован и сожжен в Москве. Тем не менее сказка замечательна, особенно в устах Пугачева. В другой раз некто ***, симбирский дворянин, бежавший от него, приехал на него посмотреть и, видя его крепко привинченного на цепи, стал осыпать его укоризнами. *** был очень дурен лицом, к тому же и без носу. Пугачев, на него посмотрев, сказал: «Правда, много перевешал я вашей братии, но такой гнусной образины, признаюсь, не видывал».

6 октября 1834 г.

* * *
Дмитриев [И. И. был в 1810—1814 гг. министром юстиции] предлагал императору Александру Муравьева [вероятно, И. М. Муравьев-Апостол. С 1802 по 1805 г. был посланником в Мадриде. По возвращении не получил никакого назначения] в сенаторы. Царь отказал начисто и, помолчав, объяснил на то причину. Он был в заговоре Палена [П. А. (1745—1826) — петербургский военный губернатор в последние месяцы жизни Павла I, глава заговора против него]. Пален заставил Муравьева писать конституцию, — а между тем произошло дело 11 марта [убийство Павла I 11-го марта 1801 г.]. Муравьев хвастался в последствии времени, что он будто бы не иначе соглашался на революцию, как с тем, чтобы наследник подписал хартию. Вздор. — План был начертан Рибасом [И. (1749—1800), адмирал, подал мысль о свержении Павла I] и Паниным. Первый отстал, раскаясь и будучи осыпан милостями Павла. — Падение Панина произошло оттого, что он сказал, что все произошло по его плану [Панин Н. П. (1770—1837), вице-канцлер; ему принадлежит план объявления Павла сумасшедшим и регентства Александра. Назначенный членом Коллегии иностранных дел (фактически он был министром) тотчас же по воцарении Александра, Панин в сентябре 1801 г. был принужден просить об увольнении, а в 1804 г. ему было запрещено пребывание в столицах.]. Слова сии были доведены до государыни Марии Феодоровны [вдова Павла I] — и Панин был удален.

(Слышал от Дмитриева.)

* * *
Одна дама сказывала мне, что если мужчина начинает с нею говорить о предметах ничтожных, как бы приноравливаясь к слабости женского понятия, то в ее глазах он тотчас обличает свое незнание женщин. В самом деле: не смешно ли почитать женщин, которые так часто поражают нас быстротою понятия и тонкостию чувства и разума, существами низшими в сравнении с нами! Это особенно странно в России, где царствовала Екатерина II и где женщины вообще более просвещены, более читают, более следуют за европейским ходом вещей, нежели мы, гордые бог ведает почему.

* * *
Многие негодуют на журнальную критику за дурной ее тон, незнание приличия и тому подобное: неудовольствие их несправедливо. Ученый человек, занятый своим делом, погруженный в свои размышления, не имеет времени являться в общество и приобретать навык к суетной образованности, подобно праздному жителю большого света. Мы должны быть снисходительны к его простодушной грубости, залогу добросовестности и любви к истине. Педантизм имеет свою хорошую сторону. Он только тогда смешон и отвратителен, когда Мелкомыслие и Невежество выражаются его языком.

* * *
Графа Кочубея похоронили в Невском монастыре. Графиня выпросила у государя позволение огородить решеткою часть пола, под которой он лежит. Старушка Новосильцева сказала: «Посмотрим, каково-то будет ему в день второго пришествия. Он еще будет карабкаться через свою решетку, а другие давно уж будут на небесах».

* * *
Кречетников [М. Н. (1729—1793), генерал-аншеф, после второго раздела Польши — генерал-губернатор Литвы. Анекдот относится к 1792 г., когда Кречетников командовал русскими войсками, вторгшимися в Польшу], при возвращении своем из Польши, позван был в кабинет императрицы. «Исполнил ли ты мои такие приказания?» — спросила императрица. «Нет, государыня», — отвечал Кречетников. Государыня вспыхнула. «Как нет!» Кречетников стал излагать причины, не дозволившие ему исполнить высочайшие повеления. Императрица его не слушала; в порыве величайшего гнева она осыпала его укоризнами и угрозами. Кречетников ожидал своей погибели. Наконец императрица умолкла и стала ходить взад и вперед по комнате. Кречетников стоял ни жив ни мертв. Через несколько минут государыня снова обратилась к нему и сказала уже гораздо тише: «Скажите же мне, какие причины помешали вам исполнить мою волю?» Кречетников повторил свои прежние оправдания. Екатерина, чувствуя его справедливость, но не желая признаться в своей вспыльчивости, сказала ему с видом совершенно успокоенным: «Это дело другое. Зачем же ты мне тотчас этого не сказал?»

* * *
Будри*, профессор французской словесности при Царскосельском лицее, был родной брат Марату. Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он был родом из Будри. Он очень уважал память своего брата и однажды в классе, говоря о Робеспиере, сказал нам, как ни в чем не бывало: «С'est lui qui sous main travailla l'esprit de Charlotte Corday et fit de cette fille un second Ravaillac» [Это он тайно обрабатывал мысль Шарлотты Кордэ и сделал из этой девушки второго Равальяка (фр.). Равальяк (1578—1610) — убийца французского короля Генриха IV]. Впрочем, Будри, несмотря на свое родство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наружность, напоминавшую якобинца, был на своих коротеньких ножках очень ловкий придворный.

Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, несмотря на свою худощавость и малый рост. Он рассказывал также многое о его добродушии, любви к родственникам, еtс. еtс. В молодости его, чтоб отвадить брата от развратных женщин, Марат повел его в гошпиталь, где показал ему ужасы венерической болезни.

-----
*Де Будри Давид Иванович (1756—1821), приехал в Россию в 1784 г. (до революционной деятельности Марата) воспитателем детей В. П. Салтыкова. Впоследствии преподавал в Петербурге французский язык в пансионах, гимназии и частных домах, а при основании лицея был назначен его профессором. Однокурсник Пушкина М. А. Корф в своей записке о Пушкине писал, что Будри «один из всех данных нам наставников вполне понимал свое призвание, как человек в высшей степени практический, и наиболее способствовал нашему развитию, отнюдь не в одном познании французского языка» («Современник», 1863, т. 97, № 7).

* * *
Какой-то лорд, известный ленивец, для своего сына пародировал известное изречение: «Не делай никогда сам то, что можешь заставить сделать через другого». N, известный эгоист, прибавил: «Не делай никогда для другого то, что можешь сделать для себя».

А.С.Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Том 7

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...