Wednesday, May 30, 2012

Торо: из того, что необходимо душе, ничто за деньги не покупается/ Thoreau, Walden, quotes

...если человек смело шагает к своей мечте и пытается жить так, как она ему подсказывает, его ожидает успех, какого не дано будничному существованию.

Чем более он упростит свою жизнь, тем проще представятся ему всемирные законы, и одиночество не будет для него одиночеством, бедность перестанет быть бедностью, а слабость - слабостью. Если ты выстроил воздушные замки, твой труд не пропал даром; именно там им и место. Тебе остается подвести под них фундамент.

Пусть каждый займется своим делом и постарается быть тем, кем он рожден быть.

Как ни жалка твоя жизнь, гляди ей в лицо и живи ею; не отстраняйся от нее и не проклинай ее. Она не так плоха, как ты сам. Она кажется всего беднее, когда ты всего богаче. Придирчивый человек и в раю найдет, к чему придраться. Люби свою жизнь, как она ни бедна. Даже в приюте для бедняков можно пережить отрадные, волнующие, незабываемые часы. Заходящее солнце отражается в окнах богадельни так же ярко, как и в окнах богатого дома, и снег у ее дверей тает весною в то же время. Мне думается, что для спокойного духом человека там возможно то же довольство и те же светлые мысли, что и во дворце.

Никто еще никогда не проигрывал на душевной щедрости. На лишние деньги можно купить только лишнее. А из того, что необходимо душе, ничто за деньги не покупается.

...у меня по соседству был человек, который жил в дупле дерева [об этом отшельнике упоминается также в дневниках Эмерсона]. Его манеры были истинно королевские.

Всю Новую Англию обошел рассказ о крупном и красивом жуке, который вывелся в крышке старого стола из яблоневого дерева, простоявшего на фермерской кухне 60 лет - сперва в Коннектикуте, потом в Массачусетсе. Он вылупился из яичка, положенного в живое дерево еще на много лет раньше, как выяснилось из подсчета годовых колец вокруг него; за несколько недель перед этим было слышно, как он точил дерево, стараясь выбраться, а вывелся он, должно быть, под действием тепла, когда на стол ставили чайник [этот факт, описанный в тогдашних американских газетах, положен Германом Мелвиллом в основу рассказа «Стол из яблоневого дерева»]. Когда слышишь подобное, невольно укрепляется твоя вера в воскресение и бессмертие. Кто знает, какая прекрасная, крылатая жизнь, много веков пролежавшая под одеревеневшими пластами мертвого старого общества, а некогда заложенная в заболонь живого зеленого дерева, которое превратилось постепенно в хорошо выдержанный гроб, - кто знает, какая жизнь уже сейчас скребется, к удивлению людской семьи за праздничным столом, и нежданно может явиться на свет посреди самой будничной обстановки, потому что настала, наконец, ее летняя пора.

«Уолден, или Жизнь в лесу»

Генри Дэвид Торо

Sunday, May 27, 2012

Торо: Природой невозможно пресытиться/ Thoreau, Walden, about Nature

«Отличие человека от животного, - говорит Мэнций [Мэнций, или Ман-Цзы – китайский философ (372-289 до н.э.)], - весьма незначительно; люди заурядные скоро его утрачивают, люди высшей породы тщательно его сохраняют».

Мы свободно и не стыдясь говорим об одной форме чувственности, но умалчиваем о другой. Мы так развращены, что не можем просто говорить о необходимых отправлениях тела. А в древние времена были страны, где каждая такая функция уважалась и регулировалась законом. Ничто не казалось ничтожным индусскому законодателю [имеется в виду «Вишну Пурана»], как бы оно ни оскорбляло современный вкус. У него были правила насчет еды, питья, половых сношений, опорожнения кишечника и мочевого пузыря и прочего; он возвышал низменное и не пытался лицемерно оправдываться, называя эти вещи пустяками. Каждый из нас является строителем храма, имя которому - тело, и каждый по-своему служит в нем своему богу, и никому не дано от этого отделаться и вместо этого обтесывать мрамор. Все мы - скульпторы и художники, а материалом нам служит собственное тело, кровь и кости. Все благородные помыслы тотчас облагораживают и черты человека, все низкое и чувственное придает им грубость.

Кто не ест, тому и работать не надо.

В июне куропатка (Tetrao umbellus), вообще очень пугливая птица, вышла из лесу за домом и провела мимо моих окон свой выводок; сзывая птенцов, она клохтала по-куриному и во всем показала себя лесной курицей. Птенцы при вашем приближении бросаются врассыпную по сигналу матери, точно их уносит вихрь, и так походят на сухие листья и сучки, что многие путники ступали прямо на выводок, слышали шум крыльев матери и ее тревожный зов или видели, как она волочила крылья по земле, стараясь отвлечь их внимание на себя, но так и не замечали птенцов. Наседка иногда вертится и вспархивает перед вами в таком взъерошенном виде, что вы не сразу распознаете, что это за существо. Птенцы замирают, прижавшись к земле и часто пряча голову под лист, и слушаются только указаний матери, которые она дает издалека; при вашем приближении они не убегают, чтобы не выдать себя. Вы можете даже наступить на них или целую минуту смотреть прямо на них и не увидеть их. Мне случалось держать их на ладони, но и тут они лежали спокойно и неподвижно, послушные только голосу матери и своему инстинкту. Этот инстинкт так в них силен, что когда я однажды положил их обратно на листья и один из них случайно перевернулся на бок, я через десять минут обнаружил его в том же положении. Большинство птенцов бывает вначале неоперившимися, а эти вылупляются более оформленными и развиваются быстрее, чем даже цыплята. Вам очень запоминается удивительно осмысленное и вместе с тем невинное выражение их широко раскрытых, спокойных глаз. В них словно отразился весь их ум. В них не только детская чистота, но и мудрость, проясненная опытом. Такие глаза не рождаются вместе с птицей - они одного возраста с небом, которое в них отражается. В лесах не сыщешь другой подобной драгоценности. Путнику не часто случается заглядывать в такой чистый источник. Невежественный или опрометчивый охотник часто подстреливает наседку, а птенчики достаются какому-нибудь зверю или птице или постепенно смешиваются с опавшими листьями, на которые они так похожи. Говорят, что едва вылупившись из яиц, они при первой тревоге разбегаются и часто гибнут, потому что не слышат голоса матери, которая их сзывает.

В то время я на две недели приютил у себя поэта [имеется в виду гостивший у Торо поэт У. Э. Чаннинг], и надо было подумать, где его поместить. Он взял с собой нож, хотя и у меня их было два, и мы чистили их, втыкая в землю. Он делил со мной тяготы стряпни.

...даже самые дикие животные не меньше человека любят удобства и тепло и переживают зиму только потому, что так старательно готовятся к ней. Если послушать некоторых моих друзей, выходило, что я хотел поселиться в лесу нарочно, чтобы погибнуть от холода. Животное просто устраивает себе ложе в укрытом месте и согревает его собственным телом; но человек, открывший огонь, нагревает просторное помещение, превращая его в постель, где он может освободиться от тяжелой одежды, устроить себе нечто вроде лета среди зимы, впустить даже свет с помощью окон, а с помощью лампы удлинить день. Так он идет несколько дальше природного инстинкта и сберегает немного времени для искусств.

...у меня бывал еще один желанный гость [желанным гостем был видный трансценденталист Амос Олкотт], который шагал через весь поселок в темноте, под снегом и дождем, пока не видел между деревьев огонек моей лампы...

Перья и крылья птиц - это листья более сухие и тонкие [в своем парадоксальном лингвистическом экскурсе Торо привлекает слова греческого, латинского и английского языков, но весьма произвольно обращается с их этимологией и звуковыми формами, так что все рассуждение носит полушутливый характер]. Так совершается переход от неуклюжей личинки, скрытой в земле, к воздушной, порхающей бабочке. Сама планета непрестанно проходит ряд превращений и летит по своей орбите уже крылатой. Даже образование льда начинается с нежных хрустальных листьев, точно он заполняет формы, запечатленные на зеркале пруда листьями водяных растений. Все дерево, в сущности, - единый лист, а реки - это прожилки на листьях еще больших размеров; лежащая между ними суша - это мякоть листьев, а города - яички, отложенные на листьях насекомыми.

С приближением весны рыжие белки стали попарно забираться ко мне под дом, располагаясь прямо у меня под ногами, когда я читал или писал, и начинали самое удивительное цоканье, журчанье, чириканье, и прочие вокальные пируэты; если я топал ногой, они только еще громче чирикали, в своем безумии словно позабыв страх и уважение и бросая вызов всему человечеству.

Природой невозможно пресытиться. Нам необходимы бодрящие зрелища ее неисчерпаемой силы, ее титанической мощи - морской берег, усеянный обломками крушений, дикие заросли живых и гниющих стволов, грозовые тучи и трехнедельный дождь, вызывающий наводнение. Нам надо видеть силы, превосходящие наши собственные, и жизнь, цветущую там, куда не ступает наша нога. Нам приятно, что стервятник питается падалью, вызывающей в нас отвращение, и что он набирается на этом пиршестве здоровья и сил. На пути к моему дому лежала дохлая лошадь, и я иногда далеко обходил это место; но я видел в ней доказательство неистребимого аппетита и несокрушимого здоровья Природы, и это меня утешало. Меня радует, что Природа настолько богата жизнью, что может жертвовать мириадами живых существ и дает им истреблять друг друга: сколько нежных созданий она преспокойно перемалывает в своих жерновах - головастиков, проглоченных цаплями, черепах и жаб, раздавленных на дорогах; бывает даже, что проливается дождь из живых существ. При таком обилии случайностей мы должны понять, как мало следует придавать им значения. Мудрецу весь мир представляется непорочным. Яд, в сущности, не ядовит, и ни одна рана не смертельна. Сочувствие - весьма слабая позиция. Оно должно быть действенным. Шаблоны в нем нетерпимы.

Человеку [...] достаточно сохранять ту позицию, какую требует от него повиновение законам собственного естества, а это ни одно справедливое правительство, если только ему такое встретится, не сможет счесть неповиновением.

«Уолден, или Жизнь в лесу»
(Генри Дэвид Торо)

Saturday, May 26, 2012

Роберт Музиль (1880-1942). Хронология жизни и творчества /Robert Musil, life and works

6 ноября 1880 - Роберт Маттиас Альфред Музиль (в немецком произношении ударение на первый слог) родился в г. Клагенфурт (Klagenfurt), Австрия.

За четыре года до его рождения, в возрасте одного года умерла старшая сестра Роберта, Эльза. Так что мальчик остался единственным ребенком в семье.

