Monday, April 30, 2012

надо возделывать наш сад: дзэн у Вольтера/ Voltaire, Candide

...да и, признаться, никогда не знал имен никаких визирей и муфтиев. И о происшествии, о котором вы мне говорите, не имею понятия. Я полагаю, что вообще люди, которые вмешиваются в общественные дела, погибают иной раз самым жалким образом и что они этого заслуживают. Но я-то нисколько не интересуюсь тем, что делается в Константинополе; хватит с меня и того, что я посылаю туда на продажу плоды из сада, который возделываю.
— Должно быть, у вас обширное и великолепное поместье? — спросил Кандид у турка.
— У меня всего только двадцать арпанов, — отвечал турок. — Я их возделываю сам с моими детьми; работа отгоняет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду.
Кандид, возвращаясь на ферму, глубокомысленно рассуждал по поводу речей этого турка. Он сказал Панглосу и Мартену:
— Судьба доброго старика, на мой взгляд, завиднее судьбы шести королей, с которыми мы имели честь ужинать.
— Будем работать без рассуждений, — сказал Мартен, — это единственное средство сделать жизнь сносною.

Вольтер, "Кандид" (1759)

* * *
Так как герои «Кандида», лишенные внутреннего мира, не могут выработать собственных идей естественным путем, в процессе внутренней эволюции, автору приходится позаботиться о том, чтобы снабдить их этими идеями извне. Такой окончательной идеей для Кандида становится пример турецкого старца, заявляющего, что не знает и никогда не знал имен муфтиев и визирей: «Я полагаю, что вообще люди, которые вмешиваются в общественные дела, погибают иной раз самым жалким образом и что они этого заслуживают. Но я-то нисколько не интересуюсь тем, что делается в Константинополе; хватит с меня того, что я посылаю туда на продажу плоды из сада, который возделываю».
В уста того же восточного мудреца Вольтер вкладывает прославление труда (после «Робинзона» очень частый мотив в литературе Просвещения, в «Кандиде» выраженный в самой емкой, философской форме): «Работа отгоняет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду».

Пример счастливого старца подсказывает Кандиду окончательную формулировку его собственной жизненной позиции: «Надо возделывать наш сад». В этих знаменитых словах Вольтер выражает итог развития просветительской мысли: каждый человек должен четко ограничить свое поле деятельности, свой «сад», и работать на нем неуклонно, постоянно, бодро, не ставя под вопрос полезность и смысл своих занятий, так же, как садовник изо дня в день возделывает сад. Тогда труд садовника окупается плодами. В «Кандиде» говорится, что жизнь человека тяжела, но переносима, нельзя предаваться отчаянию — на смену созерцанию должно прийти действие.

источник: анализ произведения

Saturday, April 28, 2012

"гениальная безалаберность"; слова "гений" и "гениальный"; любвеохотливость и словоохотливость; Stilleben - "тихая жизнь"/ Musil, published posthumously

"Роскошь" тоже ведь обозначает нечто излишнее, без чего можно обойтись и что накапливается праздным богатством; "излишество", напротив, не столько излишне и в этом смысле равнозначно "роскоши", сколько избыточно и обозначает тогда чуть чрезмерную уютность быта или то удобство, то щедрое изобилие европейской жизни, которого лишены только совсем уж бедные.

- Яснее всего становится это, - сказал Ульрих сестре, - когда обращаешь внимание, что бывает почти только случайно, на один малозаметный внешний признак, а именно - на нашу привычку произносить слова "гений" и "гениальный" по-разному, а не так, словно второе происходит от первого.
Как то случается с каждым, кому вдруг укажут на какое-нибудь обыкновение, которое он не замечал, Агата немного удивилась.
- Я тогда, после разговора со Штуммом, заглянул в гриммовский словарь, - извинился Ульрих. - Военный термин "гений", "солдат гениальных войск", стало быть, пришел к нам, как многие военные выражения, из французского языка. Инженерное, дело называется там le génie; и с этим связаны arme du génie, école du génie, а также английское engine, французское engin и итальянское ingegno macchina, искусное орудие; а восходит вся эта семейка к позднелатинским genium и ingenium - словам, чье твердое "г" превратилось в дороге в мягкое "ж" и чье главное значение - "сноровка" и "умение". Это сочетание похоже на несколько старомодную формулу "искусства и ремёсла", которой нас порой еще радуют сегодня какие-нибудь официальные надписи или написания. Отсюда, стало быть, идет раскисшая уже дорога и к гениальному футболисту, даже к гениальной охотничьей собаке или гениальному скакуну, но последовательно было бы произносить это "гениальный" так же, как то "гений". Ибо есть еще вторые "гений" и "гениальный", значение которых тоже налицо во всех языках и восходит не к "genium", а к "genius", к чему-то большему, чем человеческое, или по крайней мере благоговейно - к духу и душе как к самому высокому в человеке. [// рассуждения Кундеры] Вряд ли нужно добавлять, что оба эти значения везде безнадежно смешались и перепутались, уже много веков назад, и в языке, и в жизни, и не только в немецком. Но в нем - что характерно - больше всего, так что это, можно сказать, особенно немецкая черта - не отделять гениальность от находчивости. К тому же в немецком языке черта эта имеет историю, которая меня в одном пункте очень волнует.
[…] - Гете, - объявил он. - "Я увидел раскаяние и покаяние, доведенные до карикатуры и, поскольку всякая страсть заменяет гений, "поистине осененные гением"". В другом месте: "Ее осененное гением спокойствие часто шло мне навстречу в блестящем восторге". Виланд: "Плод часов, осененных гением", Гельдерлин: "Греки - все еще прекрасный, осененный гением и радостный народ". И такой же смысл этого оборота можно найти, еще у молодого Шлейермахера. Но уже у Иммермана можно встретить "гениальное хозяйничанье" и "гениальную безалаберность". Вот тебе этот постыдный переход понятия в то расхоже-неряшливое, которое и сегодня заключено в слове "гениальный", употребляемом обычно в насмешку. [в пору интернета - нет - Е.К.]
Он повертел листок, спрятал его в карман и еще раз извлек.
- Но предыстория и предпосылки прослеживаются и раньше, - добавил он. - Уже Кант порицает "модный тон гениеобразной свободы мышления" и раздраженно говорит о "гениальничающих людях" и "гениальничающих болванах". Так злит его изрядный отрезок немецкой духовной истории, ибо и до него, и не в меньшей мере, что характерно, после него, в Германии то с энтузиазмом, то с неодобрением говорили о "натиске гениальности", "лихорадке гениальности", "буре гениальности", "прыжках гениальности", "кличах гениальности", "крике гениальности", и даже у философии не всегда были чистые ногти, и менее всего тогда, когда она считала, что может высосать у себя из пальца независимую истину.

гениальная скаковая лошадь»; Ведь что происходит, например, когда это изменчивое существо "человек" называет гениальным какого-нибудь теннисиста?]

Человек, по сути говорящее животное, - единственное животное, которое и для продолжения рода нуждается в разговорах. И говорит он при этом не только потому, что говорит и без этого; нет, похоже на то, что его любвеохотливость связана с его словоохотливостью в самом существе, связана так таинственно-глубоко, что это напоминает древних, по чьей философии бог, люди и вещи возникли из "логова", под которым они поочередно подразумевали святой дух, разум и речь. Но вот даже психоанализ и социология не сообщили об этом ничего существенного, хотя обе эти новейшие науки уже могут соревноваться с католицизмом по части вмешательства во все человеческие дела. Надо, значит, самому как-то взять в толк, что разговоры играют в любви большую роль, чем всё другое. Она - самое разговорчивое из всех чувств и состоит в большой своей части целиком из разговорчивости.

Ни одна женщина не любила мужчину за его мнения и мысли, ни один мужчина не любил женщину за ее мысли и мнения. Они играют лишь важную второстепенную роль. Кроме того, об этом можно сказать то же, что и о злости: если непредвзято понимаешь то, что думает другой, обезоруженной оказывается не только злость, но обычно, вопреки ее ожиданию, и любовь.

То, что любим бываешь не так, как того заслуживаешь, - горе всех старых дев обоих полов!

Человека любят, потому что его знают. И потому что не знают. И его узнают, потому что любят его. И не узнают, потому что любят его. И порой это усиливается настолько, что вдруг становится очень ощутимо.

И два вопроса, как любят своего ближнего, которого не знают, и как - самого себя, которого знают еще меньше, - привели, вызвали любопытство к вопросу, охватывающему оба, - как вообще любят; или другими словами - что это "в сущности" такое - любовь.

Иногда о любовных парах вообще нельзя говорить, и все же можно говорить о любви; иногда можно говорить о любовных парах, но не о любви - это дело несколько более обычное. И вообще слово это охватывает столько же противоречий, сколько воскресенье в провинциальном городке, где в десять часов утра крестьянские парни идут на мессу, в одиннадцать отправляются в публичный дом на боковой улочке, а в двенадцать приходят в трактир на главной площади выпить и закусить. Есть ли смысл исследовать такое слово со всех сторон? Но, употребляя его, действуют бессознательно, словно при всех различиях усматривают тут что-то общее!.. [// ср: "японцу показалось бы нелепым ассоциировать слово "любовь" с гамбургером и кока-колой"] Это небо и земля: любить трость для прогулок или честь, и никому не пришло бы в голову валить то и другое в одну кучу, если бы не было привычки делать это изо дня в день. Другие разновидности различного, как небо и земля, и всё же одного и того же можно назвать словами, сказав: любить бутылку, любить табак и еще худшие яды. Шпинат и движение на свежем воздухе. Спорт или ум. Правду. Женщину, ребенка, собаку. Те, кто об этом говорил, добавили: бога. Красоту, родину и деньги. Природу, друга, профессию и жизнь. Свободу. Успех, власть, справедливость или просто добродетель. Всё это любят; короче, с любовью соединяют почти столько же вещей, сколько есть видов стремлений и оборотов речи. Но в чем различие и в чем общность любовей?

...эпохе, нигде не пускающейся в духовные глубины, любопытно узнать, что у нее есть глубинная психология...

Нельзя перевести "либидо" как "инстинкт и влечение, сексуальное или пресексуальное", а "эротика" - как "духовная, даже сверхчувственная нежность": к переводу пришлось бы приложить особый исторический экскурс. Скука такого занятия превращает незнание в удовольствие.

...отвлекло мысль к тому, что зовется в живописи натюрмортом, а по-немецки Stilleben - "тихой жизнью".
[...] Ведь в подлинных натюрмортах - вещах, животных, растениях, пейзажах и человеческих телах, изгнанных в круг искусства, - выказывает себя нечто иное, чем то, что они изображают, а именно - таинственный демонизм записанной жизни. Есть знаменитые картины такого рода, оба знали, следовательно, что имелось в виду; но лучше говорить не об определенных картинах, а о некоей разновидности картин, которая к тому же не образует школы, а возникает беспорядочно, по манию мироздания.
[...] Воздух приносит сотни луговых запахов. Мысль и чувство суетятся вдвоем. Но перед глазами пустыня моря, за которую ты не отвечаешь, и всё, что имеет значение на берегу, растворяется в однообразном движении бесконечного зрелища. Она подумала о том, что все истинные натюрморты могут вызывать эту счастливую ненасытную грусть. Чем дольше смотришь на них, тем яснее становится, что изображенные предметы как бы стоят на пестром берегу жизни с глазами, которые видят чудеса, и с отнявшимся языком.
Ульрих ответил теперь другой перифразой.
- В сущности, все натюрморты изображают мир шестого дня творения - когда бог и мир были еще наедине, без человека!

- Я уже давно - уже в том состоянии, когда мы говорили о так называемом натюрморте, да, собственно, и каждый день, - хотел тебе кое-что сказать, даже если это и не попадает в самую точку. Существует - если преувеличить эту противоположность - два способа жить страстно и две разновидности страстного человека. Можно каждый раз реветь, как ребенок, от злости, горя или восторга, освобождаясь от своего чувства коротким, ничтожным взрывом. В этом случае - а он обычен - чувство есть в конечном счете обыденный посредник обыденной жизни; и чем оно горячее и возбудимее, тем больше напоминает оно беспокойство в клетке хищников в час кормления, когда мимо решеток проносят мясо, а вскоре после этого сытую усталость. Разве не так? А другой способ быть страстным и действовать страстно таков: сдерживаешь себя и не идешь на действия, к которым тянет и гонит тебя каждое чувство. И в этом случае жизнь становится похожей на жутковатый сон, в котором чувство поднимается к вершинам деревьев, к шпилям башен, к зениту... Об этом мы, более чем вероятно, и думали, когда еще делали вид, что говорим о картинах и ни о чем, кроме картин.

Ведь в каждом человеке есть голод, который ведет себя как хищный зверь. И есть в то же время не голод, а что-то свободное от жадности и сытости и созревающее нежно, как виноград на осеннем солнце. И даже в каждом из наших чувств есть и то, и другое.

- Наделенной аппетитом части чувств мир обязан всеми своими творениями и всей красотой, всяческим прогрессом, но и всей тревогой и, в конечном счете, всем своим бессмысленным коловращением, - подтвердил он. - Знаешь ли ты, кстати, что под "наделенной аппетитом" подразумевается просто та доля, которая принадлежит в каждом чувстве нашим инстинктам? Значит, - прибавил он, - мы тем самым сказали, что ни чему иному, как инстинктам, мир обязан красотой и прогрессом.
- И своей смутной тревогой, - повторила Агата. - Обычно говорят именно это. Поэтому мне кажется полезным не упускать из виду другое! Ведь это по меньшей мере неожиданно, что своим прогрессом человек должен быть обязан тому, что принадлежит, в сущности, животной ступени!
Он улыбнулся. Теперь он тоже приподнялся и полностью повернулся к сестре, словно хотел ее просветить, но продолжал сдержанно, как человек, старающийся словами, которых он ищет, наставить сперва себя самого.
- Ядром активно действующих чувств человека, - и ты по праву говорила тут о животных задатках, - служат, несомненно, те несколько инстинктов, которые есть и у животного. Когда дело касается главных чувств, это совершенно ясно: ведь в голоде, гневе, радости, упрямстве или любви никакая психологическая вуаль не прикрывает голого хотения!..

Роберт Музиль «Человек без свойств»// Из опубликованного посмертно

Friday, April 27, 2012

частичные истины, национальное чванство, приятное отчаяние/ Musil, MwQ, vol. 2

Руководствуется ли он преимущественно определенными эмоциями, например, сексуальными, как полагают сегодня? Или же все-таки он подвержен в первую очередь не сексуальному началу, а психологическому воздействию экономических условий, как тоже полагают сегодня? Такую сложную структуру, какой он является, можно рассматривать со многих сторон, выбирая осью для теоретической картины то одно, то другое: получаются частичные истины, из взаимопроникновения которых медленно вырастает истина. Но вырастает ли она на самом деле? Каждый раз, когда какую-нибудь частичную истину считали единственно верным объяснением, это за себя мстило. Но, с другой стороны, вряд ли можно было бы прийти к этой частичной истине, не придав ей сначала слишком большого значения. Таким образом, история истины и история чувства тесно сплетены, но история чувства осталась при этом во мраке. По убеждению Ульриха, она была даже не историей, а каким-то беспорядочным ворохом. Забавно, например, что религиозные и, значит, вероятно, страстные мысли средневековья о человеке были полны веры в его разум и волю, тогда как сегодня многие ученые, единственная страсть которых - если им вообще ведома страсть - состоит в том, что они слишком много курят, считают чувство основой всех человеческих действий. Вот какие мысли мелькали у Ульриха, и ему, конечно, не хотелось отвечать на разглагольствования Штумма, который, впрочем, и не ждал этого, а только выпускал пар, прежде чем вернуться туда, откуда пришел.

Ведь отличает здорового от душевнобольного как раз то, что здоровый страдает всеми психическими болезнями, а у душевнобольного только одна.

...ведь национальное чванство есть лишь тот особый случай, когда по искреннему убеждению выбираешь себе такого козла отпущения, который не состоит с тобой в кровном родстве и вообще как можно меньше похож на тебя самого. Известно, что когда злишься, это большое облегчение - вылить злость на кого-то, даже если он и ни при чем; но менее известно это относительно любви. А между тем дело тут обстоит точно так же, и любовь часто случается выливать на кого-то, кто ни при чем, поскольку другой возможности вылиться она не находит.

- Но там же не только молодежь, - с отвращением возразил Штумм, - даже лысые стояли и поддакивали!

В голове ее царило то приятное отчаяние, которое, врываясь одновременно с разных сторон, ослабляется и превращается чуть ли не в отрадно-спокойное ожидание.

[Ульрих] Мы же, несомненно, хотим понять, зачем мы явились на свет, это главный источник всякого насилия в мире. И другие эпохи пытались сделать это своими недостаточными средствами, а великий век опыта вообще еще не направлял на это свой ум...

Роберт Музиль «Человек без свойств» (том 2)

***
"Как мало, например, серьезного интереса в обычных вопросах о нашем благополучии, - подумал он. - Попробуй только подробно ответить, что у тебя действительно на сердце, и вскоре увидишь перед собой скучающий и отсутствующий взгляд!"

Она не хотела вызывать новое объяснение. Эти объяснения были так же обворожительны и разрушительны, как созерцание неба, когда на нем видны серые, розовые и желтые города из облачного мрамора.

[Ульрих]: Но видишь ли, если надо любить ближнего как себя самого и даже если любишь его как нельзя больше, то в сущности это все-таки обман и самообман, потому что просто нельзя чувствовать вместе с ним, как болит у него голова или палец. Это нечто совершенно невыносимое - невозможность действительно принимать участие в том, кого любишь, и нечто совершенно простое. Так устроен мир. Мы носим свою шкуру шерстью внутрь и не можем вывернуть ее. И этот ужас нежности, этот кошмар остановившегося приближения - людям по-настоящему хорошим, "хорошим без дураков", он неведом. То, что они называют своим участием, даже служит им тут заменой, чтобы они не чувствовали, что им чего-то недостает!

Очень скоро показалось, что молчание длится уже много часов.
Мечта быть двумя людьми и одним целым - на самом деле эффект этой выдумки весьма походил в иные минуты на эффект сновидения, переступившего границы ночи, да и сейчас это состояние колебалось между верой и отрицанием в такой сумятице чувств, где разуму уже нечего было делать.

И вскоре и физические движения невольно из-за этого замедлились и замерли. За окнами дождь все еще наполнял воздух своим дрожащим занавесом из капель и усыпляющим шумом, через однотонность которого лилась с небесных высот тоска. Агате казалось, что тело ее одиноко уже много веков; и время текло, словно оно стекало с водой с неба. [// Рильке] Свет в комнате был теперь как полый серебряный шестигранник. Синие, сладковатые ленты дыма небрежно сжигаемых папирос обвивали ее и Ульриха.

Роберт Музиль «Человек без свойств»// Из опубликованного посмертно

Wednesday, April 25, 2012

чувство своей лишнести, ад с его отсутствием фантазии, вечные истины, которые не вечны и не истинны/ Musil, Man without Qualities

Она убегала, как убегают от бедствия люди и звери. Почему – она не спрашивала себя. Только когда она устала, она поняла, какая у нее была цель: не возвращаться!
Она хотела шагать до вечера. С каждым шагом удаляясь от дома.
[…] В ее желании умереть созрело только нежелание возвращаться. Она хотела уйти из жизни. Отсюда была и ходьба. С каждым шагом она уходила как бы уже из жизни.[//Цветаева]

Она всю жизнь любила смотреть на такую славную работу, и ей доставлял удовольствие скромно-толковый, продуманный труд рук. И на этот раз она тоже не могла оторваться от такта колотушек и от равномерных круговых движений бондарей. Это заставило ее на время забыть свое горе и погрузило в приятную и бездумную связь с миром. Она всегда восхищалась людьми, умевшими делать что-то такое, что разносторонне и естественно вытекало из какой-то общепризнанной потребности. Только сама она не любила быть деятельной, хотя и обладала всяческими умственными и практическими способностями. Жизнь была заполнена и без нее.

Кусты эти ограждали заброшенную могилу на опушке леса, где почти сто лет назад покончил с собой и, согласно его последней воле, был похоронен один поэт. Ульрих говорил, что это был скверный, несмотря на свою знаменитость, поэт, и несколько близорукая все-таки поэтичность, выразившаяся в желании быть погребенным в месте, откуда открывается широкий обзор, нашла в Ульрихе сурового критика.

"Я ничего не значил для вас", - велел написать на своей могиле этот недовольный жизнью поэт, и Агата думала, что так можно сказать и о ней. Эта мысль, здесь, на откосе лесного холма, над зеленеющими виноградниками и чужим, огромным городом, который медленно шевелил на утреннем солнце хвостами своих дымов, тронула ее снова. Она вдруг упала на колени и прижалась лбом к одному из каменных столбов, на которых висели цепи; непривычная поза и холодное прикосновение камня помогли ей вообразить оцепенелый, безвольный покой смерти, который ее ждал. Она попыталась сосредоточиться. Удалось ей это не сразу: голоса птиц ударили в уши, было так много разных птичьих голосов, что это поразило ее; ветви шевелились, ипоскольку она не замечала ветра, ей казалось, что деревья сами шевелят ветвями; во внезапной тишине слышно было тихое копошенье; камень, к которому она приникла, был настолько гладок, что у нее возникло такое ощущение, словно между ним и ее лбом лежит льдинка, которая чуть-чуть отстраняет ее. Лишь через несколько мгновений она поняла, что во всем, что отвлекало ее, выражалось именно то, что она хотела вызвать в себе, то главное чувство своей лишнести, которое проще всего передали бы только слова, что жизнь и без нее так полна, что ей нечего в ней искать и делать. Это жестокое чувство не было, в сущности, ни отчаянием, ни обидой, а заключалось в том, чтобы слушать и смотреть, что Агата всегда и делала, только без малейшего побуждения, даже без всякой возможности участвовать самой. [//Аньес у Кундеры] В этой исключенности была чуть ли даже не безопасность, подобно тому как есть удивление, которое забывает задавать какие бы то ни было вопросы. Она могла с таким же успехом уйти. Куда? Какое-то место, наверно, существовало. Агата была не из тех, у кого и убежденность в ничтожестве любых иллюзий способна вызвать некое удовлетворение, равнозначное воинственной или язвительной сдержанности, с какой принимают свой неудовлетворительный жребий. Она была щедра и беззаботна в таких вопросах и не походила на Ульриха, который создавал своим чувствам самые немыслимые трудности, чтобы запретить их себе, если они не выдерживали испытания. Она была глупая, то-то и оно! Да, это она твердила себе. Она не хотела задумываться!

- Помочь можно, вероятно, только тому, чьи страдания когда-то испытал сам.

Агата думала о том, почему должно быть проще заботиться о других, чем о себе. Она принадлежала к тем отнюдь не эгоистичным натурам, которые хоть и всегда о себе думают, но не заботятся о себе, а это от обычного, корыстного эгоизма куда дальше, чем довольный альтруизм тех, кто заботится о своих близких. Поэтому то, что говорил ее спутник, было ей в корне чуждо, но как-то это ее все-таки задевало, и отдельные, так энергично произнесенные фразы тревожно двигались перед ней, словно смысл их можно было скорее увидеть в воздухе, чем услышать.