Альфред Музиль (Alfred Edler von Musil, 1846 – 1924), отец будущего писателя, был инженером-машиностроителем, профессором высшей технической школы в Брно (тогда - Брюнне), на склоне лет возведенным в дворянское достоинство и получившим чин гофрата.
Автор многочисленных работ по машиностроению и нескольких патентов. Он был человеком сдержанным, нерелигиозным и не склонным к проявлению чувств; трудолюбивым и успешным в профессиональной сфере. Заметив у сына дар наблюдателя, Альфред Музиль мечтал сделать из него естествоиспытателя. Первое образование Роберта Музиля (после военного училища) было инженерным.

Мать, Гермина Музиль (1853 – 1924), в девичестве Бергауер (Hermine Musil, née Bergauer), происходила из обеспеченной семьи. Её отец, Франц Бергауэр (Franz (Xaver von) Bergauer, 1805 – 1886), был инженером.
В 20 лет Гермина вышла замуж за Альфреда Музиля. Как и муж, она не была религиозной, однако атеизм в сыне тоже не поощряла.
Во многом Гермина разительно отличалась от мужа – была эмоциональной, часто ссорилась с прислугой и своенравным сыном. Альфреду было нелегко справляться с женой, и он терпел в своём доме другого мужчину...

сентябрь 1881
Через год после рождения Роберта семья Музиль покидает Клагенфурт и переезжает в Комотау (Komotau, Chomutov, ныне Чехия).

Здесь состоялось знакомство четы Музилей с Генрихом Райтером (Heinrich Reiter, род. 1856) – он работает в подчинении у Альфреда и становится частым гостем в их доме. Задачей Генриха было усмирять бурный нрав Гермины.

Постоянное присутствие «дяди» будило в юном Роберте любопытство и подозрения. Поговаривали о связи пылкой Гермины с молодым инженером – догадки подтверждаются косвенными обстоятельствами: частые скандалы матери и Роберта-подростка, приведшие его к «изгнанию» в военное училище Ейзенштадта в 1892 году, а также тот факт, что именно Райтер, а не Альфред Музиль, ухаживал впоследствии за смертельно больной Герминой.
Отголоски этих биографических событий можно найти в романе «Душевны смуты воспитанника Тёрлеса» и в новелле «Тонка».

сентябрь 1882 - Семья Музилей переезжает в Штейер (Штирия/ Steyr, Upper Austria). Одинокий вдумчивый мальчик, Роберт растет среди привилегий и достатка.

1886 – 1889 – Посещает начальную школу.

январь-июль 1889 – Роберт переносит нервное заболевание, по симптоматике похожее на менингит. Все эти полгода он занимается с репетиторами на дому. «Похоже, Музиль использовал этот детский опыт при описании загадочной болезни Агаты («Человек без свойств»), также перенесенной ею в детстве», - пишут биографы.

сентябрь 1890 - реальная гимназия в г. Штейер.

январь 1891 - Музили переезжают в Брюнн (Брно, Чехия), где отец получил место инженера-механика в Высшей школе техники.
Роберт невысокий, но атлетический и крепкий; занимается борьбой. Внешности своей уделяет довольно много внимания.
Проявляются черты характера – рационализм, склонность к точным наукам, повышенная чувствительность и вспыльчивость, размышления над мотивами поступков и поведением людей; склонность к высокомерному дистанциированию и высмеиванию в адрес мужчин, а также влечение к женщинам с сильным характером и ярко выраженной сексуальностью.
Интеллектуальное развитие Роберта было поразительным; родители возлагают на сына огромные надежды.
Роберт посещает Высшее реальное училище.
Завязывается дружба с сыном отцовского коллеги Густавом Донатом (Gustav Donath, 1878 - 1965).

1892 - Родители едва справляются со своевольным сыном. Возникает конфликт с матерью, вследствие чего с 29 августа Роберта отправляют в Начальное военное училище в Эйзенштадт (Eisenstadt, 1892-1894).

1 сентября 1894 - Перевод в Высшее военное училище в Мэриш-Вайскирхен (Mährisch-Weisskirchen, Границе/ Hranice).
Знакомство с эрцгерцогом Генрихом, Рихардом фон Бойнебург-Ленгсфельд, Ярто Райзингом, Хуго Хойкнером, Францем Фабрини.
События, имеющие отношение к сюжету романа «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса».

В кадетских школах Роберт сталкивается с мальчишеским сообществом, военной дисциплиной, тоскует по дому, и если принимать описанное в «Тёрлисе» за автобиографическое, - переживает гомосексуальный опыт с соучениками и гетеросексуальный с по меньшей мере одной из местных проституток.

1 сентября 1897 – юный Роберт поступает в Техническую Военную Академию в Вене. Проявляет интерес к баллистике, очевидно, планирует делать карьеру в Австрийской армии.
Однако окружение и общение в Академии разочаровывает юного интеллектуала. Инженерная наука кажется более многообещающей. 30 декабря 1897 года следует увольнение с военной службы по ходатайству отца.

С 29 января 1898 года Роберт посещает Высшую школу техники Брюнна (Брно), поступив на машиностроительное отделение, где работает его отец.
Образование двухстороннее – днем лекции, по вечерам и ночами – чтение, посещение концертов и выставок.
Юноша впервые читает Ницше, философия которого оказывает влияние на формирование его отношения к женщине. Еще - Достоевский, Эмерсон, Мах.
Пробует перо: «Лирика. Первые находки – плохие драмы».
Продолжается дружба с Густавом Донатом. Роберт познакомился с ним еще в 1891 году, но тесные дружеские отношения между молодыми людьми начались только сейчас, по возвращении Музиля в Брно из военного интерната Мэриш-Вайскирхен. Позднее Густав Донат скажет, что Музиль тех лет «не проявлял никаких творческих склонностей». Комментарий вызван, видимо, насмешками Роберта в адрес литературных опытов друзей, в том числе и самого Густава.

1898 - эпизод с матерью, Герминой Музиль в отеле Ульбинг.
Воспоминание зрелого Музиля в дневнике времен Первой мировой войны о случае 15-летней давности, 20 августа 1898 года на курорте Вельден:
«Мне было, должно быть, уже 18 или 19 лет, когда во время одного из отпусков на Вёртерзее (в Вельдене) со мной случилось следующее. Я задержался на мостике мужской плавательной школы, в то время как на мостике соседней, женской, стояла моя мать и смотрела на озеро. Она была в купальном халате, только после плавания. Меня она не заметила. Непроизвольным движением она распахнула халат, чтобы снова запахнуть его, и одно мгновение я видел ее обнаженной. Ей было тогда около 40, она была очень белой, полной и красивого телосложения. Хотя это до сих пор наполняет меня определенным удовольствием, намного живее ощущение стыда и гневного изумления, пронзившее меня тогда».

1899
Посещает лекции по литературе, часто бывает на концертах. Как и прежде, обучение круглосуточное, день и ночь.
Круг чтения 19-летнего Роберта: Кант, Шопенгауэр, особенно - Ницше, «Поэтика» Аристотеля, Новалис, «Преступление и наказание» и «Двойник» Достоевского, Ральф Эмерсон, Малларме, Метерлинк.
- март - участие в конкурсе на должность театрального критика в социалистической газете Брюнна.
- 10 ноября - первый государственный экзамен.

1900
Вступление в фехтовальный клуб. Ночные тетради «Мсье вивисектора» - интеллектуальным скальпелем молодой Роберт препарирует себя и окружающих.
- 29 апреля - первое выступление с собственными произведениями в немецком академическом клубе чтецов Брно.
- август - Шладминг, Фильцмоос: знакомство с пианисткой Валерией Хильперт.
- сентябрь – начало работы над «Парафразами».

1901
Делится со знакомыми писателями, Францем Шаманном и Евгением Шликом замыслом Тёрлеса. Позже в «Завещании» отметит: «чуть было не подарил». К счастью, слушатели не обратили на рассказ особого внимания.
- октябрь - начало краткосрочной военной службы (Einjährig-Freiwillige).

1902
- март - в Вене у Густава Доната знакомится с Алисой Шарлемон, ставшей впоследствии прототипом Клариссы в романе «Человек без свойств».
- май - несет рукопись «Парафраз» в издательство "Cotta". Произведение не приняли, рукопись утеряна.
- июнь - заражение сифилисом.
Молодому Музилю претило следовать поведению, предписанному рамками его класса. Он пускается в многочисленные связи с работницами и проститутками.
- июль – несмотря на активные литературные занятия, сдает второй государственный экзамен и получает диплом инженера.
- начало 1902 - знакомство с чешкой Гермой Диц (Herma Dietz) в доме бабушки Музиля, где девушка прислуживала. Вопреки сопротивлению матери и рискуя потерей друзей, Роберт открыто живет с Гермой сначала в Брно, а позже в Берлине. Выбор любовницы помог Музилю сбросить эротические чары, навеянные матерью.
- сентябрь - уволен с военной службы в звании фельдфебеля.
- октябрь - в сопровождении Гермы Диц переезжает в Штутгарт.
Отец помогает сыну устроиться на должность неоплачиваемого ассистента профессора Баха (Professor Julius Carl von Bach) в Институте испытания материалов. Однако к этому времени Роберт разочаровался в инженерии так же, как ранее – в военной сфере.

Начало работы над рукописью «Тёрлеса» - от скуки: круг друзей и интересное общение остались в Брюнне.

1903
- январь - произведен в звание лейтенанта запаса.
- апрель-май - манёвры в Брно.
- октябрь – вместе с Гермой Диц переезжает в Берлин.
- ноябрь – оставив инженерию, поступает в берлинский университет им. Фридриха-Вильгельма (ныне им. Гумбольта) для изучения философии и психологии (1903-1908).

В этот период университет с его ведущим департаментом экспериментальной психологии – подлинный рай для исследователей. Кроме того, Берлин предлагает пытливому молодому человеку простор для интеллектуальных занятий и культурного развития.
Музилю почти 25 лет, но он все еще материально зависит от родителей. А ведь ему приходится содержать также и любовницу, Герму Диц. Молодые люди живут в режиме строгой экономии.

1904
- апрель - в Берлине знакомство с Йоханнесом фон Аллешем (Johannes von Allesch), который позже станет лектором по психологии в университете.
Отношения с друзьями-мужчинами у Музиля складываются в духе отчаянного соперничества.
- октябрь - зимний семестр в Берлине, опыты в институте психологии.
Читает «Логические исследования» философа Эдмунда Гуссерля (1859-1938).

1905
- февраль – завершил книгу «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса».
- апрель - конструирует «Цветовой круг Музиля» ("Musil'scher Farbkreisel", The Musil color top) по просьбе фон Аллеша.