Ад не интересен, он ужасен. Когда его не гуманизировали, - как Данте, населивший его литераторами и другими знаменитостями и тем отвлекший внимание от карательной техники, - а пытались дать о нем первоначальное представление, даже люди с самой богатой фантазией не шли дальше пошлых мучений и скудоумных извращений земных черт. Но как раз пустая идея невообразимой и потому неотвратимой бесконечной кары и муки, предположение не признающей никакого противодействия перемены к худшему - вот что как раз и обладает притягательностью бездны. Таковы и сумасшедшие дома. Это приюты для бедных. В них есть что-то от ада с его отсутствием фантазии. Но множество людей, не сведущих в причинах душевных болезней, ничего так не боится - помимо возможности потерять свои деньги, - как возможности однажды потерять разум; и знаменательна многочисленность этих людей, терзаемых мыслью, что они могут вдруг потерять себя. Из переоценки того, что они находят в себе, следует, вероятно, переоценка ужасов, которыми, как думают здоровые, окружены дома душевнобольных.

Когда комнаты озарились блеском праздничного освещения и собравшегося общества, "среди присутствующих", как пишут в газетах, "можно было увидеть" не только его сиятельство наряду с другими сливками аристократии, о прибытии которых он позаботился, но и его превосходительство господина военного министра, а уж в его свите и одухотворенную, несколько переутомленную голову генерала Штумма фон Бордвера. Можно было увидеть Пауля Арнгейма (просто и наиболее эффектно - без титула. Так было написано с умыслом. Литотесом [(греч., от litos - дурной малый) мнимо-уничижительное выражение, употребляемое в тех случаях, когда желают этим уничижением еще более возвысить предмет] называют эту искусную простоту выражения, когда пишущий снимает с себя, так сказать, какой-то пустяк, как король перстень с пальца, и перекладывает его на читателя). Затем "можно было увидеть" всех достойных упоминания представителей министерств.

...по нерушимой традиции, которая, как все нерушимое, нарушалась в Какании лишь в виде исключения...

- Вы считаете этого любимца Докукерши талантливым? - спросила она.
- Конечно,- отвечал Ульрих. - Талантливый, молодой, несформировавшийся. Успех и эта женщина испортят его. У нас ведь портят даже грудных младенцев, говоря им, что они замечательны своими инстинктами и что умственное развитие может лишь навредить им. У него бывают иногда прекрасные озарения, но он не может пропустить десять минут, не сказав какой-нибудь глупости.

- Наконец-то я нашел тебя! - облегченно прошептал генерал. - Министр хочет знать, что такое "фетиши".
- Как так - фетиши?
- Как так - не знаю. Так что же такое фетиши?
Ульрих определил:
- Вечные истины, которые не вечны и не истинны, а сохраняют силу для определенного времени, чтобы это время могло на что-то ориентироваться. Это философское и социологическое словечко и потребляется редко.
- Ага, так и есть, - сказал генерал. - Арнгейм, понимаешь, заявил: учение, что человек добр, - это, мол, только фетиш. А Фейермауль ответил: что такое фетиши, он не знает, но человек добр, и это вечная истина! А Лейнсдорф тогда сказал: "Это совершенно правильно. Злых людей, собственно, вообще нет, ибо зла никто не может хотеть. Это толькo сбившиеся с пути. Люди сегодня просто нервны, потому что в такие времена, - как нынешние, - много скептиков, которые не верят ни во что прочное".

Его политические друзья советовали ему: "Беды не будет, если ты послушаешь, что они говорят о расе, о чистоте и о крови. Кто вообще принимает всерьез всякую болтовню!" - "Но ведь они говорят о человеке так, словно он скотина!" - возражал граф Лейнсдорф, державшийся католических представлений о достоинстве человека, мешавших ему, хотя он и был крупным помещиком, понять, что идеалы птице- и коневодства можно применить и к чадам божьим. На это его друзья отвечали: "Да зачем же тебе смотреть на это сразу так глубокомысленно?..”

...вся жизнь производила на него такое впечатление, словно наряду с состоянием разумности и в отдельно взятом человеке, и в официальных установлениях, к которым он, как известно, причислял также веру и науку, существовало состояние полной невменяемости в целом. То и дело возникали идеи, дотоле неведомые, разжигали страсти и немного спустя опять исчезали; люди гнались то за тем, то за этим, впадая из одного суеверия в другое; сегодня они славили его величество, а завтра произносили ужасные погромные речи в парламенте; но из всего этого так ничего и не выходило! Если бы все это можно было уменьшить в миллион раз и перевести, так сказать, в масштаб одной головы, то получилась бы в точности та картина непредсказуемости, забывчивости, невежества и паясничанья, которая всегда связывалась у графа Лейнсдорфа с сумасшедшими, хотя до сих пор ему редко доводилось думать об этом.

- У его отца несколько предприятий в Венгрии, - отвечал Ульрих, - кажется, что-то связанное с фосфором, причем дольше, чем до сорокалетнего возраста, рабочие не живут; профессиональная болезнь, некроз костей.
- Так-так, ну а сын?
Судьба рабочих не тронула Лейнсдорфа.
- Он, говорят, был студентом. По-моему, на юридическом. Его отец обязан всем самому себе, и ему, говорят, было обидно, что сын не хотел учиться.
- Почему он не хотел учиться? - спросил граф Лейнсдорф, который в этот день был очень обстоятелен.
- Бог ты мой, - сказал Ульрих, пожимая плечами, - наверно, "отцы и дети". Если отец беден, сыновья любят деньги. А если у папы есть деньги, сыновья любят человечество. Неужели вы, ваше сиятельство, ничего не слыхали о проблеме сыновей в наше время?

Если вы отдадите в мои руки газеты, радио, кинематографическую промышленность и, может быть, еще какие-нибудь средства культуры, я берусь за несколько лет - как однажды сказал мой друг Ульрих - сделать из людей людоедов!

Роберт Музиль «Человек без свойств» (том 2)

Tuesday, April 24, 2012

потребность в двойнике другого пола, акустика пустоты, неестественно прекрасная легкость/ Musil, Man without Qualities, vol.2

Если принять это обещание всерьез, оно сводилось к желанию жить с помощью взаимной любви в таком возвышенном мирском состоянии, когда чувствуешь и делаешь только то, что способно это состояние возвысить и сохранить.

...к отношениям между Агатой и им с самого начала приметалась большая доля асоциального. Не только дела с Хагауэром и завещанием, но и вся эмоциональная окраска указывала на что-то резкое, и в этом братстве было, без сомнения, не больше любви друг к другу, чем желания отстраниться от остального мира. "Нет! - подумал Ульрих. - Хотеть жить для другого - это не что иное, как банкротство эгоизма, который тут же по соседству открывает новую лавку, но на сей раз с компаньоном!"

...идеальное требование любить своего ближнего выполняется реальными людьми в два этапа: первый состоит в том, что своих сочеловеков терпеть не можешь, а второй поправляет дело тем, что с одной их половиной вступаешь в сексуальные отношения.

Сегодня любят вообще только половой любовью: равные не выносят друг друга, а в половом союзе любят друг друга с растущим протестом против переоценки этой необходимости.
[…] Но хотя он под конец и пришел к такому выводу, наряду и попеременно с этим он мечтал о женщине, которой нельзя достичь никаким образом. Она маячила перед ним, как дни поздней осени в горах, когда в воздухе есть какая-то смертельная обескровленность, а краски пылают страстью. У него перед глазами были синие дали, бесконечные в своем таинственном богатстве оттенков. Он совсем забыл о женщине, которая действительно шла впереди, был далек от всяких желаний и, возможно, близок к любви.

...у меня всегда были любовницы, с которыми я находился в плохих отношениях. Они были иллюстрациями к внезапным прихотям, карикатурами на мои настроения - то есть, в сущности, лишь примерами моей неспособности вступать в естественные отношения с другими людьми. Даже это связано с тем, как относишься к самому себе. По существу, я всегда находил себе любовниц, которые мне не нравились...
- Но тут ты совершенно прав! - прервала его Агата. - Будь я мужчиной, я бы не чувствовала угрызений совести, обращаясь с женщинами самым безответственным образом. Я желала бы их тоже только по рассеянности и от удивления.
- Вот как? Правда? Это мило с твоей стороны!
- Они - смешные паразиты. Они делят жизнь мужчины вместе с собакой! - Агата заявила это без всякого нравственного возмущения.

Они помолчали. Он мог хорошенько рассмотреть лицо сестры, которое не было защищено взглядом ее глаз. Оно лежало куском голого тела, как женщины, когда они вместе в женской купальне.

Агата сказала:
- Мне кажется, что в детстве я любила своих кукол с такой силой, с какой никогда не любила ни одного мужчины. Когда ты уехал, я нашла на чердаке ящик со своими старыми куклами.
- Что ты с ними сделала? Раздарила?
- Кому было их дарить? Я устроила им кремацию в печке, - сказала она.

Нет ничего целиком такого, каким оно было когда-то в детстве. Всё, чего ты касаешься, вплоть до твоего нутра, более или менее окаменевает, как только ты сподобляешься стать "личностью", и остается лишь окутанная чисто внешним бытием, призрачная, туманная ниточка самоуверенности и мрачного себялюбия.
Что тут неладно? Нельзя отделаться от чувства, что что-то еще обратимо! Ведь нельзя же утверждать, что испытываемое ребенком не имеет ничего общего с тем, что испытывает взрослый! У меня нет никакого определенного ответа на это, хотя и нашлись бы какие-то отдельные мысли по этому поводу. Но я давно ответил тем, что потерял любовь к этого рода "я есмь" и к этого рода миру.

Если из этого получается ребенок, то в течение нескольких лет молодости обе половинки думают, что они соединились хотя бы в ребенке. Но это только третья половинка, которая вскоре обнаруживает стремление удалиться подальше от двух других и найти четвертую. Так и продолжает человечество физиологически "половиниться", а настоящее единение остается далеким, как луна за окном спальни.

- Так же, как миф о разделенном человеке, мы можем вспомнить Пигмалиона, Гермафродита или Изиду и Озириса - ведь это всегда одно и то же на разные лады. Эта потребность в двойнике другого пола стара, как мир. Она хочет любви существа, которое было бы совершенно сходно с нами, но все же не таким, как мы, хочет волшебного создания, которым были бы мы, по которое оставалось бы именно волшебным созданием и превосходило все наши вымыслы дыханием самостоятельности и независимости. Эту мечту о флюиде жизни, который, независимо от ограничений телесного мира, встречает себя в двух одинаково-разных существах, одинокая алхимия рождала в ретортах человеческих голов уже несметное число раз...

- Если перевести это на ужасный нынешний язык, то можно то, что сегодня для каждого пугающе мало, назвать процентом участия человека в его впечатлениях и поступках. Во сне кажется, что налицо сто процентов, а наяву не наскребется и половины! Ты ведь сегодня сразу заметила это в моем жилье.
Но мои отношения с людьми, с которыми ты познакомишься, совершенно такие же. Однажды - кстати сказать, в разговоре с женщиной, где все было очень к месту, - я назвал это также акустикой пустоты. Если булавка падает на пол в пустой комнате, то в возникающем от этого шуме есть что-то несоразмерное, даже безмерное. Но то же самое происходит и тогда, когда пустота лежит между людьми. Тогда не знаешь - кричишь ли ты или стоит мертвая тишина.

Он говорил с ним надменно, как то делают слабые и униженные люди, когда могут на ком-нибудь сорвать свое скверное настроение.

...отчего Ульрих волей-неволей знакомился с ее обновами. Двери между комнатами были открыты, его гимнастические снаряды служили манекенами и вешалками, а самого его отрывали, чтобы посоветоваться, от письменного стола, как Цинцинната от плуга.
[Цинциннат (Cincinnatus L. Quintius), т. е. кудрявый. Римлянин, выступивший в 460 г. до Р.Х. в поход против вольсков в качестве консула, затем удалившийся в свое поместье, откуда он в 458 г. был призван в Рим и облечен диктаторской властью в походе против воинственных эквов. Цинциннат одержал над ними победу и, пробыв диктатором только 16 дней, сложил с себя власть, чтобы вернуться к своей сохе.]

...он впервые любил свою обыденную жизнь совершенно бездумно.

Мальчиком решил, что женюсь только на женщине, которую удочерю девочкой и воспитаю. Думаю, впрочем, что у многих мужчин бывают такие фантазии, они просто банальны.

Во всяком случае, потроха психики. Можешь также сказать, что есть этакая султанская потребность обожать и быть обожаемым в полном одиночестве и отрыве от остального мира. На древнем Востоке отсюда возник гарем, а сегодня для этого есть семья, любовь и собака. А я могу сказать, что стремление обладать человеком так единолично, чтобы другой и подступиться не мог, есть признак личного одиночества в человеческом обществе, редко отрицаемый даже социалистами.

Так они, в сущности, прятались оба в своем забавном счастье без глубины и без тяжести [//Кундера], и Агата делалась от этого с каждым днем грустнее, хотя она и смеялась так же часто, как брат.

[Ульрих Агате] - Взглянем фактам в лицо. Ты действительно, так сказать, социально слабоумна!

Мы установили, что вполне приличные люди с большим удовольствием, хотя, конечно, только в воображении, идут на преступления. Можем прибавить, что зато преступники, если послушать их самих, почти всегда хотят, чтобы их считали приличными людьми. Значит, можно, пожалуй, сформулировать: преступления - это происходящее в господах грешниках скопление всего того, чему другие люди дают выход в небольших отклонениях. То есть в воображении и в тысячах каждодневных пакостей и подлых мыслишек. Можно сказать и так: преступления носятся в воздухе и только ищут пути наименьшего сопротивления, который приведет их к определенным людям. Можно даже сказать, что, являясь действиями отдельных лиц, не способных держаться моральных норм, они все-таки в основном представляют собой сконцентрированное выражение общей человеческой несостоятельности в разграничении добра и зла.

Роберт Музиль «Человек без свойств» том 2

Monday, April 23, 2012

Великий писатель, немножко природы, лужи как океаны/ Musil, MwQ, vol. 2

Состояние, в котором Ульрих вышел на улицу, покинув дворец графа Лейнсдорфа, было похоже на трезвое чувство голода; он остановился у рекламной доски и утолил свой голод - а изголодался он по мещанской обыкновенности - объявлениями и оповещениями. Многометровый щит был покрыт словами. "Надо полагать, - подумалось ему, - что именно эти слова, повторяющиеся на всех углах и во всех концах города, имеют познавательную ценность". Они, казалось ему, состояли в родстве с готовыми клише, употребляемыми в важные моменты жизни персонажами популярных романов. Он читал: "Носили ли вы когда-нибудь что-либо столь же приятное и практичное, как шелковые чулки "Топинам"?", "Его светлость развлекается", "Варфоломеевская ночь в новой редакции", "Уютный отдых в "Черной лошадке", "Зажигательная эротика и танцы в "Красной лошадке". Рядом он увидел политическую листовку: "Преступные махинации" - относилось это, однако, не к параллельной акции, а к ценам на хлеб. Он отвернулся и через несколько шагов заглянул в витрину книжного магазина. "Новое произведение великого писателя", - прочел он на картонной табличке, помещенной возле пятнадцати одинаковых, поставленных рядом томов. Напротив этой таблички, симметрично ей, в другом углу витрины стояла еще одна - с печатным указанием на второе произведение: "Мужчины и женщины с одинаковым интересом прочтут "Вавилон любви", сочинение такого-то".
"Великий писатель?" - подумал Ульрих. Он вспомнил, что прочел только одну книгу этого автора, и предположил, что ему никогда не придется читать вторую. С тех пор, однако, автор стал знаменит. И при виде этой витрины немецкого ума Ульриху вспомнилась старая солдатская острота - "мортаделла!".
Так во времена его военной службы назвали одного непопулярного дивизионного генерала - по популярному сорту итальянской колбасы, - а тем, кто спрашивал, что это значит, отвечали: "Полусвинья-полуосел!" Ульрих с интересом продолжил бы это сравнение, если бы его мысли не прервала какая-то женщина, обратившаяся к нему со словами: "Тоже ждете трамвая?" Так он сообразил, что уже не стоит перед книжной лавкой.

Ведь мне ничего не нужно, только немножко природы!
Выражение лица, состроенное этой превосходной астрономией при слове "природа", побудило Ульриха спросить, зачем ей, собственно, природа.
Доктор Штраштиль искренне возмутилась. Она способна все три дня пролежать на лугу, не шевелясь. Как каменная глыба! - заявила она.
- Это только потому, что вы ученая! - ответил Ульрих. - Крестьянину бы стало скучно!
С этим доктор Штраштиль не согласилась. Она сказала о тысячах людей, которые каждый свободный день устремляются на природу пешком, на велосипедах, на лодках.
Ульрих сказал о крестьянах, которые бегут из деревни, потому что их тянет в город.

В этот миг взгляд Ульриха упал на газету соседа, и он прочел крупно напечатанный заголовок объявления: "Время ставит вопросы, время дает ответы". Ниже могла следовать реклама какой-нибудь стельки для обуви или какой-нибудь лекции, это сегодня уже нельзя различить точно, но мысли его вдруг наскочили на нужную ему колею.

…если, стало быть, смышленая Штраштиль хотела, чтобы ее заставили чувствовать, то сводилось это к тому, чего все хотят, - чтобы искусство волновало человека, потрясало, развлекало, удивляло, давало ему понюхать благородных мыслей - одним словом, действительно заставляло его что-то "переживать" и было само "живым" или "переживанием".

"Лужа, - подумал он, - поневоле создает большее впечатление глубины, чем океан, - по той простой причине, что всем чаще случается видеть лужи, чем океаны". Так же, показалось ему, обстоит дело и с чувством, и по той же самой причине заурядные чувства сходят за глубокие. Ибо характерное для всех людей "чувствительных" предпочтение факта чувствования самому чувству, как и общее для всех служб чувства желание заставить и быть заставленным чувствовать, ведет к обесцениванию самой сути чувств по сравнению с их моментом, то есть неким личным состоянием, и в конечном счете, стало быть, к той мелкотравчатости, неразвитости и полной пустопорожности, примеров которой кругом сколько угодно. "Конечно, такая точка зрения, - продолжил мысленно Ульрих, - должна отталкивать всех, кому в их чувствах так же уютно, как петуху в его перьях, и кто, чего доброго, еще немного тешится мыслью, что с каждой "личностью" вечность начинает все сначала!"

...он, казалось ему, переборщил, распустился, вел себя смешно, не лучше, чем человек, падающий в пьяном угаре на колени перед зрителями, которым он завтра не посмеет взглянуть в глаза.

Глаза Ульриха восхитились даже тускло-золотым пивом, стоявшим, как он, проходя, увидел сквозь зеркальные стекла ресторана, на скатертях до того белых, что тени на них лежали синими пятнами.

Роберт Музиль, «Человек без свойств», том 2

Sunday, April 22, 2012

Ульрих о "прекрасных головах" и Лейнсдорф об "истинном еврее"/ Musil, Man without Qualities (vol. 2)

Ульрих возразил:
- Мужчины с особенно прекрасными головами обычно глупы. Особенно глубокие философы обычно думают плоско. В литературе таланты, немного превосходящие средний уровень, обычно считаются у современников великими.
Удивительная это вещь - восхищение. В жизни отдельного человека оно ограничено "приступами", а в жизни общества составляет элемент постоянный. Вальтер, собственно, был бы удовлетворен больше, если бы сам занимал то место, которое, по его и Клариссы мнению, принадлежало Мейнгасту, и совершенно не понимал, почему это не так; но какое-то маленькое преимущество имелось и в том, что все было, как было. И сбереженное таким образом чувство пошло в пользу Мейнгаста; так усыновляют чужого ребенка. А с другой стороны, именно поэтому здоровым и чистым чувством его восхищение Мейнгастом не было, это Вальтер и сам знал; оно было скорее исступленным желанием отдаться вере в него. В этом восхищении была какая-то нарочитость. Оно было "фортепианным чувством", которое бушует без полной убежденности. Это почуял и Ульрих. Одна из тех первичных потребностей в страсти, которые жизнь в наше время разламывает на мелкие дольки и смешивает так, что их не узнать, искала тут пути назад, ибо Вальтер хвалил Мейнгаста с таким же неистовством, с каким зрители в театре, совершенно не считаясь с границами собственного мнения, аплодируют пошлостям, которыми подстегивают их потребность в аплодисментах; он хвалил его из той нужды в восхищении, для удовлетворения которой вообще-то существуют праздники и торжества, великие современники или идеи и почести, им оказываемые, - оказываемые при всеобщем участии, хотя никто толком не знает, кого и за что он чествует, и каждый внутренне готов быть на следующий день вдвое пошлей, чем обычно, лишь бы ему не и чем было себя упрекнуть. Так думал Ульрих о своих друзьях, не давая им покоя острыми замечаниями, которые он время от времени отпускал по адресу Мейнгаста; ибо как всякий, кто знает больше, он уже несметное число раз досадовал на восторженность своих современников, почти всегда направленную неверно и таким образом уничтожающую и то, чего не уничтожило равнодушие.

Там, куда падал свет газовых фонарей, эта ночь была со светло-желтым отливом. Соседние кусты составляли текучую черную массу. Там, где они вылезали на свет, они становились не то зелеными, не то белесыми, - это нельзя было точно определить, - зазубривались зубцами листьев и колыхались в свете фонарей, как белье, которое полощут в тихо струящейся воде.

...ведь в ситуациях, противопоставляющих человека его окружению, он пускает в ход все свои силы, а там, где люди только исполняют положенное, они, понятно, ведут себя не иначе, чем при уплате налогов - из чего следует, что всякое зло совершается с большей или меньшей фантазией и страстью, тогда как добро отличается несомненной бедностью и убогостью чувств.

[Ульрих] красота и доброта людей идут от того, во что они верят, а не от того, что они знают.