1906
- начало работы над диссертацией, посвященной австрийскому физику и философу Эрнсту Маху (Ernst Mach, 1838 – 1916).
- весна / лето - у Гермы Диц выкидыш.
- август - в Отеле Грааль на Балтийском море состоялось знакомство с интеллектуалкой и художницей еврейских кровей Мартой Марковальди (Martha Marcovaldi, в девичестве Хайнеманн (Heinemann), 21 января 1874 – 6 ноября 1949).
- октябрь – после того, как его отвергли три издательства, роман «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса» наконец опубликован. В этом Музилю помог влиятельный берлинский критик Альфред Керр, давший книге начинающего писателя высокую оценку. Маленький роман, скорее - повесть, «Смятения воспитанника Тёрлеса» открывает серию музилевских "душевных приключений", последним из которых был огромный роман «Человек без свойств».

1907
- сентябрь – Роберт - свидетель на бракосочетании Густава Доната и Алисы Шарлемон.
- ноябрь - Герма Диц умирает.
Об этой девушке известно мало. Музиль познакомился с ней около 1902 года в Брно, после она отправилась с ним в Берлин, в 1907 году они еще были вместе.
Отношения Роберта и Гермы нашли отражение в рассказе «Тонка», вошедшем в «Три женщины».
Биографы предполагают, что сифилисом ее мог заразить сам Роберт, а причиной смерти Гермы стало заражение крови во время аборта.

Музиля и Густава Доната связывала давняя дружба и интеллектуальное соперничество в области искусств. По предположению биографов, наиболее сблизились они зимой 1907-1908, после смерти Гермы Диц, когда Донат переживал кризис отношений с Алисой.

1908
- март – несмотря на успех «Тёрлеса», Музиль не уверен в своем писательском призвании и продолжает изучение философии.
Защитил диссертацию «К оценке учения Маха», но от оставления при университете отказался, рассорившись со своими учителями. "Тёрлес" уже два года как вышел в свет, привлек к себе некоторое внимание, и Музиль пожелал целиком посвятить себя литературе. Он остался в Берлине, работал над рассказами и пьесой и понемногу сотрудничал в прессе. Но успех "Тёрлеса" не был успехом денежным, и почти уже тридцатилетний Музиль, все еще продолжавший искать себя, практически существовал на родительские средства.

Роман с Мартой Марковальди в разгаре (на фото - Марта в 1910 году). Эта интеллектуалка, не чуждая самых современных идей феминизма, на семь лет старше Роберта, состоит в браке (вторично), у неё сын и дочь.
Юридическая отмена супружеской общности при продолжающемся браке Энрико и Марты Марковальди, полное расторжение брака суд откладывает до ноября 1908.

Франц Бляй предлагает Музилю написать рассказ для журнала «Гиперион».
Начало работы над новеллой «Зачарованный дом», опубликованной в декабре того же 1908 года.
- ноябрь - первая личная встреча с Францем Бляем.
Франц Бляй (Franz Blei, 1871-1942) - писатель, эссеист, публицист, критик. Основатель литературных журналов "Der Lose Vogel" и "Roland", особенно активно поддерживал начинающих литераторов. Автор благожелательных отзывов о «Тёрлесе», несколько раз выступал посредником Музиля в издательских делах.
Бляй неоднократно обращался к Музилю с предложением участвовать в работе редактируемых им журналов. В 1908 году это послужило поводом для написания новеллы «Зачарованный дом» и цикла «Соединения». Шуточный портрет Роберта Музиля создан Бляем в его «Великом бестиарии современной литературы». Вместе с Ф. Т. Чокором, Оскаром Фонтаной и Альфредом Польгаром был завсегдатаем любимой венской кофейни Музиля - "Cafe Central". Сам Музиль лишь иногда участвовал в этих собраниях, происходивших по понедельникам во второй половине дня.

1909
Повторное предложение писать для «Гипериона». Начало работы над «Созреванием любви».

Музиль получил докторскую степень и приглашение от профессора психологии, выдающегося ученого Алексиуса Мёйнонга (Alexius Meinong, 1853-1920) занять академический пост в Граце (Graz). Музиль пишет вежливое письмо с отказом. Он решил посвятить себя литературной карьере.
Первые годы совместной жизни с Мартой Музиль занят работой над пьесой и рассказами.

В 1909 году Густав Донат занял чиновничий пост в Императорской Академии музыки и изобразительных искусств, благодаря чему получил согласие родителей невесты на брак. Музиля занимало это превращение художника в порядочного обывателя, над чем он не раз посмеивается в «Человеке без свойств». Апогея сатирическое изображение Вальтера (Густав Донат – один из прототипов) достигает в неопубликованном при жизни эссеистическом пассаже из главы «Ранняя прогулка», где речь идет о приобретенном Вальтером мундире.

Дальнейшую историю Алисы и Густава Музиль вывел в романе «Человек без свойств» в таких подробностях, что Донат был обижен даже десятилетие спустя, уже после развода с Алисой:
«Он [Музиль] одержим жаждой обнажения во что бы то ни стало, только чтобы скомпрометировать нас и таким образом исказить действительность подобного рода фантазиями. […]
Я достаточно хорошо знал Музиля, чтобы понимать, что он превосходил всех многогранностью духа. Но, тем не менее, он разделил судьбу большинства сегодняшних писателей: их жизнь разыгрывается в сценическом освещении надуманных, высосанных из их скудного жизненного содержания мыслей. Как права была моя жена [имеется в виду вторая жена Доната, Лона], когда сказала: "Писатель должен иметь должность", - что значит быть включенным непосредственно в жизненную сферу. Так обстояло дело с почти всеми нашими великими писателями, и совершенно ясно, что это влияние продуктивно для писательского труда».

1910
Музиль читает «Записки Мальте Лауридса Бригге», размышляет по поводу несостоявшегося посвящения Рильке «Соединений».

- июль - переработка «Зачарованного дома» в «Искушение кроткой Вероники».

Вмешательство отца в жизнь и карьеру сына с годами становилось всё реже, но случалось.
- В сентябре 1910 года Музиль по настоянию отца переезжает из Берлина в Вену и занимает подысканный ему пост практиканта при библиотеке Высшей Венской технической школы. Находясь в зависимости от отцовских денег, Музиль соглашается на это, предупредив о своем нежелании вращаться в венском обществе.
Работа ему скучна и приводит к нервному срыву. Однако необременительные обязанности библиотекаря оставляли время для творчества, и, сотрудничая в ряде литературных журналов, Музиль продержался здесь до начала Первой мировой войны.
Он покидает пост лишь в 1914 году, в звании библиотекаря второй степени.
По окончании Первой мировой войны отец возобновляет попытки обеспечить сыну карьерный рост и положение в обществе.

Встреча Роберта с Густавом и Алисой Донат.
- В конце сентября Музиль с Мартой в Венеции.
Изучает историю болезни Алисы Донат, которая в мае того же 1910 года с обострением шизофрении была доставлена в венецианский госпиталь.

Алиса Донат (урожд. Шарлемон) (1885 - 1939) - прототип Клариссы в романе «Человек без свойств». Разрозненные свидетельства её жизни находим в дневниках Роберта Музиля, ранних черновиках к «Человеку без свойств», в отрывках истории болезни и семейных преданиях. Муж Алисы, Густав Донат, категорически отказывался от разговоров на эту тему.
Алиса родилась в семье известного в то время венского художника Гуго Шарлемона. Музиля познакомил с ней давний друг Густав.
Одним из друзей семьи Шарлемон был Людвиг Клагес [(Ludwig Klages, 1870-1956) - немецкий психолог и философ-иррационалист. Утверждал, что дух разрушает спонтанную целостность жизни, выражающуюся в единстве души и тела. Автор трудов «О космогоническом эросе», «Дух как противник души», «Почерк и характер». Стал прототипом Майнгаста в романе «Человек без свойств».
Музиль познакомился с Клагесом через Донатов. Густав, восторженный поклонник идей Клагеса, послал ему «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса», которые тот счел не заслуживающими внимания. Трио Густав Донат - Клагес - Алиса вывел Музиль в троице Вальтер - Майнгаст – Кларисса, высмеивая любое мессианство, учительство и программы по осчастливливанию человечества].

Музиль был посвящен Алисой в тайны её семьи и делил с Густавом печали по поводу его помолвки; он был свидетелем на их свадьбе и другом семьи; долгое время все трое вели переписку. Густав Донат был неприятно поражен, узнав себя и Алису в образах Вальтера и Клариссы.
Симптомами истерии, которой страдала Алиса Донат, были навязчивые идеи (в том числе идея мессии, гермафродитизма и гомосексуальности, собственной богоизбранности), отсутствие сексуального интереса к мужу и повышенный интерес к другим мужчинам, обостренная чувствительность к символам. Тройственный союз с Густавом Донатом и Людвигом Клагесом казался ей данным свыше для осуществления идеи мессианства вселенских масштабов.
Брак Алисы с Густавом Донатом распался, несмотря на рождение ребенка. Несколько лет она провела в различных психиатрических клиниках и пансионатах.
В дневниках Музиля содержатся подробные записи, посвященные Алисе.
В 1910 году он даже предпринял поездку в Венецию для расследования произошедшего там с Алисой в мае того же года. Она сбежала из Вены и после блужданий по Италии была изолирована в психиатрическом отделении госпиталя Венеции. Музиль фиксировал факты в кратких, отрывистых формулах. Позднее он намеревался переработать их в «историю трех лиц», подразумевая себя, Алису и Густава. Часть истории должна была разыграться в Венеции, а стиль ее Музиль планировал сделать «вещественно-прагматическим, много разговоров, действия». Намерение осуществлено не было; малая часть собранного материала вошла в каноническую часть романа «Человек без свойств». История Алисы и Густава обрела в нем неожиданное звучание в контексте предвоенного времени; повышенная чувствительность Клариссы к символам позволяет писателю предположить в культурном контексте эпохи духовные истоки ее состояния, незаметные здоровым людям.

- октябрь - Будапешт; оформлены бумаги, согласно которым Марту Марковальди удочерила венгерская семья; она наконец получает развод и разрешение на новый брак.
- ноябрь - Анкона, Рим. Путешествие с Мартой на корабле, морская болезнь.
В жены Роберту родители прочили некую Анну, помолвку с которой Музиль разорвал в 1907 году. На союз со свободомыслящей интеллектуалкой Мартой Марковальди, к тому времени уже дважды разведенной и имеющей двоих детей, родители дали согласие неохотно. Во время Первой мировой войны мать осыпала сына письмами с выражением беспокойства и упреками в том, что он редко пишет. Несостоявшаяся военная карьера Музиля тоже была для родителей источником разочарований.