[Лейнсдорф]
- Весь так называемый еврейский вопрос исчез бы о лица земли, если бы евреи согласились говорить по-древнееврейски, принять древнееврейские имена и носить восточную одежду, - заявил он. - Спору нет, какой-нибудь недавно разбогатевший у нас галициец выглядит в тирольском костюме на эспланаде в Ишле неважно. Но наденьте на него длинный, ниспадающий складками плащ, хотя бы и дорогой, который скроет его ноги, и вы увидите, как великолепно подходят к этой одежде его лицо и его размашистые, живые движения! Все, над чем сейчас позволяют себе подшучивать, оказалось бы на месте - даже драгоценные кольца, которые они любят носить. Я противник ассимиляции, практикуемой английской аристократией: это длительный и ненадежный процесс. Но верните евреям их истинное естество, и вы увидите - они станут жемчужиной, да прямо-таки особой аристократией среди народов, благодарно толпящихся у трона его величества или, если вам угодно представить себе это будничней и живее, прогуливающихся по нашей Рингштрассе, которая потому так уникальна в мире, что на ней, среди величайшего западноевропейского изящества, можно увидеть и магометанина в красной феске, и словака в овчине, и тирольца с голыми коленками.
Тут Ульрих не мог не выразить своего восхищения прозорливостью его сиятельства, которому теперь выпало еще на долю открыть "истинного еврея".
- Да, знаете, настоящая католическая вера приучает видеть вещи такими, каковы они на самом деле, - благосклонно пояснил граф. - Но вам не угадать, что меня на это навело. Не Арнгейм, пруссаков я сейчас не касаюсь. Есть у меня один банкир, иудейского, разумеется, вероисповедания, я с ним уже давно регулярно советуюсь, так вот, сначала мне всегда немного мешала его интонация и даже отвлекала мои мысли от дела. Говорит он, понимаете, так, как если бы хотел внушить мне, что он мой дядя, - то есть как если бы он только что соскочил с коня или вернулся с охоты на куропаток, в точности так, я сказал бы, как говорят люди нашего круга. Ну, так вот, иной раз, когда он приходит в азарт, ему это не удается, и тогда у него появляется еврейский акцент. Это мне, я, кажется, сказал уже, сильно мешало. Потому что случалось это всегда как раз в важные для дела моменты. И я уже непроизвольно ждал этого, переставая в конце концов следить за всем остальным или просто пропуская мимо ушей что-нибудь важное. Тут-то я и напал на эту мысль. Каждый раз, когда он начинал так говорить, я просто представлял себе, что он говорит по-древнееврейски, и послушали бы вы, до чего приятно это тогда звучит! Просто обворожительно. Это ведь язык литургический. Такая напевность - я ведь, знаете ли, очень музыкален. Одним словом, с тех пор он буквально как под пианино пропевает мне труднейшие расчеты с процентами на проценты и учетными ставками.

...Но я никого не убиваю, - он [граф Лейнсдорф] известен тем, что не делает на охоте ни единого выстрела, - потому что какое-то внутреннее отвращение говорит мне, что это не подходит к моей одежде.

"Ты слыхал что-нибудь о психоанализе?" - спросил он меня. Я не знал, как и ответить.
"Ну, так вот, - сказал он, - ты, наверно, ответишь, что это свинство. Не будем об этом спорить, это все говорят. И все-таки валят к этим новомодным врачам усерднее, чем в нашу католическую исповедальню. Поверь мне, они валят к ним валом, потому что плоть слаба! Они выносят на обсуждение свои тайные грехи, потому что это доставляет им большое удовольствие, а если они ругаются, то поверь мне, что ругают, то покупают! Но я мог бы и доказать тебе, что то, насчет чего их неверующие врачи воображают, будто они это открыли, есть то самое, что с самого своего начала практиковала церковь, - изгнание дьявола и исцеление бесноватых. Это сходство с ритуалом экзорцизма доходит до мелочей, например, когда они пытаются своими средствами довести одержимого до того, чтобы он начал рассказывать, что у него внутри: ведь это и по учению церкви как раз тот поворотный момент, когда дьявол впервые собирается выйти!

Роберт Музиль
«Человек без свойств», том 2

Friday, April 20, 2012

Тяжесть жизни слетает с нас в бессмысленные мгновения/ Musil, MwQ, vol. 2

"Образованностью" так злоупотребляют, что могло возникнуть чувство, будто она неуместна там, где дует ветер и стоят деревья, словно человеческое образование не есть обобщение всего, что творит природа!

- А если ты кого-то убил, что можешь ты сделать затем?!
Ульрих пожал плечами. Ему хотелось, просто для последовательности, ответить: "Может быть, это дало бы мне способность написать стихотворение, которое даст тысячам людей духовную жизнь, или сделать какое-нибудь великое открытие!" Но он сдержался. "Никогда бы этого не произошло! - подумал он. Только душевнобольной мог бы это вообразить. Или восемнадцатилетний эстет. Это мысли, - бог знает, откуда они берутся, - противоречащие законам природы. Впрочем, - поправился он, - у первобытного человека так оно и было: он убивал, потому что человеческая жертва была великим религиозным стихом!"

Ульриха опять захватил этот запомнившийся с юности пейзаж: по-прежнему далеко впереди и внизу лежал город, испуганно сгрудившись вокруг нескольких церквей, которые до того походили в нем на наседок с цыплятами, что невольно возникало желание достичь их одним прыжком и примоститься среди них или схватить их гигантской рукой.

Тяжесть жизни - наше тайное недовольство тем, что все мы умрем, что все так кратко и так, наверно, напрасно! - эта тяжесть слетает с нас, собственно, только в такие мгновения! […] В авантюристические мгновения, когда происходящее несет нас, как закусившая удила лошадь, то есть, по существу, в бессмысленные!

...существуют неписаные правила: если даешь деньги на церковь, благотворительные дела и политические партии, можешь ограничиться не более чем десятой долей того, что тебе пришлось бы выложить, вздумай ты доказать свою добрую волю покровительством искусству. Есть еще и границы успеха: еще нельзя достигать любой цели любым путем. Некоторые принципы монархии, аристократии и общества оказывают какое-то тормозящее действие на "выскочку". Но, с другой стороны, когда дело касается его собственной, так сказать, сверхличной персоны, государство откровенно держится принципа, что можно грабить, убивать и обманывать, лишь бы из этого возникали мощь, цивилизация и блеск.

Или пойми буквально слова, что тебя захватила какая-то мысль: в тот миг, когда ты физически почувствовал бы ее прикосновение, ты находился бы уже в царстве безумия! И каждое слово надо понимать именно так, буквально, иначе оно истлевает в ложь но ни одного из них понимать буквально нельзя, а то мир превратится в сумасшедший дом! Какое-то великое опьянение исходит от слова, какая-то смутная память, и порой кажется, что все, нами испытываемое, - это разрозненные обрывки какого-то прежнего целого, которые однажды неверно сложили.

Воздух был блеклый, как что-то, пролежавшее долго в воде. Сад был невелик. Дорожки вскоре возвращались к себе же. Умонастроение, в котором они оказывались на этих дорожках, кружило, как набегающий на преграду поток.

- Святые, - заявил он [Ульрих], - говорят: некогда я был заперт, затем вынут из самого себя и, не зная того, погружен в бога. Императоры-охотники, о которых мы знаем из хрестоматий, описывают это иначе: они рассказывают, что им предстал олень с крестом между рогами и смертоносное копье выпало у них из рук. И затем они воздвигали на этом месте часовню, чтобы можно было все-таки охотиться и впредь. А богатые, умные дамы, с которыми я общаюсь, сразу ответят тебе, если ты спросишь их о чем-либо подобном, что последним, кто писал такие вещи, был Ван Гог. Возможно, впрочем, что вместо того, чтобы упомянуть живописца, они станут говорить о стихах Рильке. Но вообще-то они предпочитают Ван Гога, который представляет собой отличное капиталовложение и отрезал себе уши, потому что его живописи ему было мало при таких страстях. Большинство же наших современников скажет, что отрезание ушей - это не немецкий способ выражать чувства, а немецкий - это ни с чем не сравнимая пустота взгляда сверху, которую изведываешь на горных вершинах. Для них уединение, цветочки и журчащие ручейки - символ человеческой возвышенности. Но даже и в этой слащавой пошлости примитивного любования природой заключено превратно понятое последнее проявление какой-то таинственной второй жизни, и значит, в конце концов она все-таки есть или была!

Как бы ни называли их - божественным озарением или, по моде нового времени, просто интуицией, - он считал это главной помехой подлинному пониманию.

...[Штумм]: знаешь, палач - малый бесчестный, спорить тут не о чем. А владелец канатной фабрики, который только поставляет веревку тюрьмам, может быть членом Этического общества. Ты этого не учитываешь.

Роберт Музиль, «Человек без свойств»

Wednesday, April 18, 2012

Начитанная, но от природы не склонная к теоретизированию Агата/ Agathe, Ulrich's “forgotten sister"

Если ей говорили, что что-то необходимо или верно, она этим руководствовалась и с готовностью соглашалась со всем, что от нее требовали, потому что так было меньше хлопот; ей показалось бы нелепым как-либо бунтовать против твердых установлений, которые не имели никакого к ней отношения и явно были частью мира, построенного согласно воле отцов и учителей. Но она не верила ни одному слову из того, что заучивала, а поскольку, несмотря на свое кажущееся послушание, примерной ученицей отнюдь не была и в тех случаях, когда ее желания шли вразрез с ее убеждениями, спокойно делала то, что хотела, она пользовалась среди соучениц уважением и даже той восхищенной симпатией, которую вызывают в школе те, кто умеет не осложнять себе жизнь.

(жена писателя, Марта Музиль)
Она вспоминала, насколько энергичнее, чем она, восставали ее подруги против жесткой интернатской дисциплины и какими принципами нравственного негодования оправдывали они свои нарушения порядка; однако, насколько ей удалось проследить, как раз те, что особенно страстно бунтовали против частностей, позднее лучше всех поладили с жизнью в целом, и из этих девочек вышли хорошо пристроенные женщины, которые воспитывали своих детей приблизительно так же, как воспитывали их самих. Поэтому, несмотря на все недовольство собой, она не была убеждена, что характером деятельным и твердым обладать лучше.

Агата ненавидела женскую эмансипацию в той же мере, в какой презирала женскую потребность в приплоде, заставляющую мужчину вить для нее гнездо.
[…] ...эротическая хлопотливость женщины, что вылезает из-под покрова девичества, как круглая коленка из-под розового тюля, всю жизнь вызывала у нее презрение. Когда она спрашивала себя, в чем она, собственно, убеждена, какое-то чувство отвечало ей, что она избрана изведать что-то необычное и совсем другого рода - уже тогда, когда она еще почти ничего не знала о мире и не верила тому немногому, чему ее учили.

...она проявила весьма небольшую способность к неверности: любовники, как только она узнавала их, представлялись ей отнюдь не более неотразимыми, чем супруги, и вскоре ей казалось, что танцевальные маски какого-нибудь негритянского племени она могла бы принять всерьез с такой же легкостью, как любовный маскарад, устраиваемый европейским мужчиной. Не то чтобы она никогда не теряла от этого голову, но при первых же попытках повторения такое состояние пропадало! Осуществленный мир фантазий и театральность любви не опьяняли ее. Эти режиссерские указания для души, разработанные главным образом мужчиной, которые в общем сводятся к тому, что жизнь сурова и в ней нужен порой час слабости - с какой-нибудь разновидностью слабости (погрязаешь, угасаешь, тебя берут, ты отдаешься, покоряешься, сходишь с ума и так далее), - казались ей балаганным переигрываньем, потому что не было часа, чтобы она не чувствовала себя слабой в мире, так великолепно построенном силой мужчин.

Похоже, что доброта уходит из человека в той мере, в какой она превращается в добрую волю или в добрые дела!

Порой, когда она, пансионеркой, просыпалась в утренней полутьме, ей казалось, будто она плывет в своем теле, как между дощечками лодки, навстречу будущему.

Это можно было бы, значит, назвать любовью; но есть влюбленные, которые глядят на любовь, как на солнце, они просто слепнут, а есть влюбленные, которые впервые удивленно взирают на жизнь, когда ее озарит любовь. Принадлежа ко вторым, Агата еще совершенно не знала, любит ли она своего спутника или что-то другое, когда пришло то, что на языке неозаренного мира называют инфекционной болезнью.
Это была буря ужаса, внезапно вырвавшаяся из неведомых областей жизни, это были борьба, трепыхание и угасание, мука двух цепляющихся друг за друга людей и гибель простодушного мира в рвоте, экскрементах и страхе.

Тихонько щелкнув тонкой крышкой крошечной золотой устрицы, она украдкой поглядела на своего умершего возлюбленного. У него были полные губы и мягкие густые волосы, и лихостью двадцатилетнего повеяло от еще как бы не вылупившегося лица. Она долго не знала, что она думала, но вдруг подумала: "Боже мой, мальчик двадцати одного года! " О чем говорят такие молодые люди друг с другом? Какое значение придают своим делам? Как смешны и претенциозны они часто бывают! Как заблуждается живость их мыслей насчет ценности этих мыслей!

- Я удивляюсь себе самой, но действительно было короткое время, когда я не знала зависти, злости, тщеславия, жадности и тому подобного; сейчас трудно в это поверить, но мне кажется, что тогда они разом исчезли не только из сердца, но и из мира! Тогда не только сама не можешь вести себя низко, но и другие тоже не могут. Добрый человек делает добрым все, что с ним ни соприкоснется, остальные могут предпринимать против него все, что угодно; как только это входит в его сферу, оно меняется благодаря ему!
- Нет, - прервал ее Ульрих, - это не совсем так. Напротив, это одно из старейших недоразумений! Добрый человек отнюдь но делает мир добрым, он вообще не оказывает на него никакого воздействия, он только обособляется от него!
- Но ведь он же остается среди него!
- Он остается среди него, но ему кажется, будто из вещей вынули пространство или что происходит что-то воображаемое. Это трудно выразить!

...в мяче, еще чуть-чуть не долетевшем до высшей своей точки. "Может быть, он как раз в этот миг проходит через нее", - подумала Агата. Эта мысль испугала ее. Но впереди могло оказаться и довольно много времени: ей было только двадцать семь лет. Ее тело, не испытавшее влияния ни учителей гимнастики, ни массажистов, не знавшее ни родов, ни материнства, не было вылеплено ничем, кроме своего собственного роста. Если бы можно было переместить это тело в один из тех величественных и пустынных пейзажей, что образуют обращенную к небу сторону высокой гряды гор, то широкие и бесплодные волны таких высот несли бы его, как какую-нибудь языческую богиню. В этих краях полдень не льет вниз потоков света и жары, он только как бы на миг поднимается над своим зенитом и незаметно переходит в тихо гаснущую красоту второй половины дня. Из зеркала шло назад жутковатое чувство этого неопределенного часа.
[…] Агата и с упоением на лице попыталась сделать свое тело толстым и собрать его в жирные складки. Когда этот приступ озорства прошел, похоже было на то, что на глазах у нее появились крошечные слезинки гнева, и, взяв себя в руки, она вернулась к объективному осмотру своей внешности. Хотя она и считалась стройной, она с интересом отметила возможности некоторого своего отяжеления в будущем. Пожалуй, и грудная клетка была широковата. На очень белокожем лице, которое светлые волосы делали, как горящие днем свечи, более темным, немного слишком выдавался нос, чья почти классическая линия нарушалась с одной стороны впадинкой у самого кончика. Вообще в похожей на пламя главной форме везде словно бы таилась вторая, более широкая и грустная, как листок липы, угодивший в лавровый куст. Агата почувствовала любопытство к себе самой, словно впервые увидела себя как следует.

… что-то от той трепетной радости жизни, которая порой подобна испугу...

Но, видимо, все средства, несколько приближающие конец, такие, как обладание ядом и оружием или поиски опасных приключений, входят в романтику радости жизни, и, возможно, жизнь большинства людей так тягостна, так неустойчива, столько в ее светлой стороне мрака, да и в целом настолько она абсурдна, что скрытая в ней радость освобождается только при отдаленной возможности умереть. Агата почувствовала себя спокойно, когда взгляд ее упал на маленький металлический предмет, который в лежавшей перед ней неопределенности казался ей залогом счастья и талисманом.

[…] "Я немного мертва" - такое чувство у Агаты бывало часто, и как раз в такие мгновенья, как это, когда она только что осознала складность и здоровье своего молодого тела, эту упругую красоту, такую же беспричинную в своей таинственной слаженности, как распад ее элементов в смерти, Агата легко переходила от состояния счастливой уверенности к состоянию страха, удивления и немоты, какое испытываешь, выйдя вдруг из многолюдно-шумной комнаты под мерцающие звезды. Несмотря на копошившиеся в ней мысли о будущем и вопреки удовлетворению тем, что ей удалось спастись от неудачной жизни, она чувствовала себя теперь немного отделенной от самой себя и связанной с собой лишь в каких-то неясных пределах.

Тем не менее мысль отказаться от жизни никоим образом не была для Агаты просто игрой. Ей казалось глубоко вероятным, что за таким пустым мельтешением должно последовать состояние, блаженный покой которого невольно принимал в ее представлении какую-то физическую форму. Такое ощущение было у нее потому, что она не нуждалась в завлекательной иллюзии, что мир подлежит переделке, и всегда чувствовала себя готовой отказаться от своей доли в нем, если бы только это можно было сделать приятным способом.

Ибо Агата чувствовала себя человеком по натуре простым, полным тепла, живым, даже веселым и легко удовлетворяющимся, да она и правда вполне уживчиво приспосабливалась к самым разным обстоятельствам; и никогда не впадала она в равнодушие, как то случается с женщинами, если их разочарованность им не по силам. Но даже и среди смеха, и в сумятице все же продолжавшихся поэтому чувственных авантюр не исчезала та обесценивающая тоска, которая заставляла каждую клеточку ее тела страстно желать чего-то другого, к чему больше всего как раз и подходит обозначение "ничто". У этого "ничто" было определенное, хотя и не поддающееся определению содержание. Долгое время она по разным поводам повторяла про себя слова Новалиса: "Так что же мне сделать для своей души, которая живет во мне как неразгаданная загадка, предоставляя видимому человеку величайшую волю, потому что никак не может подчинить его себе?"

Почти с упреком вспоминала она, что он иногда беззаботно выказывал свою уверенность, что она будет пользоваться там успехом и скоро найдет нового мужа или хотя бы любовника; именно этого не будет - знала она! Любовь, дети, прекрасные дни, веселое общество, путешествия и немножко искусства - хорошая жизнь ведь так проста, она понимала ее привлекательность и не была равнодушна к ней. Но при всей своей готовности считать себя никчемной Агата носила в себе все презрение прирожденного мятежника к этой нехитрой простоте. Она видела в ней обман. Считающаяся полнокровной жизнь на самом деле бессмысленна; в конечном счете, то есть в буквальном смысле в конце ее, перед смертью, ей всегда чего-то недостает. Она - Агата поискала подходящих слов - как нагромождение вещей, не приведенное в порядок никакой высшей потребностью: не наполненная при всей своей полноте противоположная простоте, она - всего только путаница. которую принимают с радостью привычки!

- Брось все, что у тебя есть, в огонь - вплоть до башмаков. Когда у тебя ничего не останется, не думай даже о саване и бросься голым в огонь! - сказала она. Это было старое изречение, которое с восторгом прочел ей Ульрих...

Роберт Музиль, «Человек без свойств»

Tuesday, April 17, 2012

одиночество в городе, с которым не связан никаким делом/ Musil, Man without Qualities, vol. 2

Этот резкий переход от волнения, непрестанно пускавшего пузыри, к последовавшей за ним свинцовой тишине был почти как физический удар. Вдобавок они все еще спали в прежних своих детских, ибо комнат для гостей в доме не было, наверху, в мансарде, на складных кроватях, окруженные скудной утварью детства, чем-то напоминающей голость палаты для буйнопомешанных и вторгающейся в сны позорным блеском клеенки на столах или линолеумом на полу, в пустыню которого ящик с кубиками извергал некогда навязчивые идеи своей архитектуры.

...он впервые почувствовал себя слишком старым, чтобы что-либо предпринимать, а со времен детства он никогда не воспринимал это полубезличное понятие "годы" как нечто имеющее самостоятельное содержание и никогда до сих пор не знал мысли: тебе уже не сделать чего-то!
Рассказывая это потом сестре перед вечером, он случайно употребил слово "судьба", которое вызвало у нее интерес. Она спросила, что такое "судьба".
- Нечто среднее между "моя зубная боль" и "дочери короля Лира"! - ответил Ульрих. - Я не из тех, кто любит это слово.

- Вообще,- продолжал он,- чем старше я становлюсь, тем чаще случается, что то, что я ненавидел, идет все-таки позднее и обходными путями в том же направлении, что и мой собственный путь, и настает, следовательно, момент, когда я уже не могу отказывать этому в праве на существование. Или случается, что порочность обнаруживается в идеях или процессах, за которые я ратовал. Значит, по большому счету, совершенно, видимо, безразлично, волновался ли ты и в каком смысле ты волновался. Все приходит к одной и той же цели, и все служит развитию, которое необъяснимо и непогрешимо.

Он вспомнил, что однажды у него уже возникала мысль, что сегодня любая правда является на свет разделенной на свои полуправды, и все-таки этим ненадежным и скользким путем достигается в итоге большее, чем если бы каждый строго и одиноко стремился выполнить свой долг целиком. Эту мысль, застрявшую в нем занозой на самолюбии и все же не исключавшую возможность величия, он даже выдвинул уже как-то с фривольным выводом, что, стало быть, можно делать всё, что угодно! В действительности он был как нельзя более далек от этого вывода, и именно теперь, когда его судьба, казалось, дала ему отставку, не оставив ему больше никакого дела, в этот опасный для его самолюбия миг, когда он, благодаря какому-то странному толчку закончил и то последнее, что связывало его с прежними его временами, эту запоздалую работу, именно в этот миг, стало быть, когда он лично остался ни с чем, он вместо расслабленности чувствовал ту новую напряженность, которая возникла с момента его отъезда.

Каждый раз, когда его поездки приводили его в города, с которыми он не был связан никаким делом, он очень любил возникавшее отсюда особое чувство одиночества, и редко бывало оно таким сильным, как на сей раз. Он видел краски трамваев, экипажей, витрин, ворот, формы церковных башен, лица и фасады, и хотя в них заметно было общеевропейское сходство, взгляд пролетал мимо них, как насекомое, которое заблудилось над полем с манящими, но незнакомыми красками и не может сесть, хоть и радо бы. Это хождение без цели и ясной задачи в деятельно занятом самим собой городе, эта повышенная напряженность восприятия при повышенной чуждости, еще усиливаемой убеждением, что важен не кто-то один, а важны только эти суммы лиц, эти оторванные от тел, собранные в армии рук, ног или зубов движения, которым принадлежит будущее, способны вызвать чувство, что если ты еще целостен и бродишь сам по себе, то ты уже чуть ли не асоциален и чуть ли не преступник; но если поддаться этому чувству еще больше, то может возникнуть такая глупая физическая приятность и безответственность, словно тело принадлежит уже не миру, где чувственное "я" заключено в нитях сосудов и нервов, а миру, полному сонной сладости.

Роберт Музиль
«Человек без свойств»

Sunday, April 15, 2012

покой почтенного старика; семья вдвоем/ Musil, MwQ, family of two

Помнишь, как мы в Дворцовом саду чокались с вечерним солнцем и рассуждали о Гегеле? Сколько солнц зашло с тех пор, а мне особенно запомнилось то! А помнишь наш первый научный спор, который нас уже тогда чуть не сделал врагами? Как это было славно! И вот ты мертв, а я, к своей радости, еще на ногах, хотя и у твоего гроба! Таковы, как известно, чувства пожилых людей, когда умирают ровесники. На склоне лет прорывается поэзия. Многие, кто с семнадцати лет не писал стихов, вдруг возьмут да и сочинят стихотворение на семьдесят седьмом году, составляя завещание. Как на Страшном суде мертвых выкликают поодиночке - хотя на дне времени они лежат вместе со своими веками, как груз затонувшего корабля, точно так же и в завещании вещи выкликают по именам, и к ним возвращается их индивидуальность, которую они при употреблении утратили.

Воспоминание о том, что он был когда-то наказан, показалось ему в этот миг совершенно непричастным к нему: увидь он сейчас на полу свои детские башмачки, они тоже не имели бы уже к нему отношения.