1911
- январь - Вена; окончание работы над «Искушением кроткой Вероники».
Продуктивностью Музиль не отличается, работает медленно, ставя себе труднодостижимые цели.
В «Соединениях» два рассказа, «Искушение кроткой Вероники» и «Зарождение любви» занимают менее ста страниц. У Музиля ушло более двух лет на их окончание. Такой не слишком продуктивный ритм сохранится до конца жизни писателя.

(на фото - черновик романа "Человек без свойств")

Если «Тёрлес» описывал внутренние переживания самого Музиля-подростка, то эти два рассказа анализируют внутреннюю жизнь Марты на её ранних решающих этапах. У него это утонченная, внимательная к движениям подсознательного женщина на грани психосексуального срыва.
Рассказы требовало от читателя определенных усилий – поэтому были приняты публикой прохладнее, чем более простой для восприятия «Тёрлес».

- март – Музиль получает должность внештатного сотрудника в Высшей школе техники в Вене.
- апрель - Роберт Музиль женится на Марте.

Чтобы посвятить себя карьере Музиля, Марта оставляет занятия живописью. Она полностью приняла на себя практические заботы о ведении дома – вплоть до того, что Музиль часто не догадывался о состоянии финансов семьи.
Марта Музиль станет прототипом Агаты в «Человеке без свойств». Параллели между вымышленной биографией Агаты и подлинной биографией Марты очевидны. Смерть первого мужа в молодом возрасте, повторный брак, осложненный юридическими препонами затянувшийся развод, угрозы самоубийства и так далее. Но не только это: напряженная духовная жизнь Марты и общение с ней, вне всякого сомнения, стали источником вдохновения для создания образа Агаты.
- октябрь - Музиль читает «Анну Каренину».
Становится свидетелем несчастного случая со смертельным исходом прямо у дверей дома (впоследствии это послужило материалом к первой главе «Человека без свойств»).
Процесс над Кристианом Фогтом (прототип Моосбруггера в романе), смертный приговор.
- ноябрь-декабрь - переезд супругов Музиль в новую квартиру на Унтер Вайсгерберштрассе, где вплоть до переезда в Берлин (в 1914) они живут дверь в дверь с Донатами.
Музиль перечитывает "Ecce Homo" Ницше и конспектирует отрывки в связи с Алисой Донат.

1912
Должность библиотекаря второго класса. Первые наброски к роману о священнике и чёрте, «Мечтателям», «Стране на Южном полюсе», к образу Моосбруггера.
- ноябрь-декабрь - психологическое торможение в работе, проблемы со здоровьем.

1913
- апрель - консультация у психолога по поводу тяжелого невроза.
Эссе «О книгах Роберта Музиля», «Моральная плодотворность», «Внутреннее паломничество», «Математический человек».
- июнь - связь с актрисой Идой Роланд. Марта Музиль угрожает покончить с собой.
- июль - полугодовой отпуск по состоянию здоровья. Цермат, Триент, Рим. В Риме знакомство с психиатром Серджи, посещение сумасшедшего дома.
С 31 декабря 1913 - увольнение с работы.

1914, Берлин
- 11 января - знакомство с Вальтером Ратенау (Walther Rathenau, 1867 - 1922) - немецкий промышленник и финансист, политический деятель и публицист. Министр иностранных дел Веймарской республики с 1922 года. Убит террористами, принадлежащими к тайной националистической организации. Прототип Арнгейма в романе «Человек без свойств».
- В начале января переговоры с издательством Самуэля Фишера (Samuel Fischer).
- В марте в доме Фишера Музиль знакомится с Рильке.

Казалось, Музиль на пороге успеха и оправдания надежд родителей. Он живет в Берлине, центре культурной и интеллектуальной жизни, общается с ведущими представителями литературного и научного мира, женат на любимой женщине.
Но начинается война, Музиль оторван от городской жизни и интеллектуального диалога.
- август - мобилизация. Музиль отправляется на итальянский фронт.
- октябрь - подозрения на беременность Марты Музиль. Опасения в связи с перенесенным Музилем в молодости сифилисом. Марта принимает хинин и теряет ребенка.

1915
- февраль - адъютант в батальоне ополченцев 169.
Первоначальная эйфория от военных действий сменяется скукой, перемежающейся периодами паники. Музиль оказывается в обществе военных, дух которого ему знаком со времен кадетских школ, а также рядом с местными крестьянскими женщинами.
- май - связь с крестьянкой Лене Мария Ленци в итальянских Альпах.
- сентябрь – случай со стрелой, позже описанный в «Черном дрозде».
Музиль возит с собой записную книжку, но возможностей для писания на фронте мало.

1916
Обер-лейтенант на южном фронте.
- В феврале болезнь: гингивит, стоматит, фарингит, кровотечения изо рта, температура. Доставлен в полевой госпиталь, позже переведен в госпиталь Иннсбрука, затем в Прагу.
- с мая - в увольнении, живет с Мартой в Больцано.
Экскурсия в замок Рункельштайн, место действия «Португалки».
В 1916 году Музиль был в Праге, где встретился с Францем Кафкой, произведения которого высоко ценил. 
- июнь - бронзовая медаль за военную службу; Музиль прикомандирован к «Тирольской солдатской газете».
- октябрь - назначение на должность ответственного редактора «Солдатской газеты». Звание старшего лейтенанта ополчения.

1917
- апрель - последнее издание «Солдатской газеты».
- с мая – служба при штабе армии Изонцо ("кровавый фронт Изонцо", где за 29 месяцев его существования было убито и ранено около миллиона человек).
- октябрь - отец, Альфред Музиль, возведен в наследное дворянство и отныне к его фамилии добавляется приставка «фон», по наследству перешедшая к сыну.
- ноябрь - Музиль произведен в звание капитана ополчения.

1918
- январь-февраль - отпуск в Вене.
- март - прикомандирован к редакции солдатской газеты «Хаймат» (Родина).
- с мая - ответственный редактор газеты.
- декабрь – закрытие газеты, увольнение в запас.

(на фото - Музиль в Италии, 1917)

В послевоенный период Музиль, встревоженный тем, что лучшие творческие годы проходят впустую, начинает сразу почти двадцать новых произведений, включая серию сатирических новелл. Пишет в основном эссе, обзоры, литературные скетчи. В этот период решение жить литературным трудом выглядит оправданным. На работы Музиля спрос в журналах и газетах, он вращается в высших социальных кругах, в качестве рецензента посещает культурные мероприятия, венские салоны и кафе, нередко бывает в Берлине.

1919
- январь - Вена: должность в Архиве пресс-службы министерства иностранных дел.
- февраль - предложение Самуэля Фишера вернуться на должность редактора "Нойе рундшау". Проект преобразования журнала.
- октябрь - визит в Берлин и переговоры с С. Фишером.
- декабрь – Вена, личное знакомство с Томасом Манном, беседа о журнальном проекте. Музиль дарит Т. Манну экземпляр «Соединений» с цитатой из новеллы Манна «Смерть в Венеции» в качестве памятной надписи.

1920
- февраль - завершение первого акта пьесы «Мечтатели».
- сентябрь - Должность советника в военном министерстве.
«Все, что проявилось в войну и после войны, - записал он в 1920 году в дневнике, - имелось и до этого».

1921
- март - договор с издательством Sybillen о публикации «Мечтателей».
- апрель - пишет многочисленные статьи по вопросам культуры; театральная критика в венских газетах, среди них статья «Московский художественный театр».
Публикация отрывка «Леона» в "Литерария-альманах".
- август - публикация «Мечтателей».
- сентябрь - Музиль посылает экземпляр «Мечтателей» знаменитому берлинскому критику Альфреду Керру (Alfred Kerr) «в знак благодарности и почтения».
- октябрь - завершение рукописи «Гриджия» (Grigia).
- ноябрь - переезд на новую квартиру в Вене, пер. Разумофски 20/2/8, постоянное место жительства вплоть до 1938 года. «Послесловие к Московскому художественному театру».
- декабрь – «Гриджия», эссе «Нация как идеал и действительность».
В этом эссе Музиль писал: «Я думаю, что пережитое с 1914 года научило многих, что человек с этической точки зрения - это нечто почти бесформенное, неожиданно пластичное, на все способное. Доброе и злое колеблется в нем, как стрелка чувствительнейших весов. Предположительно в этом смысле все станет еще хуже...»

В начале 1920-х Музиль живет в основном в Берлине. Бывая в Вене он часто посещает блестящий салон Эужени Шварцвальд (Eugenie Schwarzwald, 1872-1940). Филантропка, писательница, передовой педагог, выступавшая в поддержку образования для девочек; она стала прототипом Диотимы в «Человеке без свойств».

1922
- Вена – общение с венгерскими эмигрантами (Бела Балаж, Гуго Лукач), случайная встреча с Георгом Лукачем.
Читает «Толкование сновидений» и «По ту сторону принципа удовольствия» З. Фрейда.
- март - доклад «Психотехника и возможности ее применения в Австрийских вооруженных силах».
- июнь – покушение на Вальтера Ратенау, министр убит. Несмотря на то, что Музиль «с литературной точки зрения причислял себя к его противникам», он изъявляет готовность участвовать в похоронной процессии.
В дневниковой записи Музиль дает характеристику Ратенау, в которой явственно проступает образ Арнгейма, и тут же делает пометку о его роли как прототипа персонажа.
В 1913 году Музиль прочел книгу Ратенау «О механике духа» и отреагировал на неё критическим эссе «Заметки по поводу одной метапсихики» в "Нойе рундшау". В набросках к роману имя Ратенау уже не употребляется в качестве указания на реального Вальтера Ратенау, оно становится именем персонажа.
Смена имени на "Арнгейм" происходит в 1922 году, очевидно, после убийства Ратенау.

- июль – Берлин, переговоры с референтом Немецкого вермахта по поводу «Психотехники».
- август - отпуск на Балтике. Тесный контакт с Йоганнесом Бехером, который предлагает своё посредничество в переговорах с издательством "Insel".
Пишет пьесу «Винценц, или Подруга выдающихся мужей».
Биограф Музиля Вилфрид Бергхан упоминает любопытный случай. В этой комической пьесе главный герой Винценц, подводя итог своим неудачным предприятиям с друзьями Альфы, решает стать слугой. За пять лет до написания пьесы Гофмансталь начал свою пьесу Der Schwierige, где фигурирует слуга по имени Винценц, решивший втереться в доверие к графу Бюлю. Граф увольняет того в первый же день. Связь обеих пьес открывает в произведении Музиля новую ироническую перспективу. Услышав о появлении пьесы, Гофмансталь в письме просит Музиля выслать ему экземпляр, что тот и делает. В сопроводительном письме Музиля говорится: «Я не стал писать посвящение, поскольку это показалось мне неуместным для книги, в отношении которой я вынужден просить с Вашей стороны величайшего снисхождения».
- октябрь - завершение первого черновика к «Тонке»: «Тонка, (...) готова наполовину, недоработанная пьеса и уснувший роман».
- ноябрь - увольнение с поста советника, вступающее в силу с конца 1923 года.