Старая пытка увещаниями, состоявшая в том, что в нежный, непонятливый детский ум вдавливался жестокий и чуждый ему порядок, доставляла им удовольствие, и они ею играли.

...смерть превращалась из страшного частного дела в переход, совершающийся общественно и торжественно; уже не зияла больше, ужасая глядящего на нее, та дыра, которую в первые дни после своего исчезновения оставляет человек, к чьему существованию привыкли, уже на смену умершему шагал преемник, толпа дышала единством с ним, праздник похорон был одновременно торжеством возмужания для того, кто принимал теперь меч и впервые один, без кого-либо впереди себя, шагал к своему собственному концу. "Я должен был, - подумал невольно Ульрих, - закрыть глаза отцу! Не ради него и не ради себя, а..." Он не сумел довести эту мысль до конца; но то, что ни он не любил своего отца, ни тот его, представилось ему в свете этого порядка вещей мелочной переоценкой личной важности, да и вообще перед лицом смерти личные мысли приобретали пресный привкус ничтожности, а все, что было в этой минуте значительного, исходило, казалось, от исполинского тела, образуемого следовавшим сквозь шпалеры людей шествием, даже если оно и было пронизано праздностью, любопытством и бездумной стадностью.

Он ощущал только абсурдность, расплывчатость всего человеческого устройства и свою собственную. "Я теперь совсем один в мире... - думал он, - якорный канат оборвался... я поднимаюсь!" В это воспоминание о первом впечатлении, которое произвела на него весть о смерти отца, снова облеклось теперь его чувство, в то время как он шагал дальше между стенами зрителей.

- Когда двум мужчинам или двум женщинам приходится более или менее долгое время делить одно помещение, - в поездке, в спальном вагоне или в переполненной гостинице, - они нередко удивительно сдружаются. У каждого своя манера полоскать рот, наклоняться, снимая обувь, или сгибать ногу, улегшись в постель. Белье и верхнее платье в целом одинаковы, но в мелочах тут есть бесчисленное множество различий, которые теперь и открываются глазу. Вначале - вероятно, из-за крайнего индивидуализма нынешнего образа жизни – возникает некое сопротивление, сходное с легким отвращением и обороняющееся от чрезмерной близости, от посягательств на собственную личность, но когда оно преодолено, образуется общность, происхождение которой так же необычно, как происхождение шрама. Многие становятся после этой перемены веселей, чем обычно; большинство - простодушнее; многие разговорчивее, почти все приветливей. Личность изменилась, чуть ли даже не сменилась под кожей другой менее самобытной: на место прежнего "я" пришел первый, явственно ощущаемый как некое неудобство и некий ущерб, но неодолимый росток нового "мы". [...]
Но отнюдь не редко спутавшиеся вдруг пробуждаются и видят, - с удивлением, иронией или желанием убежать, кто как, все зависит от нрава, - что рядом разлеглось совершенно чужое существо; а со многими это бывает и после многих лет. Тогда они не в состоянии сказать, чтó естественнее - их союз с другими или оскорбленное отскакивание их "я", стремящегося уйти от этого союза в химеру своей исключительности, - ведь и то и другое заключено в нашей природе. И в понятии семьи запутано и то и другое! Жизнь в семье - это неполная жизнь; молодые люди чувствуют себя обобранными, ущемленными, лишенными права быть самими собой, когда они находятся в кругу семьи. Посмотри на старых, незамужних дочерей: семья высосала у них всю кровь; из них вышли странные помеси "я" с "мы".

Музиль «Человек без свойств», том 2

Saturday, April 14, 2012

дельцы от траура и натасканное профессиональное любопытство/ Musil, MwQ - funeral preparation

...ему докладывали о людях, поднявшихся так рано, потому что им нужно было что-то получить или узнать, и цепь их уже не прерывалась. Университет прислал справиться о похоронах, пришедший старьевщик робко спросил насчет одежды, от имени какой-то германской фирмы явился, рассыпаясь в извинениях, местный букинист, чтобы предложить цену за редкий юридический труд, предположительно имеющийся в библиотеке покойного, некоему капеллану нужно было по поручению прихода разобраться с Ульрихом в каком-то недоразумении, представитель страхового общества пришел с какими-то долгими объяснениями, кто-то хотел купить по дешевке пианино, какой-то маклер оставил свою визитную карточку на случай, если вздумают продать дом, один отставной чиновник предложил свои услуги, если понадобится писать адреса на конвертах, и так уж и не прекращался в эти удобные утренние часы поток приходивших, уходивших, спрашивавших, чего-то желавших, увязывавших со смертью какое-то дело и отстаивавших свое право на существование устно и письменно - и у парадного, где старик слуга по мере сил отсеивал их, и наверху, где Ульриху тем не менее приходилось принимать всех прорвавшихся. Он не представлял себе, сколько людей вежливо ждет смерти других и сколько сердец приводишь в бурное движение в тот миг, когда останавливается твое собственное; он был немало удивлен, и виделось ему это так: мертвый жук лежит в лесу, а другие жуки, муравьи, птицы и хлопающие крыльями бабочки к нему подтягиваются. Ибо в усердии всего этого корыстного мельтешения было что-то от мерцанья и порханья в темной лесной чаще.
Корысть светилась сквозь стекла растроганных глаз, как зажженный среди бела дня фонарь, когда человек с черной повязкой на черном костюме, представлявшем собой нечто среднее между соболезнованием и одеждой для службы, вошел и остановился у двери с таким видом, словно ждал, что либо он сам, либо Ульрих сейчас разрыдается. Но когда ни того, ни другого не произошло, его через несколько секунд, по-видимому, и это устроило, ибо теперь он окончательно вошел в комнату и совершенно так же, как это сделал бы любой коммерсант, отрекомендовавшись директором похоронного бюро, осведомился, доволен ли Ульрих тем, что уже выполнено. Он заверил Ульриха, что и дальнейшее будет выполнено в манере, которую непременно одобрил бы и сам покойный, а ему, как известно, угодить было не так-то легко. Вручив Ульриху печатный бланк со множеством незаполненных граф, он заставил его прочесть отдельные слова типового договора, предусматривавшего все виды обслуживания: "восьмериком... пароконным... катафалк с венками... число... вид упряжки... с форейтором, серебряная плакировка... вид процессии... факелы по-мариенбургски... по-адмонтски... число провожающих... вид освещения... время горения... какого дерева гроб... цветы в горшках... имя, дата и место рождения, пол, род занятий... фирма не несет ответственности за непредусмотренные..." Ульрих не знал некоторых старинных терминов и спросил об их происхождении директора. Тот посмотрел на него удивленно, он тоже не знал. Он стоял перед Ульрихом как рефлекторная дуга в мозгу человечества, которая соединяла стимул и действие так, что сознания не возникало.
Многовековая история была доверена этому дельцу от траура, и он волен был обращаться с ней как со списком товаров. Почувствовав, что Ульрих открыл в его механизме не тот клапан, он постарался поскорее закрыть его замечанием, возвращающим беседу к ее деловой задаче. Он сказал, что всех этих граф, к сожалению, требует типовой договор имперской ассоциации похоронных бюро, но они не имеют ровно никакого значения, если их, как то обычно делают - прочеркнуть, и если Ульрих подпишет, - сестрица не захотела вчера подписывать без братца, - то это будет означать лишь то, что он подтверждает указания, оставленные его отцом, а уж за первоклассное исполнение ему ручаются.
Подписывая, Ульрих спросил этого посетителя, случалось ли тому видеть здесь в городе электрическую колбасную машину с изображением на корпусе святого Луки - покровителя мясников и колбасников; сам он видел однажды такую машину в Брюсселе... Но ответа он так и не услышал, ибо на месте этого человека перед ним уже стоял кто-то другой, чего-то от него хотевший, и был этот другой журналистом, которому нужны были сведения для некролога в провинциальной газете. Ульрих дал их и отпустил похоронщика, но, начав отвечать на вопрос о важнейших событиях в жизни отца, уже не знал, что важно и что нет, и посетитель вынужден был прийти ему на помощь. Только теперь, благодаря похожим на акушерские щипцы наводящим вопросам, которые задавало натасканное профессиональное любопытство, знающее толк в интересном, только теперь дело двинулось, и Ульриху почудилось, что он присутствует при сотворении мира. Журналист, человек молодой, спросил, умер ли старик после долгой болезни или неожиданно, и когда Ульрих ответил, что отец до последней недели читал лекции, тот сделал из этого: "в расцвете сил и на трудовом посту". А потом стружки так и летели от жизни старика, пока не осталось от нее нескольких ребер и узлов: родился в Противине в 1844 году, получил образование там-то и там-то, назначен тем-то... назначен тогда-то; пятью назначениями и наградами существенное было почти исчерпано. В промежутке женитьба. Несколько книг. Однажды чуть не стал министром юстиции; не выгорело из-за чьего-то сопротивления.
Журналист писал, Ульрих подтверждал, что всё верно. Журналист был доволен, у него выходило нужное число строк. Ульрих подивился маленькой кучке пепла, которая остается от жизни. Для всех сведений, какие он получил, у журналиста были наготове шести- и восьмиконные формулы: выдающийся ученый, широкий круг интересов, дальновидный политический деятель, разносторонняя одаренность и так далее; долгое время, видимо, никто не умирал: слова эти давно не употреблялись и жаждали пойти в ход. Ульрих задумался; он с удовольствием сказал бы об отце еще что-нибудь хорошее, но факты уже ухватил вопросами хроникер, укладывавший сейчас свои письменные принадлежности, а остаток походил на попытку взять в руку содержимое стакана воды без стакана.

Роберт Музиль
«Человек без свойств», том 2

Friday, April 13, 2012

добродушные люди без всяких крайностей/ Musil, MwQ

Ульрих почувствовал, как в нем опять пробуждается старое недоверие к выбору Агаты, но вообразить, что этот человек скрывает какие-то тайные пороки, никак нельзя было вспоминая, каким чистым сияньем светились чело и глаза Готлиба Хагауэра.
Таких людей можно распознать уже в их школьные годы. Они учатся не столько добросовестно - как это называют, путая следствие с причиной, сколько рационально и практично. Каждую задачу они сперва подготавливают, как нужно с вечера приготовить одежду, вплоть до последней пуговицы, если хочешь быстро и без задержек собраться утром; нет такого хода мыслей, которого они не могли бы такими пятью или десятью приготовленными пуговицами закрепить в собственном уме, и надо признать, что ум этот потом довольно хорош на вид и проверку выдерживает. Они становятся таким путем примерными учениками не вызывая неприязни товарищей, и люди, которые, как Ульрих, склонны по натуре то к легкой чрезмерности, то к столь же незначительной недостаточности усердия, люди эти, даже будучи гораздо способнее, отстают от них так же постепенно и потихоньку, как постепенно и потихоньку подкрадывается судьба. Он заметил, что в общем-то втайне побаивается этой породы "примерных и образцовых", ибо точность их ума делала его собственный восторг перед точностью немного пустым. "У них нет ни чуточки души, - думал он, - но люди они добродушные; после шестнадцати лет, когда молодежь начинает интересоваться духовными вопросами, они как бы несколько отстают от других, не имея настоящей способности понимать новые мысли и чувства, но они и тут орудуют своими десятью пуговицами, и приходит день, когда они могут засвидетельствовать, что всегда всё понимали, "правда, без всяких ненужных крайностей", и ведь они-то в конечном счете и проводят в жизнь новые идеи, когда для других эти идеи давно уже стали отшумевшей молодостью или буйством одиночества!"

Улыбка его просила дружбы, а глаза его видели, как молодо её лицо. Когда оно волновалось, на нем почти не было морщинок, от того, что происходило за ним, оно напрягаясь, еще больше разглаживалось, как перчатка, в которой рука сжимается в кулак.