1923
Новое сотрудничество с изданием «Пражская пресса».
- январь - переговоры по поводу «Мечтателей» и «Винценца», встреча с Бехером.
Публикация «Гриджии».
- март - публикация «Тонки». Переговоры с издательством Sibyllen, статьи в «Пражской прессе», сначала под псевдонимом Маттиас.
Статья «Русские миниатюры».
- апрель - стихотворение «Изида и Озирис».
- май - публикация отрывка «Две любовницы».
- октябрь - Альфред Деблин присуждает ежегодную премию им. Генриха фон Клейста Роберту Музилю и Вильгельму Леману.
- ноябрь - мать Музиля Гермина тяжело больна.
Публикация «Португалки».
- декабрь - премьера пьесы «Винценц».
В 1923 году он работал над эссе «Немецкий человек как симптом». Полемизируя там с модными апокалипсическими пророчествами (первый том "Заката Европы" Освальда Шпенглера вышел именно в этом году), Музиль писал: «Сегодняшнее состояние европейского духа, по моему мнению, - не упадок, а еще не осуществившийся переход, не перезрелость, а незрелость».

1924
- январь - благодарственное письмо Томасу Манну за «Феликса Крулля» с цитатой-посвящением из «Тёрлеса».
- В конце января после тяжелой болезни умирает мать, Гермина Музиль.

В 1924 году опубликованы «Три женщины», персонажи основаны на образах возлюбленных писателя. «Тонка» посвящена Герме Диц, «Гриджиа» (Grigia) – итальянская крестьянка, с которой у Музиля была связь во время войны, «Португалка» - темноволосая Марта. В «Тонке» важное место отведено также матери главного героя, в основе образа которой – Гермина Музиль, мать писателя.

- февраль - заключение договора с издательством Ровольт на публикацию «Мечтателей» и нового романа «Сестра-близнец». Вскоре Ровольт выкупает у прежних издательств «Тёрлеса» и «Соединения», таким образом, права публикации всех произведений Музиля - у Ровольт.
- май - получает Венскую премию в области искусств, которую в этом году делят между собой шесть авторов.
В 1924 году, когда Гофмансталь высказался в его пользу (при назначении Венской премии искусства) Музиль пишет ему: «Впервые в моей жизни я почувствовал себя лилией, которую лелеет Господь. Странно, но я часто наблюдал, что не только значительные, но и совершенно незначительные писатели находят людей, которые принимают участие в их жизни, я же вообще не требовал для себя подобного, но лишь удивлялся тому, что оно меня избегает, а теперь получил от судьбы несопоставимое с тем удовлетворение!»

- октябрь – умирает отец, Альфред Музиль.
(на фото - Марта Музиль, 1925)
- ноябрь - планы постановки «Мечтателей» в "Дойче театр" Берлина.
В этой пьесе протагонисты, подобно Музилю и Марте, оглядываются в прошлое, на собственные попытки освободиться от пут и предписаний среднего класса. Лёгкий и местами фарсовый сюжет строится на бегстве жены от мужа к любовнику, на ревности, нервных вспышках. Музиль требует от актеров забыть о театральных и над-театральных рамках и традициях. Сама буржуазная жизнь, описанная им в пьесе, достаточно театральна, реплики развинчивают ритуальность поведения XX века.
- Получение отцовского наследства; юридический спор по поводу квартиры родителей в Брно Музиль проиграл.
Послевоенная инфляция лишила Музиля оставшихся после отца денег, и он впервые оказался вынужденным целиком содержать себя и жену. Он служил в министерстве иностранных дел, потом в военном ведомстве. Там ему предложили высокий оклад и перспективную должность, но он отказался, не желая связывать себя ничем, что могло бы помешать его работе писателя. Работа эта со времени окончания войны не прерывалась. Не только в чиновничьей рутине, но и в деятельности театрального критика, рецензента, журналиста Музиль видел досадную помеху. Он сократил до минимума побочные литературные заработки, занимаясь только своими пьесами, рассказами и, разумеется, огромным, бесконечным романом. И по мере того, как роман разрастался, как усложнялась его конструкция и некоторые ее аспекты становились неразрешимыми, Музиль всё реже и реже позволял себе отвлекаться, чтобы зарабатывать на пропитание.

1925
- март – «Начала новой эстетики».
- апрель - заявление в прессе о планах публикации в ноябре романа «Сестра-близнец».
- июнь-август - отпуск на Вертерзее в Австрии. Приступы желчной колики.
- ноябрь-декабрь - передает издательству "Ровольт" часть рукописи романа «Сестра-близнец». Фон Аллеш посещает издательство, пытаясь добиться продолжения выплат за проект романа с обоснованием, что издательство получит окончание рукописи уже в декабре.
Музиль присоединяется к «Группе 1925».

Чтение «Волшебной горы» Томаса Манна.
Музиль был лично знаком с Томасом Манном (Thomas Mann, 1875-1955), обменялся с ним несколькими письмами. Он видел в успехе Манна знак некой нездоровой духовной тенденции своего времени и произнес в его адрес немало нелицеприятного (ни один современный ему писатель не занимает столько места в дневниках Музиля). Он причислил Манна к триаде «закоренелых мещан» в литературе, наряду с Голсуорси. О «Будденброках» Музиль писал в 1930 году: «Томас Манн: реализм в мелочах скрывает то, что в целом эти купцы идеализированы без тени критики. (Ведь любить - значит делать прекрасным)».

Известное определение поэтической иронии Томаса Манна казалось Музилю подвешенным между вечным характером поэзии и reservatio mentalis: «Что за нужда слегка усмехаться одним углом рта, если со всей серьезностью по-мещански консервативен» (эссе «Добро в литературе»). Манн послужил одним из прототипов Арнгейма в «Человеке без свойств». Особенно едкой иронией в его адрес отличаются глава 95 «Великий литератор. Вид спереди» и глава 96 «Великий литератор. Вид сзади».

И даже знаменитое интервью 1926 года с Оскаром Маурусом Фонтаной, содержащее интересное свидетельство о начальной стадии замысла «Человека без свойств», состоялось только потому, что Музиль прочел в "Литерарише вельт" интервью с Томасом Манном. Ранее Музиль отклонил предложение газеты, обосновав это тем, что он-де невысокого мнения о публичных выступлениях. «Но по прочтении моего разговора с Томасом Манном, - писал Фонтана, - Музиль все же разглядел возможности и пользу контакта с общественностью и спросил меня, не хочу ли я записать подобное интервью с ним».

1926
- апрель - интервью Оскара Мауруса Фонтаны с Робертом Музилем, разговор о романе «Сестра-близнец».
- май-июнь - заболевание желчного пузыря, операция, лечение.
- декабрь - в Берлине узнаёт о смерти Рильке и добивается в «Группе 1925» траурного мероприятия в его честь.

1927
- январь - «Речь о Рильке» на вечере в театре Ренессанс в Берлине.
- февраль - чтения на берлинском радио: в течение часа и двадцати минут Музиль читает отрывки из «Тёрлеса», «Мечтателей» и романа «Человек без свойств» (первое упоминание названия).
Публикация «Речи о Рильке».
- март-август - публикации эссе и короткой прозы, среди которых «Великан Агоаг», «Философия одного художника», «История трех столетий», «Человек без характера», «Кто тебя, прекрасный лес...»
- август - отпуск в Тироле.
- ноябрь - завершение работы над новеллой «Черный дрозд».

После войны Музиль планировал создать целую серию романов, часть из которых должна была стать критически- сатирическими, часть – реалистическими. В итоге все замыслы слились в один крупный проект, дело жизни – роман «Человек без свойств».

Зарабатывать на жизнь и одновременно работать над книгой было для Музиля непосильной задачей. По мере того, как в 1920-е он всё больше концентрируется на создании романа (ставя себе недостижимо высокие цели и стандарты), денег семье постоянно не хватало.
- декабрь – психическое торможение в работе над романом. Музиль обращается за помощью к психотерапевту - последователю А. Адлера Гуго Лукачу.

1928
- январь - публикация новеллы «Черный дрозд».
Дневник: «...с некоторых пор работая, как человек, в последнюю минуту начавший состязание в погоне за жизнью».

Одним из аргументов в пользу прочтения дневников Музиля является тот факт, что это, по сути, запасники материалов для его творчества. Возможно, термин «творческое письмо» в отношении Музиля не вполне уместен. Он не выдумывал события и воображаемых людей. Скорее, он стремился найти слова для описания уже существующего творения. Его работы основаны на опыте – собственном опыте писателя, опыте его родных и друзей, опыте, полученном из «третьих рук», то есть почерпнутом у других авторов.
Например, Вальтер Ратенау (1867 - 1922) – бизнесмен, интеллектуал и на момент гибели от рук экстремиста, министр иностранных дел. Хотя Музиль встречался с Вальтером всего раз, знакомство произвело неизгладимое впечатление. [...] Дневники – документальное свидетельство подготовки Музилем основы для своих творческих писаний.

- июль - переговоры с Ровольтом. Музиль просит у Гофмансталя рекомендаций для подачи заявки на стипендию Фонда Шиллера.
- август - отпуск. «К сожалению, я вынужден закончить работу над двухтомным романом, который должен появиться весной и называется «Человек без свойств».
Публикация рассказа «Пансион Никогдауер».
- сентябрь - Фонд Шиллера выдает Музилю субсидию в 800 рейхсмарок.

В 1928 году за пьесу "Мечтатели" Музилю была присуждена премия Клейста, в 1924-м – Художественная премия города Вены, в 1929 году - премия Герхарта Гауптмана.

1929
- январь - начало чистового варианта первой книги романа «Человека без свойств».
- февраль - приступы сердечной недостаточности.
- март - слухи о банкротстве издательства Ровольт.
Режиссер театра на Коммандантенштрасе просит Музиля сократить пьесу «Мечтатели» для постановки. Музиль отказывается, и сокращения производят без его участия. Протест Музиля в прессе против запланированной первой постановки «Мечтателей». Премьеру откладывают. Повторный протест Музиля.
- апрель - в начале месяца постановка «Мечтателей», несмотря на протесты автора. Музиль выступает с критической статьей, следует скандал.
При жизни Музиля немногочисленные постановки пьесы успехом не пользовались, хотя позже, уже после его смерти, вызывали подчас почти фурор.
- В середине месяца сообщение в "Винер Альгемайне Цайтунг" о том, что Музиль закончил двухтомный роман, который осенью выйдет в издательстве "Ровольт".
- декабрь - Музиль предлагает роман для публикации успешному венскому издательству Zsolnay, однако получает отказ.

1930
- январь - читает краткое изложение романа «Лунатики» Германа Броха.
- август - завершение рукописи к первой книге «Человека без свойств».
- октябрь - анонс издательства "Ровольт" о выходе романа, завершение корректуры гранок.
Первая книга романа «Человек без свойств» выходит в свет.
- ноябрь - 50-летний юбилей. Несмотря на поздравления и публикации отрывков из «Человека без свойств» в прессе, Музиль сокрушается, что его юбилей «почти совершенно проигнорирован» общественностью.

После того как вышел в свет первый том "Человека без свойств", Музиль был признан знатоками тем художником, который сделал для немецкой литературы не меньше, чем Пруст - для французской. Томас Манн назвал эту книгу «художественным начинанием, чье чрезвычайное значение для развития, возвышения, одухотворения немецкого романа не подлежит ни малейшему сомнению»; Арнольд Цвейг написал, что «Музиль был воплощением того лучшего, что способна дать австрийская литература»; Брох сказал, что «Музиль принадлежит к... абсолютным эпикам мирового формата». Итак, он ни в малейшей мере не был обойден вниманием; но в узком, в самом узком кругу.
В обществе, к которому принадлежал художник, законы моды распространяются и на производство культурных ценностей. Писатель в этих условиях вынужден регулярно (хотя бы каждые три-четыре года) "обновляться", выпуская в свет книгу. Не только из соображений финансовых, но и рекламных: чтобы о нем не забыли. Музиль же публиковался мало, потому что писал медленно и трудно, по мере накопления опыта и совершенствования мастерства - всё медленнее и всё труднее: его требовательность к себе возрастала и непомернее становились задачи, которые он себе ставил: «Я хочу одновременно слишком многого... Отсюда возникает нечто судорожное. В «Тёрлесе» я еще знал, что нужно уметь опускать».

1931
- январь - издательство "Ровольт" сообщает Музилю, что проданы 2.783 экземпляра книги при тираже 5.200.
- сентябрь - эссе «Литератор и литература».
Разговор с Эрнстом Ровольтом, который обещает финансовую поддержку на протяжении следующего полугодия.
- октябрь - эссе «Эдип под угрозой».
- ноябрь - переезд в Берлин.

1932
Историком искусств Куртом Глазером основано «Общество Роберта Музиля», для финансовой поддержки писателю.
В Берлине выходит второй том романа «Человек без свойств».

Музиль долгие годы существовал у самой границы нищеты. В его архиве сохранился беспримерный по своему содержанию документ под названием "Больше я не могу". Есть в нем такие строки: "Думаю, мало найдется людей, пребывающих в состоянии такой же, как и я, неустроенности, если, конечно, не считать самоубийц, участи которых мне вряд ли удастся избежать". Этот вопль отчаяния все-таки не попал в газеты: возникло нечто вроде общества добровольных пожертвователей (одним из инициаторов был Томас Манн, организатором - профессор Курт Глазер, директор Государственной библиотеки искусств в Берлине). Материальное положение чуть поправилось, но была уязвлена гордость - гордость человека и художника, знавшего себе цену.

1933 - с марта прекращение выплат со стороны "Ровольта".

1934
Музиль пишет Францу Бляю о своей уверенности завершить роман в ближайшее время и начать работу над новым замыслом.
В письме от 15 марта Клаусу Пинкусу Музиль в отношении романа говорит о «прорыве до конца».

В 1934 году в «Призыве к основанию общества Роберта Музиля» Манн писал: «Необходимо призвать общественность и предостеречь ее перед тем, чтобы она своей безучастностью не оказалась виновной в увядании литературного предприятия, неординарность и радикальное значение которого для развития, возвышения, одухотворения немецкого романа находится вне всяких сомнений».

Наблюдая за успехами Томаса Манна, его положением в обществе, финансовой стабильностью и независимостью, Музиль в 1932 году пишет в «Завещании», что «в состоятельных людях должно быть нечто, что заставляет их восхищаться Томасом Манном, а в его читателях нечто, отчего они не могут быть влиятельными людьми».
Однако находясь в 1939 году в эмиграции Музиль получает письмо от лондонского Пен-клуба, к которому приложены копии писем в пользу оказания ему помощи; среди авторов писем - Цвейг, Брох, Нойман и Томас Манн. Музиль пишет в дневнике, что он «тронут, особенно Манном, в отношении которого был несправедлив». (*27. XI. 1939. Heft "Der sechste November")

Музиля мучили два исключающие друг друга чувства: презрение к славе, признанию и жгучая зависть к более удачливым, как ему казалось, собратьям - Томасу Манну, Фейхтвангеру, Леонгарду Франку, Стефану Цвейгу, Роту и паче всего Францу Верфелю и Антону Вильдгансу. Он вообще не был легким человеком, этот Музиль, - был желчным, измученным, болезненным, особенно под конец жизни. Стоицизм давался ему непросто.

1935
Музиль интенсивно занимается Львом Толстым.
Пишет Францу Бляю о том, что в романе «время от времени проглядывает завершение».
Переработка текстов для «Прижизненного наследия».
- 22 июня - речь на «Международном конгрессе писателей в защиту культуры» в Париже; резко отрицательная реакция публики.

1936
Музиль сообщает «Ровольту» о том, что считает возможным завершение романа к концу года.
- май - публикация серии афоризмов в газете «Венский день».
- июнь - инфаркт во время купания в Дунае. Лечение.

В 1936 году Музиль неожиданно получил предложение составить небольшую книгу из своих ранних вещей малого жанра, разбросанных по старым журналам, а частью и вовсе не публиковавшихся. Он назвал ее «Прижизненное наследие». Это был намек на его положение в литературе, на отношение к нему прессы и публики, уважительное и одновременно лишенное живого интереса. В кратком предисловии к книге Музиль писал: «Эпоха, которая породила обувь на заказ, создаваемую из готовых деталей, и конфекционный костюм с индивидуальной подгонкой, кажется, намерена создать и поэта, сложенного из готовых внешних и внутренних частей. И поэт, создавший себя по собственной мерке, уже почти повсеместно живет в глубоком отрыве от жизни, и его искусство имеет то общее с покойником, что оба они не нуждаются ни в крыше над головой, ни в еде, ни в питье».
По странному, хотя отнюдь не мистическому стечению обстоятельств «Прижизненное наследие» - последняя книга, которую готовил к печати сам Музиль. Затем наступила шестнадцатилетняя пауза, во время которой писатель успел незаметно скончаться в швейцарской эмиграции.

1937
Речь «О глупости» перед «Австрийским Союзом Художников», в апреле вышедшая отдельной брошюрой в издательстве «Берман-Фишер».
- В июне все права на публикацию произведений Музиля переходят к этому издательству.

1938
Первый том «Человека без свойств» в восьмом переиздании выходит в издательстве «Берман-Фишер».
Музиль начинает вычитывать двадцать гранок продолжения второго тома, одна глава из которых – «Лучи луны днем» - публикуется в прессе.
Работу прерывают исторические события: присоединение Австрии к фашистской Германии.
Издательство Берманн-Фишер прекращает существование. Книги Музиля запрещены в Германии и Австрии.
- август - начало эмиграции в Швейцарию, выезд через Италию. В эмиграцию Музиль берет с собой только часть рукописей к роману. Несколько чемоданов с бумагами остаются в Вене, где бесследно исчезают во время одной из бомбардировок Второй мировой. Содержимое их неизвестно, предположительно - потерявшие актуальность или переработанные материалы, гранки к первому тому романа.
- конец года - Цюрих, пансион "Фортуна". Знакомство со скульптором Феликсом Вотрубой.

1939
- июль - переезд в Женеву. Квартира на Rue de Lausanne 125.


(на фото - Музиль с женой в Швейцарии, 1939 год)
Публичные чтения в Женеве.
«Иностранный комитет по размещению беженцев» предоставляет Музилю ежемесячную дотацию в размере 100 швейцарских франков.
Попытки через контакты с лондонским Пен-клубом и немецкими эмигрантами в Америке добиться отъезда в США. Полицейский департамент Швейцарии, опасаясь перенаселения страны беженцами и усложнения отношений с фашистской Германией, строго следил за сохранением основного принципа: для эмигрантов Швейцария - только транзитная зона.
Музили не имели даже статуса эмигрантов или беженцев, поэтому в их отношении полиция была особенно настойчива.

1940
Читает перед публикой в Цюрихе.
Подтверждение получения шестимесячной стипендии Американской гильдии по защите свободы немецкой культуры.
- В июне/ июле скульптор Феликс Вотруба работает над бюстом писателя.
- июль - переезд в Женеву. Трудности с продлением разрешения на пребывание в Швейцарии.
Марта пишет: «Денежные вопросы решаются с переменным успехом. Женевский комитет внезапно прекращает выплаты, но через несколько дней неожиданно приходят 350 франков от знакомого в Тессине, на которого уже никто не рассчитывал. Так всё и идет до самой его смерти, терзая ему нервы».
Возможно получение визы в Южную Америку, однако Музиль отказывается: «В Южной Америке Стефан Цвейг».

О работе над «Человеком без свойств»: «работал, так сказать, вопреки», однако «получил лишь новые проблемы».
- ноябрь - 60-летний юбилей проходит незамеченным широкой общественностью.

1941
Предчувствия смерти.
Месячный доход семьи Музилей складывается из трех источников (финансирование американскими меценатами, дотации швейцарского комитета и посредничество священника Лежена) и составляет 500 франков в месяц.
Альберт Эйнштейн и др. предпринимают попытки организовать для Музиля стипендию фонда Рокфеллера.
Перечитывает Достоевского.
Последняя квартира: Женева, Chemin de Clochettes I.

(последнее фото писателя)
1942
В письме Клаусу Пинкусу Музиль пишет, что «роман далек от завершения».
- начало апреля. В письме американским меценатам - семье Холл Черч - высказывает надежду вскоре завершить первую половину «заключительного тома».

15 апреля 1942
Утро Музиль по обыкновению  провел за столом, работая над главой «Дыхание летнего дня». Педантично отметил в специальной тетради выкуренную сигарету. После короткой прогулки в саду поднялся наверх, чтобы принять ванную (квартира располагалась на нескольких этажах, однажды в письме Музиль назвал ее "башней").