Теперь он умер, а вещи его еще стояли здесь, вырисовываясь так резко, словно их выпилили из окружающего пространства, но порядок их был уже готов искрошиться, подчиниться преемнику, и чувствовалось, что бóльшая долговечность вещей опять потихонечку заиграла под их траурной маской.

Ульриху напомнило это даже работу одного психолога, с которым он был лично знаком: речь в ней шла о существовании двух больших, противоположных друг другу групп представлений, одна из которых основана на том, что субъект охвачен содержанием воспринятого, другая - на том, что он сам охватывает его. Высказывалось убеждение, что такое "пребывание внутри чего-то" и "разглядывание снаружи", такая "вогнутость" и "выпуклость" ощущения, "пространственность" и "созерцательность" повторяются и во стольких других противоположностях восприятия и соответствующих ему формул языка, что за этим таится изначальная двойственность человеческого восприятия. Работа эта не являлась строгим, объективным исследованием, она была из тех, что рождены уносящейся вперед фантазией и обязаны своим возникновением импульсу, лежащему за пределами каждодневной научной деятельности, но она строилась на твердых основах и была очень убедительна в своих выводах, указывавших на скрытое за архаическими туманами единство восприятия, единство, на хаотических развалинах которого, как предположил Ульрих, в конце концов и возник нынешний взгляд, более или менее сводящийся к противоположности мужского и женского способов восприятия и таинственно затемненный древними мечтами.

Ульрих был тогда маленьким мальчиком, и та бесконечность, та, во всяком случае, безмерность, какой обладает высокое, мускулистое тело лошади для восхищенного ребенка, снова возникла теперь перед ним сказочно-жутковатой горой, где шерсть росла, как трава на склонах, а дрожь по коже пробегала, как волны ветра.

Это была девочка, у которой было только два свойства - обязанность принадлежать ему и его неизбежные драки из-за нее с другими мальчиками. И реальны из двух этих свойств были только драки, ибо девочки не существовало на свете.

Роберт Музиль «Человек без свойств», том 2

Wednesday, April 11, 2012

Дорожный мешок жизни: "Человек без свойств", цитаты, том второй/ Musil, MwQ, vol. II

Поезд был полон, а ехали долго; капли общего разговора, просочившиеся в него за время пути, вытекали обратно. Среда веселой суматохи приезда, хлынувшей из двери вокзала, как из жерла трубы, в тишину площади, Ульрих подождал, пока эта струя не сделалась тоненькой, прерывистой струйкой; и вот он стоял в вакууме тишины, которая следует за шумом.

Странная телеграмма отца была у него в кармане, и он помнил ее наизусть: "Ставлю тебя в известность о последовавшей моей кончине", - велел сообщить ему старик - или следовало сказать: "сообщил", как на то и в самом деле указывала подпись "твой отец"?

Он лежал на своем катафалке так, как об этом распорядился: во фраке и крахмальной рубашке, видневшейся из-под доходившего до середины груди покрывала, со сложенными руками, без распятия, при орденах. Маленькие, резко выступающие надбровные дуги, глубоко впавшие щеки и губы. Он был как бы зашит в отвратительную, безглазую, трупную кожу, которая еще составляет часть человека и уже чужеродна ему. Дорожный мешок жизни. Ульрих невольно почувствовал удар в том корне своего существа, где нет ни чувств, ни мыслей; но больше нигде. Если бы ему пришлось облечь это в слова, он смог бы только сказать, что закончились тягостные отношения без любви. Так же, как плохой брак делает плохими людей, которые не могут освободиться от него, точно так же портят людей всякие, рассчитанные на вечность, давящие узы, когда под этими узами сходит на нет жизнь.

Роберт Музиль
«Человек без свойств», том 2

Tuesday, April 10, 2012

все мы причастны к уничтожению животных/ animal defence day

4 октября — день защиты животных. У меня упоминания об этом «дне», да и о самой «защите животных» вызывает неприязнь и отвращение. Потому что я люблю животных.

Но давайте по порядку.

«Днем чего-то» называют празднование. Как можно праздновать защиту? Да и есть ли в деле «защиты» заметные достижения? Скорее всего, под «днем» имеется в виду «память». Как память усопшего... Навевает нехорошие мысли.
Зачем, для чего этот «день»? Для галочки, для самолюбования. Смотрите, какие мы хорошие — даже животных защищаем. Между тем защита животных, если вдуматься, не менее бессмысленна, чем «день защиты животных». Один подход там и здесь — для галочки и успокоения совести. Неужели животных надо защищать только один раз в году? Или помнить о том, что животных истребляют, только один раз в году? Смешно. Но не смешно другое — неверная идеология «защиты животных». Она базируется на неозвученной идее «правильной», «зеленой» цивилизации. Никто не хочет признавать несовместимости цивилизации и природы, искусственного и естественного. Неудобно. Неприятно. И даже немного стыдно — ведь все мы причастны к уничтожению животных.

Защищать можно кого-то (друга) от кого-то (врага) или чего-то. При этом подразумевается, что ты входишь в один, так сказать, лагерь с защищаемым. Но человечество в целом (иначе говоря — человеческая цивилизация) и есть главный враг животных! Находясь в лагере уничтожителей природы, кого и как мы собираемся защищать?

Выражение «защита животных» неуместно и недопустимо, так как искажает суть дела. Правильно было бы сказать «спасение животных», подразумевая спасение отдельных особей. Тогда «защитники» могли бы быть честными — в целом поддерживая уничтожение, они спасают отдельных (!) животных. Можно отравить озеро, но посадить живущую там рыбку в аквариум. Примерно так и делают «защитники» животных. В лучшем случае. В худшем — это говорильня вокруг защиты окружающей среды и «экологии» (о которой у этих деятелей нет ни малейшего понятия).

Давайте перестанем лукавить и будем честны хотя бы сами с собой. Мы все вносим свой вклад — большой или малый — в уничтожение природы, в истребление животных. Не думайте, что истребление идет только путем отстрела и отлова.

Уничтожение мест обитания животных — самый надежный способ добиться вымирания популяций и даже видов полностью. Нам не нужно защищать животных, если мы поддерживаем цивилизацию. Мы не можем помогать животным — мы лишь можем не мешать им жить!
Помогать можно домашним животным, любое вмешательство в дикую природу оборачивается разрушением.

Единственный способ сохранить уцелевшее — невмешательство. Но именно невмешательства и не стоит ждать. Напротив, экологи стараются получить эксклюзивное право на вмешательство либо контроль над «природопользованием».

Вместо поддержки (в том числе финансовой) «защиты животных» задумайтесь о том, как вы живете и как это отзывается на планете. И какова цена, которую живой мир платит за наше кратковременное благоденствие и комфорт. И долго будет ещё платить уже после того, как цивилизвционный Вавилон рухнет.

В этом посте больше эмоциональной реакции (услышал по радио про «день защиты животных»), чем мысли. По сути я повторяюсь, но это, наверно, то, что повторять стоит. Вред дикой природе огромен — и его ничем загладить нельзя. Во многих ли вузах преподается биология, я уж молчу про экологию и этологию? Только в школах и специализированных вузах, а в школах — крайне мало и плохо. Мои посты — не поучение, а напоминание, в том числе самому себе. Понимаю, что никто не любит разрушителя иллюзий...

из комментариев автора к исходному посту:

...диким животным помогать нельзя. Домашним — можно, потому что они «калеки», как и мы. Моя конкретная помощь, если так интересно — спас (приютил и вылечил) брошенных котенка и щенка. С интервалом в год. И тут гордиться нечем — несчастными домашних животных делают люди.

ВСЕ участвуют в истреблении! В том числе вы и я. Вы думаете, городской образ жизни не имеет свою цену? Имеет. Не только в человеческих жизнях. Просто кто-то стреляет в животных, а кто-то помогает уничтожать их своей жизнью. Этот вред — не меньше. В этом и лукавство, что мы отрицаем свою вину.

У конкретных животных свои «проблемы», к примеру, хищники, стихийные бедствия, болезни, да обычная старость. Но в уничтожении живой природы в целом, биологического мира — виноваты люди, точнее человеческая цивилизация. Исправить? Исправить ничего нельзя. Можно только минимизировать разрушение. Но это теоретически, а будет только хуже. Пытаться — значит врать самому себе. Наши старания приносят больше вреда, чем пользы, даже если они «экологические». К примеру, всем видна польза заповедников, и мало кто понимает большой вред, который они приносят.

Массово плодятся и животные — когда есть условия. Но в природе условия всегда ограничены определенными пределами. Для нас [людей] особые условия создала как раз цивилизация, которые сняла экологические ограничители путем создания искусственной среды. Отдельные люди — лишь заложники общего процесса, они тоже жертвы, хотя и соучастники.

[комм. читателя] Бессмысленнее дня защиты животных разве что день без автомобиля. То есть круглый год ездим на автомобиле, возмущаемся, если где в провинции ещё нет асфальта и четырёхполосной трассы, но раз в году сделаем невероятное усилие над собой и приедем в родной офис на метро. А потом обязательно напишем в своём бложике, как мы помогли природе. Скорее всего, такое отношение перешло из официальной христианской церкви, там тоже можно весь год нарушать всевозможные церковные законы, но потом придти в здание с крестами на крыше, где послушать странно одетого мужчину, взять у него кусочек пресного хлебца и после этого считать себя полностью чистым и «искупившим».

Меня возмущает позиция профессиональных экологов, но в то же время я хорошо понимаю причины этого. Экологи в большинстве своём состоят на службе государства и крупных корпораций. Они «отрабатывают» свои деньги, им попросту никто не даст всерьёз говорить об экологическом положении. Таких честных экологов, как Пол Эрлих, очень мало.
[Пол Ральф Эрлих (Paul Ralph Ehrlich; род. 29 мая 1932 года)]

...когда животные болеют, они перестают есть, поэтому аппетит служит признаком здоровья. Можно воздерживаться инстинктивно, без всяких диет и предписаний врача. Я имел в виду именно это воздержание, в широком смысле.

Япония эпохи Токугава — пример неудачный. Никакой гармонии с природой там не было. В целом да, восточная культура больше ценит природу, но в Японии это эстетическое любование, то есть чувство принятия дикости там утрачено. Вишнёвый сад и хризантемы в горшке могут быть красивее леса и гор. Японская эстетика построена на псевдоестественности, в этом китайские прототипы доведены до логического завершения.

«Человечество» не противопоставляет себя природе просто потому, что его нет, это дурная абстракция (когда не говорится о человеке как биологическом виде). То, что называется «человечество» — эвфемизм для цивилизации. А цивилизация — вовсе не люди. Цивилизация чужда природе изначально, с момента возникновения, и иной быть не может. Это неестественное образование. Идеи «экологичной цивилизации» — беспочвенные сказки. С точки зрения экологии они оказываются несостоятельными уже на уровне общих идей, не говоря уж, что детализация и обоснование таких утопичных мечтаний отсутствует, критиковать почти нечего.

Чтобы жить — нужно выжить, это справедливо для всех живых существ на все времена. Сейчас горожанину тоже нужно следить, чтобы не отравиться чем-нибудь и чтобы не сбила машина. Выживание — условие жизни, но не её наполнение. У животных тоже. Напротив, забота о добывании пищи не является у них способом поддержания жизни, а частью самого жизненного процесса.

...книги по этологии. Огромное многообразие форм поведения уже показывает, что жизнь не сводима к «выживанию». Есть игры животных и так далее — перечислять можно долго. Не видели съёмки отдыхающих животных? Им свойственно поваляться, заниматься «ничегонеделанием», когда наступает сытость. Животные — не вечно голодные и достойные сожаления убогие существа.

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...