Смерть в ванной от инсульта. По мнению Марты Музиль, смерть настигла мужа за одним из привычных гимнастических упражнений или раздеванием.

17 апреля 1942 – церемония кремации без священника.
Траурная речь Лежена в присутствии восьми человек.
Лежен цитирует слова Музиля из «Речи о Рильке»:
«Он не был вершиной этого времени, - он был одним из возвышений, по которым через времена проходит судьба духа».

Во "Франкфуртер цайтунг" некролог состоял из двадцати одного слова, швейцарские газеты были немногим щедрее. Впрочем, еще в 1940 году, когда ни одна газета не откликнулась на его 60-летие, Музиль сказал: «Все выглядит так, будто меня уже нет...»
В заметке «Памятники» (она вошла в эссеистскую часть «Прижизненного наследия») есть такие слова: «Почему памятники ставят именно великим людям? Это кажется особенно изощренным коварством. Поскольку в жизни им уже не могут причинить больше вреда, их словно бросают, с мемориальным камнем на шее, в море забвения». Это Музиль сказал и о себе, о том, какой видел посмертную свою судьбу. Он предсказал ее довольно точно.

По традиции семьи Музилей, перед своим отъездом к дочери в Америку Марта развеяла пепел мужа в заброшенных садах неподалеку от Женевы. Урну она бросила в реку Арве с моста Pont de Vessy, где супруги часто совершали прогулки.

В 1943 году в Лозанне Марта опубликовала 462-страничное собрание литературных материалов мужа, включая 20 гранок глав, в 1933 году изъятых из Части III при публикации второго тома, а также черновые варианты незаконченных глав и наброски сюжетного развития романа.
Марта Музиль умерла в 1949 году в Риме, 6 ноября, - в день рождения Роберта Музиля.

источники: 1, 2, 3, 4,
Д. В. Затонский. Роберт Музиль и его роман "Человек без свойств" (предисловие к изданию 1984 года);
предисловия к изданиям
The Confusions of Young Törless;
Diaries: 1899-1941

Friday, May 25, 2012

Обжоры - это люди в стадии личинок/ Thoreau H.D., from Walden

Однажды под вечер, в конце моего первого лета, когда я пошел в поселок взять башмак из починки, меня схватили и посадили в тюрьму за то, что я, как я рассказал об этом в другом месте [Торо имеет в виду свою статью «О гражданском неповиновении» (On Civil Disobedience, 1849)], отказался уплатить налог и признать власть штата, где у сенатских дверей торгуют мужчинами, женщинами и детьми, точно скотом. Я удалился в лес не поэтому. Но куда бы ни отправился человек, люди гонятся за ним и стараются навязать ему свои гнусные порядки и принудить его вступить в их мрачное и нелепое сообщество.

...на закате солнца ужинал черникой и голубикой на холме Фейр-Хэвен и запасался ею на несколько дней. Те, кто покупает ягоды и фрукты, как и те, кто растит их на продажу, не знают их истинного аромата. Узнать его можно лишь одним способом, но к нему прибегают немногие. Если хочешь узнать, как вкусна черника, спроси у пастуха или у перепелки [перефразировка двустишия Гете («Хочешь узнать, где самые спелые вишни? Спроси у мальчишек и у дроздов») из его «Стихотворных наречений» (Sprich Wortlich)]. Кто никогда не собирал черники, тот напрасно думает, что знает ее вкус. До Бостона черника не доходит, она неизвестна там с тех пор, как перестала расти на трех его холмах. Неповторимый аромат и вкус ее исчезают вместе с нежным налетом, который стирается с нее в рыночной повозке, и она превращается в простой фураж.

Только чистые дикие утки прилетают сюда. Природа не имеет ценителей среди людей. Оперение птиц и их пение гармонирует с цветами; но где тот юноша или та девушка, которые составляли бы одно целое с роскошной, вольной красотой природы? Она цветет сама по себе, вдали от городов, где они живут. А еще говорят о небесах! Да вы позорите землю.

Однажды я оказался у самого края радуги, которая заполнила нижние слои воздуха, окрасила траву и листья и ослепила меня, точно я смотрел сквозь цветной хрусталь. В этом озере радужного света я некоторое время купался, как дельфин.

...живя на пруду, я иногда добывал рыбу, чтобы разнообразить свой стол. Я удил из той же потребности, что и первые рыболовы на земле. Доводы гуманности, какие можно было бы привести, казались искусственными и касались больше моей философии, чем чувств. Я говорю сейчас только о рыбной ловле, потому что об охоте давно уже имею другое мнение и продал свое ружье раньше, чем поселился в лесу. Не то чтобы я был менее человечен, чем другие; просто чувства мои не были задеты. Я не испытывал жалости к рыбам и червям. Это вошло в привычку. Что касается охоты, то под конец оправданием для нее стали мои занятия орнитологией, и я якобы выискивал только новых и редких птиц. Но сейчас, должен признаться, я считаю, что есть лучший способ изучения орнитологии. Он требует настолько пристального внимания к повадкам птиц, что уж по одной этой причине я готов обходиться без ружья.

Во всякой животной пище есть нечто крайне нечистое, и я стал понимать, что такое домашняя работа и откуда берется стремление, стоящее стольких трудов, постоянно содержать себя в чистоте и не допускать в доме неприятных запахов и зрелищ. Я был не только джентльменом, которому подаются блюда, но и сам себе мясником, судомойкой и поваром, поэтому я говорю на основании весьма разностороннего опыта. Главным моим возражением против животной пищи была именно нечистота; к тому же, поймав, вычистив, приготовив и съев рыбу, я не чувствовал подлинного насыщения. Она казалась ничтожной, ненужной и не стоящей стольких трудов. Ее вполне можно было бы заменить куском хлеба или несколькими картофелинами, а грязи и хлопот было бы меньше. Как и многие мои современники, я иногда годами почти не употреблял животной пищи, чаю, кофе и т.п. - не столько из-за вредных последствий, сколько потому, что они мало меня привлекали. Отвращение к животной пище не является результатом опыта, а скорее инстинктом. Мне казалось прекраснее вести суровую жизнь, и хотя я по-настоящему не испытал ее, я заходил достаточно далеко, чтобы удовлетворить свое воображение. Мне кажется, что всякий, кто старается сохранить в себе духовные силы или поэтическое чувство, склонен воздерживаться от животной пищи и вообще есть поменьше. Энтомологи отмечают знаменательный факт - я прочел об этом у Керби и Спенса [имеется в виду 4-томный труд Керби и Спенса «Введение в энтомологию» (Kirby Wm., Spence Wm. An Introduction to Entomology. Philadelphia, 1846).]: «некоторые насекомые, достигшие полного развития, хотя и снабжены органами питания, но не пользуются ими»; авторы выводят как «общий закон, что почти все насекомые, достигшие зрелости, едят гораздо меньше, чем их личинки. Прожорливая гусеница, ставшая бабочкой», и «жадная личинка, превратившаяся в муху», довольствуются каплей меда или иной сладкой жидкости. Напоминанием о личинке остается брюшко, расположенное под крыльями бабочки. Это - тот лакомый кусочек, которым она испытывает свою насекомоядную судьбу. Обжоры - это люди в стадии личинок; в этой стадии находятся целые народы, народы без воображения и фантазии, которых выдает их толстое брюхо. Трудно придумать и приготовить такую простую и чистую пищу, которая не оскорбляла бы нашего воображения; но я полагаю, что его следует питать одновременно с телом; обоих надо сажать за один стол. Быть может, это и возможно. Если питаться фруктами в умеренном количестве, нам не придется стыдиться своего аппетита или прерывать ради еды более важные занятия. Но достаточно добавить что-то лишнее к нашему столу, и обед становится отравой. Право же, не стоит питаться обильной и жирной пищей. Большинство людей постеснялось бы своими руками приготовить тот обед, какой ежедневно приготовляют для них другие, будь то животная пища или растительная. Пока это так, мы не можем считать себя цивилизованными; пусть мы леди и джентльмены, но мы недостойны называться истинными людьми. Что тут надо изменить - всем ясно. Ни к чему спрашивать, почему мясо и жир вызывают у нас отвращение. Достаточно того, что оно так. Разве это к чести человека, что он - хищное животное? Правда, он может жить, да и живет, в значительной мере охотой на других животных; но это - жалкая жизнь; в этом можно убедиться, стоит поставить силки на кроликов или забить ягненка; и тот, кто научит человека довольствоваться более невинной и здоровой пищей, может считаться благодетелем человечества. Что бы я ни ел сам, я не сомневаюсь, что человечеству суждено, при его дальнейшем совершенствовании, отказаться от животной пищи, как дикие племена отказались от людоедства, соприкоснувшись с племенами более цивилизованными.

Величайшие достижения обычно ценятся всего меньше. Мы легко начинаем сомневаться в их существовании. Мы скоро о них забываем. Между тем они-то и есть высочайшая реальность. Может быть, человек никогда не сообщает человеку самых поразительных и самых реальных фактов. Истинная жатва каждого моего дня столь же неуловима и неописуема, как краски утренней и вечерней зари. Это - горсть звездной пыли, кусочек радуги, который мне удалось схватить. [в "Дневниках" Торо разъясняет свой необычный способ любоваться пейзажем: повернувшись к пейзажу спиной, он смотрел на него согнувшись и опустив голову между раздвинутых ног]

Если уж опьяняться, то лучше всего воздухом.

«Когда душа не властна над собой, - говорит Цзэн Цзы, - мы смотрим, но не видим, слушаем, но не слышим, едим и не ощущаем вкуса пищи» [Конфуций, комментарий к «Великому Учению», одной из книг конфуцианского четверокнижия]. Кто различает истинный вкус свой пищи, не может быть обжорой; а кто не различает, того не назовешь иначе. Пуританин может съесть корку черного хлеба с той же жадностью, что олдермен - свой черепаховый суп. Не то, что входит в уста, оскверняет человека [Евангелие от Матфея, 15, 11], но аппетит, с каким поглощается пища. Дело не в качестве и не в количестве, а в смаковании пищи, когда человек ест не ради поддержания своей физической и духовной жизни, а только питает червей, которым мы достанемся. Если охотник любит черепах, ондатр и иные дикие лакомства, то знатная леди любит заливное из телячьих ножек или заморские сардины - одно другого стоит. Он ходит за ними на пруд, она - в кладовую. Удивительно, как они могут - и как мы с вами может - жить этой мерзкой, животной жизнью, жить ради того, чтобы есть и пить.

«Уолден, или Жизнь в лесу» 
(Генри Дэвид Торо)

Thursday, May 24, 2012

Следуй влечению своего доброго гения / H. D. Thoreau, Walden: solitude, nature

Я люблю оставлять широкие поля на страницах моей жизни. Иногда летом, после обычного купанья, я с восхода до полудня просиживал у своего залитого солнцем порога, среди сосен, орешника и сумаха, в блаженной задумчивости, в ничем не нарушаемом одиночестве и тишине, а птицы пели вокруг или бесшумно пролетали через мою хижину, пока солнце, заглянув в западное окно, или отдаленный стук колес на дороге не напоминали мне, сколько прошло времени. В такие часы я рос, как растет по ночам кукуруза, и они были полезнее любой физической работы. Эти часы нельзя вычесть из моей жизни, напротив, они были мне дарованы сверх отпущенного срока. Я понял, что разумеют на Востоке под созерцанием, ради которого оставляют работу. Большей частью я не замечал, как течет время. Солнце шло по небу как бы затем, чтобы освещать мой труд; только что было утро - а вот уж и вечер, и ничего памятного не совершено. Я не пел, как поют птицы, я молча улыбался своему неизменному счастью. У воробья, сидевшего на ореховом дереве напротив моих дверей, была своя песенка, а у меня - тихий смешок, приглушенная трель, доносившаяся к нему из моего гнезда. Мои дни не были днями недели, названными по именам языческих богов [в английском языке дни недели названы по именам древнегерманских богов: Тора (Thursday), Водена или Вотана (Wednesday) и др.]; тиканье маятника не рубило и не мельчило их на часы, ибо я жил, как живут индейцы Пури [жители Восточной Бразилии], которые, как говорят, имеют всего одно слово для обозначения вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего дня и различают его значение тем, что указывают назад для «вчера», вперед для «завтра» и вверх для «нынешнего дня».

Если бы мы всегда зарабатывали на жизнь и устраивали ее самым лучшим способом, какой нам известен, мы никогда не знали бы скуки. Следуй влечению своего доброго гения, и он ежечасно будет открывать тебе что-нибудь новое.

Приятным времяпрепровождением была для меня и домашняя работа. Когда загрязнялся пол, я подымался пораньше, выставлял всю свою мебель наружу, прямо на траву, забирая в одну охапку и кровать и постель, лил на пол воду, посыпал его белым песком с пруда и скреб добела; поселяне еще только принимались за завтрак, а у меня утреннее солнце успевало так хорошо высушить дом, что я мог снова в него перебираться, и ничто уже не прерывало моих размышлений. Приятно было видеть на траве все мое домашнее имущество, сваленное в кучу, как у цыган, и мои трехногий столик, с которого я не снимал книг, чернил и перьев, очень хорошо выглядел среди сосен и орешника. Вещи тоже казались довольными, что их вынесли, и не стремились обратно. Мне иногда хотелось натянуть над ними тент и так сидеть. Стоило посмотреть, как все это освещается солнцем и обдувается вольным ветром; домашние вещи выглядят куда интереснее, если их вынести из дому. На ближней ветке сидит птичка, под столом растет сушеница, а вокруг его ножек обвиваются побеги ежевики; на земле - сосновые шишки, каштаны и земляничные листья.

...берег озера оглашается кваканьем лягушек. Это души давних пьяниц и гуляк, доныне нераскаянные, пытаются спеть песню в своих стигийских водах [в греческой мифологии Стикс – река, текущая в Тартаре, т.е. в Аду].

...меня не услаждали ни маслобойка, ни прялка, ни даже посвистыванье чайника или бульканье котелка или детский плач. Человек старых привычек сошел бы с ума или умер с тоски. Даже крысы не скреблись в стенах; я выморил их голодом или, вернее, не приманил с самого начала; у меня водились только белки на крыше и под полом, козодой на коньке крыши, крикливая сойка под окном, заяц или сурок под домом, сова-сипуха или ушастая сова за домом, стая диких гусей или гагара на пруду, а по ночам лаяла лисица. Даже жаворонки и иволги, кроткие гости полей, никогда не залетали на мою вырубку. Во дворе не пел петух и не кудахтали куры. Да и двора не было! - неогороженная Природа лезла прямо на подоконники. Под окнами рос молодой лес, а из погреба прорастали дикий сумах и ежевика; крепкие смолистые сосны со скрипом терлись о кровлю, требуя, чтобы я потеснился, и пускали под дом корни. Когда подымался ветер, он не срывал мне ставен или крышку люка, а ломал или вырывал с корнем сосну за домом, специально мне на дрова. Когда валил снег, он не заносил дорожку к воротам, потому что у меня не было ни ворот, ни дорожки - никакой тропы в цивилизованный мир!

Тот, кто живет среди Природы и сохранил способность чувствовать, не может впасть совсем уж в черную меланхолию.

Конфуций справедливо замечает: «Добродетель не остается покинутой сиротой, у нее непременно найдутся соседи». [Конфуций, Беседы и Суждения]

Я нахожу полезным проводить большую часть времени в одиночестве. Общество, даже самое лучшее, скоро утомляет и отвлекает от серьезных дум. Я люблю оставаться один. Ни с кем так не приятно общаться, как с одиночеством. Мы часто бываем более одиноки среди людей, чем в тиши своих комнат. Когда человек думает или работает, он всегда наедине с собой, где бы он ни находился.

...Живет также по соседству старая дама [имеется в виду Природа], почти никому невидимая; я люблю иной раз побродить в ее душистом саду, собирая лекарственные травы и слушая ее сказки...

Как же мне не ощущать своего родства с землей? Разве сам я не состою отчасти из листьев и растительного перегноя?

Старые, больные и боязливые люди обоего пола и любого возраста больше всего думали о болезни, несчастном случае и смерти; жизнь казалась им полной опасностей, - а какая может быть опасность, если вы о ней не помышляете? Они считали, что разумный человек должен селиться там, где он всегда имеет под рукой доктора Б. [Имеется в виду врач Джозия Бартлетт, более полувека лечивший жителей Конкорда.] Для них поселок был прежде всего оборонительным союзом; они, кажется, и по ягоды не пошли бы, не захватив аптечку. А пока человек жив, _опасность_ умереть имеется всегда, но она тем меньше, чем более полной жизнью он живет. Сидящие рискуют не меньше бегущих.

Древняя поэзия и мифология содержат указания на то, что земледелие было некогда священным занятием, а мы занимаемся им с кощунственной поспешностью и небрежностью и с единственной целью: чтобы усадьбы и урожаи были побольше. У нас нет торжественных церемоний и праздников урожая, которые напоминали бы земледельцу о святости его дела и позволяли выразить благоговейное к нему отношение, - я не считаю такими праздниками наши выставки скота или так называемый День Благодарения. Тут фермера больше всего прельщают премии и выпивка.

Себялюбие, стяжательство и гнусная привычка, от которой никто из нас не свободен, - считать землю прежде всего собственностью или средством накопления - уродуют наши пейзажи, унижают земледельческий труд и обрекают фермера на жалкое прозябание. К Природе он относится, как грабитель.

«Уолден, или Жизнь в лесу»
(Генри Дэвид Торо)

Tuesday, May 22, 2012

Г. Д. Торо: о чтении как благородном духовном упражнении / Thoreau, Walden, about reading

Чтение

Мое уединение больше любого университета благоприятствовало не только размышлениям, но и серьезному чтению, и хотя обычная библиотека была мне недоступна, я, как никогда раньше, ощутил влияние тех обошедших весь мир книг, слова которых писались первоначально на древесной коре, а ныне лишь переписываются время от времени на полотняной бумаге. Как говорит поэт Мир Камар Уддин Маст [Мир Камар Удин Маст – индийский поэт XVIII в]:

«Обозреть все области духовного мира, не сходя с места, - это мне было дано через книги. Опьянеть от одного стакана вина эту отраду я вкусил, когда отведал напитка эзотерических учений».

Хорошее чтение - т.е. чтение подлинно хороших книг в надлежащем духе - благородное дело, требующее от человека больших усилий, чем любое из принятых ныне занятий. Для него нужна такая же подготовка, какую проходили атлеты, всецело посвящавшие себя своей цели. Книги надо читать так же сосредоточенно и неторопливо, как они писались. Умения говорить на языке, на котором они написаны, еще недостаточно, ибо между языком устным и письменным, языком, который мы слышим, и языком, на котором мы читаем, - расстояние немалое. Первый недолговечен, это - звук, речь, говор, нечто животное, чему мы бессознательно, как животные, научаемся от матерей. Второй воплощает зрелость и опыт первого; если первый - язык наших матерей, то второй язык отцов, тщательно отобранные средства выражения, слишком значительные, чтобы просто ловить их на слух; для овладения ими надо родиться заново. В Средние века толпы, умевшие всего лишь _говорить_ по-гречески и по-латыни, не могли, по случайности рождения, _читать_ написанные на этих языках гениальные творения, ибо это был не тот греческий и не та латынь, которые они знали, но утонченный язык литературы. Этот благородный язык Греции и Рима был им незнаком, самые рукописи были для них негодным хламом, и они предпочитали им дешевую современную литературу. Но когда у народов Европы появилась своя, пусть еще грубая, письменность, удовлетворявшая потребностям их развивавшихся литератур, тогда возродилась и ученость, и из глубины веков ученым стали видны сокровища древней культуры. То, чего не могла _слышать_ уличная толпа Рима и Греции, сумели спустя много веков прочесть несколько ученых, и только ученые читают это до сих пор.

Неудивительно, что Александр возил с собой в походы «Илиаду» в драгоценном ларце. Писанное слово - драгоценнейшая из святынь. Из всех произведений искусства это и самое близкое нам, и самое универсальное. Оно ближе всего к жизни.

Творения великих поэтов еще не прочитаны человечеством - ибо читать их умеют лишь великие поэты. [// Сэлинджер!] А массы читают их так же, как они читают по звездам - в лучшем случае, как астрологи, но не астрономы. Большинство людей научаются читать лишь для удобства, как учится считать ради записи расходов и чтобы их не обсчитали. Но о чтении как благородном духовном упражнении они почти не имеют понятия, а между тем только это и есть чтение в высоком смысле слова, - не то, что сладко баюкает нас, усыпляя высокие чувства, а то, к чему приходится тянуться на цыпочках, чему мы посвящаем лучшие часы бодрствования.
...В результате - притупление зрения, застой кровообращения, общее размягчение мозгов и ослабление всех умственных способностей.

Лучшие книги не читаются даже теми, кого считают хорошими читателями.

Для многих людей новая эра в их жизни началась с прочтения той или иной книги.

То, что нам сейчас кажется невыразимым, где-то, может быть, выражено.

«Уолден, или Жизнь в лесу»
(Генри Дэвид Торо)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...